Спи со мной. Кошмары

У каждого решения, как у брошенного в воду камня, есть последствия. Они расходятся кругами, заставляя поверхность реальности рябить, ломая отражение. Что произойдет, если я убью Магнуса Йохансена? Как изменится мой мир и изменится ли? В палату проникают раздражающе громкие крики ворон, но я давно не обращаю на них внимания. Закрываю глаза, концентрируясь на единственном вопросе: что, если я ошибаюсь, и доктор Йохансен — реален, как и все происходящее? Смогу ли я жить, зная, что на моих руках кровь человека, который пытался помочь, когда меня закручивало в воронку собственного безумия? Магнус Йохансен совсем не похож на Асафа. Мои предположения строятся исключительно на том, что и персонал клиники, и Ян постоянно на него ссылаются. Рассуждать, исходя из этого — странно, но у меня нет других вариантов. Настоящий из нас двоих — либо он, либо я. Я выбираю себя. Нужно перестать сомневаться. Нужно следовать плану. Усмехаюсь, не открывая глаза. Я собираюсь лишить человека жизни — вот и весь план. Бинго. Впрочем, в условиях психиатрической лечебницы задача многократно усложняется. Закусываю губу. Следует убедить доктора Йохансена, что я поверила в поставленный диагноз и смирилась. В голове проносится воспоминание о помолвке с Яном — такое яркое, будто мы были на Мальдивах вчера, а не сон назад. Массирую виски. Даже здоровая женщина на моем месте охотно инсценировала бы сумасшествие, сопровождайся оно предложением руки и сердца от Яна Свенссена. Точно. С этого и стоит начать. Нажимаю на кнопку вызова медсестры, и когда в палате появляется улыбающаяся Бьянка, торопливо прошу, боясь передумать: — Я могу позвонить жениху? Все вокруг упорно пытаются доказать мне, что я выхожу замуж за самого популярного певца Европы. Пожалуй, этим можно воспользоваться. Буду изображать счастливую невесту, если это поможет усыпить бдительность моих надзирателей. — Разумеется! — Хлопает в ладоши Бьянка. — Два влюбленных сердца должны воссоединиться! Следуйте за мной. Хмыкаю, когда она отворачивается. Еще немного, и меня стошнит от приторно-сладкой вечной любви, которой в этой извращенной реальности пропитаны наши с Яном отношения. Снова пройдя по извилистым коридорам, мы выходим в большой зал, и на секунду я недоверчиво замираю. Идиллический мир Лиер Сикехус хоть сейчас можно изображать на рекламных брошюрах: две старушки в обитых цветочным бархатом креслах читают книги, парень лет семнадцати смотрит кулинарное шоу по кабельному, пожилой мужчина играет в шахматы с девушкой чуть старше меня. Не психиатрическая клиника, а санаторий. В следующую секунду одна из старушек вскакивает и со скоростью, которой невозможно угадать в хрупком теле, подбегает к нам. Она трясет зажатым в руках романом и заговорщицки шепчет, глядя мне в глаза: «Это не Альбинос, Альбинос не виноват!» Хм, кажется, я поспешила с выводами. Старушка не выглядит агрессивной, но на всякий случай я делаю шаг назад. Кто знает, чего от нее можно ожидать… — Да, Эмили, вы совершенно правы, спасибо, что поделились с нами. Я помогу вам вернуться, чтобы вы смогли прочитать новую главу и узнать, что произошло дальше, — ласково говорит Бьянка и, взяв старушку под локоть, провожает обратно к креслу. — Альбинос ничего не сделал, запомни! — бормочет, оглядываясь, старушка, но вскоре успокаивается и опять погружается в чтение. — Что это за место? — Я осматриваю зал, невольно задерживаясь взглядом на своей случайной собеседнице. — Комната отдыха, где пациенты смотрят телевизор, разговаривают, играют в настольные игры, — поясняет Бьянка, протягивая мне телефонную трубку, шнур от которой тянется к прикрепленному на стене допотопному аппарату. — Когда почувствуете себя лучше, тоже сможете приходить сюда. По мнению доктора Йохансена, общение с другими пациентами благотворно влияет на процесс выздоровления. «Нет уж, спасибо, обойдусь», — думаю я про себя, но вслух ничего не говорю. Придется играть роль, которая мне досталась, пусть я и не просила о ней режиссера. Прижимаю трубку к уху и набираю номер. Только услышав гудки, осознаю, что помню