Спи со мной. Кошмары

Доктор Йохансен назначает сеанс психотерапии на вечер среды, и я с трудом скрываю разочарование — ожидание выматывает. За несколько дней воображение успевает нарисовать сотни вариантов того, чем закончится попытка покушения на главного врача. При этом его труп в луже крови — самая оптимистичная картина. Если, конечно, после этого кошмар рассеется. О том, что произойдет в противном случае, я стараюсь не думать. В среду после завтрака мандраж настолько усиливается, что ни книги, ни воспоминания о «моей» реальности не могут отвлечь от мыслей о грядущем убийстве. Для того, чтобы сменить обстановку и успокоиться, прошу Бьянку отвести меня в комнату отдыха — сейчас даже компания несуществующих пациентов психбольницы кажется желаннее, чем вынужденное одиночество. Довольная медсестра ведет меня по коридорам, попутно рассказывая, чем можно заняться вне стен палаты: — Шахматы, шашки, классические и современные романы, телевизионные передачи, настольные игры — каждый сам выбирает, что ему по душе. «Мне по душе разбить голову доктору Йохансену, но вряд ли, дорогая Бьянка, это то, что вы хотите услышать». Старушки, которая норовила пообщаться со мной в прошлый раз, нет. Телевизор выключен и, чтобы оградить себя от чересчур назойливого внимания, я тянусь за пультом. Посмотрим, что портит умы поколения в этом мире. Миграция черных стрижей из области гнездования. Конкурс красоты среди юристов. Инвестирование для чайников. Как приготовить рождественскую индейку без яблок. М-да, действительно животрепещущий вопрос. Награждение победителей музыкальной премии года. Инструкция по выживанию в дикой природе. Уроки французского для начинающих. Пошаговый мастер-класс по технике макраме. Работающие способы бросить курить. Черно-белый вестерн. Я уже собираюсь переключить на другой канал, как замечаю знакомое лицо. Застываю перед экраном. Полный бред… Придвигаюсь ближе, забывая дышать. — Твою мать… Из телевизора, хмуро поправляя белую ковбойскую шляпу, на меня смотрит Зейн. Гнусавый голос за кадром объявляет: «В тот год лето в Монтане выдалось особенно засушливым. Прогретый до сорока градусов воздух застревал в легких, а стада горных антилоп почти не встречались на равнинах — словно животные ушли с пастбищ в поисках благодатной тени». Зейн сплевывает и вытирает со лба испарину. От прикрепленной к потертой жилетке сияющей звезды отражается солнце. Серьезно?! «В такую жару хотелось только спать или пить пиво в салуне, — продолжает невидимый диктор, — но бравый шериф был готов мужественно защищать город. Ему доложили, что самый разыскиваемый бандит Дикого Запада и его злейший враг, Черный Кольт, приедет сегодня, чтобы свести с ним счеты. С ним, а значит, с законом». — Он похитил невинную девицу, юную дочь фермера, — говорит Зейн, глядя в камеру. — Ту, что забрала мое сердце. Я спасу ее от Черного Кольта и попрошу выйти за меня. Раздается музыка, под которую в вестернах хорошие парни вступают в схватку с плохими. Появившиеся в середине экрана черные буквы с характерными завитушками складываются во фразу «Шериф Зейн на страже Дикого Запада. 38 серия». У меня вырывается пара крепких ругательств, и сидящий рядом пациент с книгой об отличиях тюленей и морских котиков бросает в мою сторону осуждающий взгляд. Тише, Ли. Как завещали великие, шоу должно продолжаться. Не хватало, чтобы кто-то из присутствующих пожаловался старшей медсестре и меня отправили обратно в палату. «Черный Кольт был известен как жестокий и беспринципный убийца, который не гнушался ничем ради добычи. В этот раз он бросил вызов самому шерифу Зейну, покусившись на его возлюбленную. Однако он не знал, с кем связался. Никто не смел нарушать закон в штате, за порядок в котором отвечал шериф Зейн. Никто не смел угрожать его невесте». Придвигаюсь ближе и жадно смотрю в телевизор. Поигрывая винтовкой, Зейн уверенной походкой выходит в центр пыльной улицы. Окинув взглядом бордель, из которого на него с восхищением глядят встревоженные проститутки, он присматривается к церкви, а потом кричит: — Выходи, Черный Кольт! Твоя песенка спета! Деревянная дверь со скрипом открывается. Я вижу носок ботинка и зажатый в руке кольт. Гнусавый диктор услужливо нагнетает обстановку: «Оба знали, что это финальная схватка, живым из которой выйдет лишь один. Оставался последний вопрос: кто встретит завтрашний день на коне — благородный шериф Зейн или ужасный Черный Кольт…» — Шериф Зейн победит, — вдруг бросает, оторвавшись от книги, пациент с наглядным пособием про анатомические особенности ластоногих. — Откуда такая уверенность? — машинально уточняю я, не отрываясь от сериала. Пациент пожимает плечами. — Проще простого. Шериф Зейн — гроза бандитов Дикого Запада. Он тридцать семь раз побеждал укрывающихся от наказания преступников и сделает это в тридцать восьмой в этой серии. Истошный женский вопль привлекает наше внимание к происходящему на экране. Лицо Черного Кольта по-прежнему скрыто под глубоко надвинутой на лоб шляпой, зато очень хорошо видно стоящую слева от него заложницу — затянутую в тугой корсет кудрявую блондинку с пошло надутыми губами и перехваченными