телефон Яна наизусть, и мне даже не понадобилось спрашивать его у Бьянки. Неужели та, другая я, настолько его любит, что цифры отпечатались на подкорке? Это кажется настолько диким, что я едва сдерживаю нервный смех. — Алло? Неожиданно отвечает Ян, и на мгновение я теряюсь. Как бы начала разговор неизвестная мне Ли? Откашливаюсь и выдаю на одном дыхании: — Привет, любимый! Я очень соскучилась. Как ты? Отвратительно. Мерзко. Фальшиво до тошноты. Не могу представить, в каком состоянии я должна находиться, чтобы приветствовать Яна Свенссена так приторно, словно мы репетируем сцену из дешевой мыльной оперы. — Лелия! — обрадованно восклицает Ян на том конце провода, и меня передергивает, когда я слышу свое полное имя, произнесенное его голосом. — Здорово, что ты позвонила! У меня все хорошо, пишу новую песню. Как ты себя чувствуешь? — Эм… Заминка длится всего секунду, а дальше я уверенно говорю, отметив боковым зрением, что Бьянка слышит мои слова: — Спасибо, намного лучше. Жду не дождусь, когда доктор Йохансен меня выпишет, и мы отпразднуем это вдвоем на каком-нибудь чудесном тропическом острове. Как в тот день, помнишь? Спокойно, Ли, самое сложное позади. Осталось лишь поболтать минут пять ни о чем, и можно сворачивать комедию, которую я разыграла для единственного зрителя. Как назло, время тянется медленно. Ян продолжает признаваться в любви и расспрашивать о разной ерунде, а я неестественно смеюсь в трубку, стараясь сохранить самообладание. Когда мы наконец прощаемся, я выдыхаю с явным облегчением. Вновь повернувшаяся ко мне Бьянка уточняет: — Лелия, все в порядке? — Конечно! — спешу заверить ее я. — От сердца отлегло, стоило поговорить с любимым. — Вот и славно! — Очередная лучезарная улыбка озаряет лицо итальянки, и я жалею, что ее не подсвечивают софиты. Женщина, созданная для того, чтобы блистать на сцене. Поправив собранные все в тот же пучок волосы, Бьянка добавляет. — Раз вы стремитесь вернуться к нормальной жизни и общаться с близкими, я не имею права и дальше откладывать главный сюрприз! — Какой? — взволнованно спрашиваю я. Мне становится страшно, что из-за угла выйдет Зейн в образе отпросившегося на обед офисного менеджера, назовет меня сестрой и по-братски поцелует в макушку. Это было бы вполне в духе происходящего со мной абсурда, однако не уверена, что моя психика это выдержит. Я невозможно скучаю по Зейну, но, пожалуйста, пусть это будет не он! — Ваша мама здесь, ждет в палате. Хотите с ней увидеться? Боги услышали мои молитвы, но я не была готова к тому, что приступить ко второму пункту плана под названием «Показное смирение с печальной участью» придется так скоро. Прячу обреченность за натянутой улыбкой, думая о том, что чем быстрее пытка начнется, тем быстрее закончится. — Что за прекрасная новость! Мне не терпится ее обнять! Высказанное желание сбывается скорее, чем я рассчитывала. Дверь палаты открывается, и мама бросается мне на шею — красивая, как и всегда, с заплетенными в косу волосами, цветными браслетами на запястьях и эзотерическими талисманами на груди. — Детка! Ты пришла в себя! Похоже, и в этой реальности она гадает на Таро, медитирует и познает дзен. Чудненько. С такой мамой я хотя бы умею разговаривать. Было бы куда хуже, прими она обличье строгой школьной учительницы или старшей медсестры Лиер Сикехус. Стоит представить это, и по коже бегут мурашки. Не думала, что однажды скажу это, но я рада, что вакантное место помощницы доктора Йохансена занято Бьянкой. — Привет, мам. — Я тепло приветствую ее. Забавно, ведь мне даже не приходится притворяться — из всех, кто окружает меня в этом кошмаре, она похожа на свой прототип больше остальных, и это самое странное. Настоящая мама увлеклась магией и предсказаниями после исчезновения отца. Вернее, после того, как его похитил Асаф. Что же произошло с ней в этой псевдо-реальности, где Асафа не существует, а значит, он не мог влезть в жизнь нашей семьи и разрушить ее? Стараясь не выбиваться из роли, целую маму в ответ, а затем сажусь на кресло и с любопытством смотрю на нее. Идеальное сходство с оригиналом. Продумана каждая мелочь, но одно отличие я все же нахожу: вместо россыпи изумрудов на обручальном кольце — лаконичный золотой ободок. — Лелия, как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спрашивает она, и я морщусь, услышав этот вопрос второй раз за день. — Великолепно! Думаю, предложенная доктором Йохансеном схема лечения пойдет мне на пользу. С каждым днем я все ближе к тому, чтобы справиться с иллюзиями, — двусмысленно отвечаю я, пытаясь выдержать доброжелательный тон и не сбиться на истеричный хохот. Мама берет меня за руку и улыбается. — Ты сможешь. Ты всегда могла, всегда была сильнее. Если бы не ты, я бы не пережила смерть твоего отца, поэтому теперь моя очередь помогать. Я раскладывала карты, и они ясно показали: мы победим болезнь, объединившись. Мы победим ее вместе. Пропускаю мимо ушей опостылевшую чушь про выздоровление, и в шоке смотрю на маму. — Смерть отца? — Ах, детка, ты не помнишь? — Видно, что ей тяжело говорить об этом. — Меня предупреждали о частичной амнезии, но я не думала… Я не думала, что ты забыла о нем. О том, что его не стало. Каждое слово бьет по барабанным перепонкам молотком. «Забыла». «Его». «Не стало». Когда эхо последней фразы затихает в сознании, я проваливаюсь в галлюцинацию — пугающе похожую на воспоминание.

***

Мама кричит, и чужие голоса говорят ей что-то. Несмотря на позднюю ночь, во всем доме включен свет. Тру заспанные глаза, а потом прижимаю к груди Пушистика. Мохнатые заячьи уши щекочут нос, и я чихаю. Издалека выглядываю в приоткрытую дверь: при свете фонаря тени растягиваются, превращаясь в чудовищных безликих великанов, и я отшатываюсь, но потом понимаю, что бояться нечего — улица пуста, не считая большого грузовика. Я не понимаю, что происходит. Не понимаю, откуда на асфальте кровь, зачем приехали машины скорой помощи, и кто эти люди, которые удерживают вырывающуюся и воющую от горя маму. — Это не он! Слышите, это не он! Дайте мне опознать тело, и я докажу вам, что это не он! Я не знаю, о чем она говорит, но по телу прокатывается волна страха. Будто со стороны я слышу собственный голос, который зовет маму, чувствую текущие по щекам слезы. Почему-то в этот момент я отчетливо осознаю: жизнь не будет прежней. Жизнь изменилась до неузнаваемости. Мужчина в форме полицейского поворачивается к маме: — Прошу вас, успокойтесь, вы пугаете ребенка. Мама оглядывается и сникает, заметив меня. Она замолкает, и пространство заполняет напряженная тишина — еще более невыносимая, чем полные отчаяния крики. — Лелия, дорогая, иди ко мне, — мама подзывает меня, а когда я подхожу, обнимает и гладит по волосам, содрогаясь от беззвучных рыданий. — Моя малышка, ты — все, что у меня осталось… — Мама, тебе плохо? — Я поднимаю голову к ее бледному лицу, и она измученно улыбается в ответ. — Не переживай, детка, все наладится… — шепчет мама, и мне вдруг становится нечем дышать. Я ощущаю страх, потому что знаю — произошло что-то ужасное. Необратимое. Мама просто не говорит. Тревога усиливается, сердцебиение учащается, ноги дрожат. — Лелия, что с тобой?! — восклицает мама. — Врачи! Кто-нибудь, помогите! Пульс стучит в висках. Кислород заканчивается до того, как я успеваю вдохнуть. Цепляюсь за мамину юбку и падаю на пол. Пальцы разжимаются, Пушистик выскальзывает из рук. Окружающий мир проваливается в пустоту. Мне рассказывали о том, что такое смерть, когда у соседской девочки погиб, заразившись бешенством, щенок, но я не думала, что смерть — это так. Цветные пятна под вздрагивающими веками, непрекращающиеся судороги. Мама, я умираю? Женщина в белом халате подбегает и обхватывает мое лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. — Лелия, так тебя зовут? Лелия, послушай внимательно. Тебе ничего не грозит. Твоя мама рядом. Дыши. Давай, сделай глубокий вдох… — Она выглядит такой уверенной, такой спокойной, что страх отступает, открывая доступ к легким. — Молодец, а сейчас выдохни, и вдохни снова… Умница, у тебя отлично получается. Второй раз паническая атака случается со мной на похоронах. Лучший друг папы негромко разговаривает с незнакомым мне мужчиной, и я случайно различаю несколько фраз: «Подумать только, он переходил улицу, а водитель грузовика не заметил его на дороге. До сих пор не могу поверить, что Саида больше нет… Нора разбита, не представляю, сколько времени ей понадобится, чтобы прийти в себя… Лелии только шесть, она пока не осознает до конца, что потеряла отца. Жаль крошку, она так его любила…» Страх выжигает воздух раньше, чем я успеваю что-то сделать, и вот уже мама сжимает меня в объятиях, пока паника скручивает внутренности. Все заканчивается внезапно. Я обмякаю в ее руках, обессилено сверля взглядом одну точку — открытый гроб, в котором лежит папа. «Она пока не осознает до конца, что потеряла отца». Боль бьет по позвонкам, закручивается в жгут, взрывает темечко. Папа не вернется? «Бедняжка», — доносится откуда-то со стороны, и неконтролируемые слезы перерастают в сопровождающиеся всхлипами рыдания. Десять минут, полчаса, час — я не знаю, сколько проходит времени, но мама не отпускает меня, а когда я замираю, неожиданно произносит: — Лелия, это последняя возможность проститься с папой, сказать ему все, что хочешь. Она подводит меня к гробу, и я вижу папу. Он такой же — и другой. Восковое лицо с опущенными веками не имеет ничего общего с человеком, который пел мне колыбельные, учил читать, дарил игрушки, рассказывал невероятные истории о пересекающих пустыню караванах. Это маска. Папы здесь нет, однако я все равно послушно беру его холодную руку, провожу пальцем по гладкому ободку обручального кольца и бормочу — тихо, чтобы никто не услышал: — Папа, папа, я знаю, что ты в другом месте. Наверное, там лучше и есть бесплатное мороженое, а мультфильмы можно смотреть без перерыва — хоть целый день. Папа, я найду тебя, главное, не забывай обо мне. Я Лелия. Ле-ли-я. Твоя дочка. Я люблю тебя, папа, я очень люблю тебя… Когда слова тонут в слезах, мама кладет руки мне на плечи и аккуратно провожает к дивану. Она вытирает мои слезы и грустно улыбается: — Папа гордился бы тобой, Лелия. И я горжусь. Ты — наш смысл, наше сокровище. Тебя ждет удивительная жизнь…

***

Сознание возвращается постепенно. Сознание переносит меня в белые стены палаты Лиер Сикехус и, приоткрыв глаза, я ловлю встревоженный мамин взгляд. — Детка, ты не реагировала ни на что полминуты. Я уже собиралась звать Бьянку, но, к счастью, ты очнулась. — Не скрывает облегчения она. — Не надо никого звать, мам. Такое иногда бывает, когда я вспоминаю что-то… — устало объясняю я. Мама смотрит на меня с надеждой. — К тебе вернулась память? — Да… — немного помолчав, отвечаю я. — День, когда папы не стало… Похороны. Мама, мне так жаль. Я тянусь к ней, и она обнимает меня, как тогда, в детстве. Я вновь чувствую себя ее маленькой девочкой, которая точно знает — все будет хорошо, если мама пообещала. Нет ничего, что мы не смогли бы решить. За двадцать лет нам пришлось пройти через многое, но благодаря любви и уверенности друг в друге, мы преодолели все невзгоды. Мы справились со смертью отца и справимся с моей болезнью. Как и сказала мама, вместе. Блядь. Холодный пот прошибает меня, вырывая стон. Дерьмо собачье. Не-е-ет, только не это. Я отстраняюсь от мамы и закрываю лицо руками. Кошмару удалось затянуть меня так глубоко, что я поверила в его реальность. Я поверила в смерть отца и в то, что это со мной что-то не так, а не с этим гребаным миром. Необходимо срочно начать действовать, или я слечу с катушек по-настоящему. Лихорадочно пролистываю в голове все, что можно использовать как оружие против доктора Йохансена. В столовой есть вилки и ножи, но после каждого приема пищи их пересчитывают, а меня тщательно осматривают. Вариант с тем, чтобы вынести столовые приборы после ужина, отметается. Зеркала? В клинике нет ни одного — ни в палате, ни в туалете. Пациенты могут разбить их и поранить себя или медперсонал, так что эта идея тоже отпадает. А жаль… Из всего, о чем я подумала в первую очередь, острый осколок кажется наилучшим решением. — Ты побледнела. — Мама проводит пальцами по моей щеке. — В палате не хватает свежего воздуха. Я могу открыть окно. Хочешь? Вдруг меня осеняет. Надежда маяком вспыхивает в сознании, и я с трудом сдерживаю радостную улыбку. Вот он, мой шанс. Изображая слабость и недомогание, киваю. Мама отходит к окну, и пока она пробует разобраться с механизмом, я тянусь к ее сумочке. Для того, чтобы раздобыть осколок, подойдет и карманное зеркальце. Наверняка мама захватила его с собой. — Не получается… — расстроено говорит она, оборачиваясь ко мне. Я отдергиваю руку от сумочки в последний момент. И не получится — окна в клинике закрыты почти всегда, для регуляции температуры используется кондиционер. Открыть окно можно лишь специальным ключом, который носит с собой старшая медсестра, но маме об этом знать необязательно. — Пожалуйста, попробуй еще… — прошу я слабым голосом, простонав для убедительности. Мама поворачивается к окну, а я возвращаюсь к своему занятию. Помада, кошелек, кредитки, ключи от машины, деревянный амулет в форме рысьей головы, четки. Все, кроме зеркальца. Проклятье! Наверняка забрали во время стандартной процедуры осмотра посетителей. Откидываюсь на подушки. И что теперь? Мама беспомощно разводит руками, и я с иронией думаю о том, что она, сама того не подозревая, только что ответила на мой немой вопрос. — Все нормально, мам, я вызову старшую медсестру. Она сразу же предлагает сходить к Бьянке и попросить о помощи, но я отмахиваюсь. На сегодня лимит дочерней любви к иллюзорной маме исчерпан. — Оставь меня, — говорю я, глядя в стену. Замечаю на ее лице боль, которую вызвали мои слова, но собственных эмоциональных ресурсов хватает только на то, чтобы не заорать, выплескивая накопившуюся безысходность. Когда мама уходит, я опять прокручиваю в голове воспоминание о смерти отца — такое же логичное и правдоподобное, как и все остальные. Однако что-то не дает мне покоя. Кольцо! Держащая руку отца шестилетняя-не-я не увидела на его пальце знакомого перстня с огромным изумрудом. Камней не было и на обручальном кольце мамы. Судя по всему, в этой реальности никаких джиннов нет. Занятно… Если допустить, что доктор Йохансен прав, и образы отсюда перенеслись в фантастичные сумбурные сны, откуда в моей голове информация о перстнях и желаниях? Замок щелкает, и в палату входит Бьянка со стаканом воды. — Лелия, ваша мама рассказала, что память частично вернулась. Это замечательная новость! — Она ставит стакан на тумбочку и садится рядом. — Мы определенно наблюдаем прогресс. Если вы продолжите следовать протоколу лечения доктора Йохансена, то сможете выписаться через несколько недель. — Угу… — нечленораздельно буркаю я, мечтая о том, чтобы она наконец завершила тираду о выздоровлении и ушла. Как бы не так. — Вы готовы к сеансу психотерапии? Учитывая уникальность вашего случая, его проведет лично доктор Йохансен. «Пусть доктор Йохансен горит в аду», — хочется ответить мне, но я молчу. Агрессия ни к чему не приведет. Выскажу то, о чем думаю — и вновь окажусь в тисках санитаров с иглой в руке. Это не выход. Не может быть, чтобы в этом мире не было ни одной бреши, ни одной возможности повлиять на происходящее. Я что-то упускаю. Давай, Ли, думай, думай, думай! Решение приходит внезапно. Кабинет доктора Йохансена. Книжный шкаф, небольшой диванчик, стол, рамка с фотографией на столе. Красивая резная рамка. Тяжелая металлическая рамка. Рамка, идеально подходящая для того, чтобы раскроить кому-то череп. Все, что требуется — отвлечь Магнуса Йохансена на пару секунд, а когда он повернется спиной, ударить железным углом по затылку. Если понадобится — повторить, продолжая бить, пока сердце главного врача не остановится, и я не проснусь. Превосходный план. Ужасный план. Чувствую себя хладнокровно продумывающим убийство монстром. Разве сейчас я чем-то отличаюсь от Асафа, который не гнушался насилием ради достижения цели? Но я делаю это не по своей воле. Я делаю это, чтобы выжить. Пристально смотрю на Бьянку и улыбаюсь, вкладывая в улыбку все фальшивое дружелюбие, на какое способна: — Изумительная идея! Уверена, сеанс психотерапии с доктором Йохансеном — это именно то, что гарантированно сможет мне помочь.