веревкой запястьями. Проходит пара секунд, прежде чем я узнаю в ней Эву. — Абсурд! — оправившись от первого шока, негромко произношу я. — Шериф Зейн! — вопит, как резаная, Эва. — Красавица! — влюбленно шепчет мой сосед по несчастью. Поворачиваюсь к нему с недовольным видом, однако он не отводит взгляд. Наоборот, изо всех сил выпячивает грудь и с гордостью поясняет: — Ни на одном ранчо не было девушки прекраснее и невиннее Крошки Эвы! Не знаю, что именно смешит меня больше — предположение о невинности вульгарной блондинки с вываливающейся из декольте грудью, или ее имя. «Крошка Эва». Подумать только! Лет в тринадцать я пересмотрела десятки вестернов, но ни в одном не слышала более идиотского прозвища. — Ах, шериф Зейн! — Всхлипывает, округлив оленьи глаза Эва. — Прошу, спасите меня! Сжав зубы, Зейн делает пару шагов навстречу, но останавливается, услышав не предвещающий ничего хорошего голос: — Не так быстро. Прижав револьвер к спине Эвы, Черный Кольт приподнимает шляпу, и я узнаю в нем Асафа. На лице расплывается идиотская улыбка. С каждым часом все веселее, и я практически не удивляюсь набирающему обороты бреду… — Пришло время решить, кто настоящий хозяин этого города, — угрожающе нахмурившись, цедит Асаф. Асаф, потому что воспринимать его в качестве Черного Кольта я решительно отказываюсь — если приму и это, то вскоре точно сознательно распишусь в собственном безумии. Взвыв в очередной раз, Эва падает в обморок, аккуратно опускаясь на землю. Это выглядит настолько неестественно, что я неосознанно жду, когда она поправит волосы и устроится поудобнее в ожидании спасения. Асаф оставляет ее лежать в пыли и развязной походкой направляется к Зейну. Голос за кадром мрачнеет: «Каждый в выгоревших прериях замер, не зная, чего ожидать. Даже лошади беспокойно ржали и постукивали копытами, предчувствуя перестрелку. Но исход этой битвы был предопределен в тот момент, когда Черный Кольт похитил самое главное, что было у шерифа Зейна — Крошку Эву». Камера фокусируется на украшенных шпорами сапогах Зейна, затем поднимается выше. Мгновение, и палец нажимает на курок. Выпущенная Зейном пуля насквозь прошивает шляпу Асафа, но тот не остается в долгу и серией быстрых выстрелов в ноги заставляет «шерифа» пританцовывать на фоне играющих в покер ковбоев и визжащих в окнах борделя проституток. В конце концов Зейну удается отскочить за угол фермы. Перезарядив револьвер, он с новыми силами бросается в бой, посылая в сторону Асафа три пули подряд. Одна достигает цели, и платок на шее раненого пропитывается кровью. Держась за правое плечо Асаф берет на прицел Эву и резко свистит. На его зов откликается гарцующий вороной жеребец. — Зорро по-американски, — бормочу я и морщусь. Клише на клише. С резвостью, небывалой для того, в чьем теле застряла пуля, Асаф вскакивает в седло. Обернувшись на секунду, он буравит Зейна злым взглядом: — Мы еще встретимся, шериф. Быстрее, чем ты думаешь. Пришпорив коня, Асаф исчезает в пустыне под аплодисменты счастливых шлюх. Сняв шляпу, Зейн подходит к Эве и та, как по волшебству, распахивает глаза и тянет к нему дрожащие руки: — Шериф Зейн! Зейн, мой Зейн, тот самый Зейн, с которым мы делили сны и постель, опускается на колени перед пышногрудой Эвой-дочерью-фермера и с нежностью проводит пальцами по ее щеке: — Крошка Эва, ты жива! Я не могу опять потерять тебя. Скажи, ты выйдешь за меня? Эва краснеет от напряжения, пытаясь выдавить слезу счастья, но у нее ничего не выходит. Я невольно качаю головой, и в этот момент она смотрит куда-то за спину Зейна. Видимо, получив распоряжение режиссера, Эва бодро восклицает: — Да! Да, шериф Зейн! Я очень долго этого ждала! Я стану твоей женой и рожу много ребятишек, похожих на отца-героя, как две капли воды! Она бросается на шею к Зейну и страстно его целует, видимо, планируя зачать первого из обещанных детей тут же, у входа в салун. Зейн не теряется и прижимает ее к себе так сильно, что грудь Эвы едва не вываливается из корсета. Наконец прервав поцелуй, он поворачивается в камеру и заученно говорит, блистая голливудской улыбкой: — Настоящая любовь не умрет, пока шериф Зейн стоит на страже Дикого Запада! Осточертевший голос за кадром подытоживает: «Шериф Зейн вновь справился с Черным Кольтом и спас невинных от страшной смерти! Без сомнения, о его доблести и отваге скоро узнают далеко за пределами Монтаны. Шериф Зейн — наш герой!» «Шериф Зейн — наш герой!» — подпевают проститутки и начинают танцевать канкан в честь победителя. Я думала, кошмар — это психушка, в которой мне не повезло проснуться, однако теперь понимаю: кошмар — это Зейн, Асаф и Эва в дешевых декорациях черно-белого вестерна. Картинку с улыбающимся Зейном и вцепившейся в него Эвой перекрывают бегущие титры, и я выключаю телевизор. Хватит на сегодня. — Понравилось? — радостно спрашивает читавший про тюленей пациент. — Отвратительно, — честно отвечаю я. — Ничего хуже в жизни не видела. Пациент обиженно отворачивается, пробурчав напоследок: — Ты злая. Шериф Зейн никогда бы тебя не полюбил. «А вот с этим я бы поспорила», — думаю я, с тоской вспоминая, как целовал меня Зейн той ночью на лодке, как звал уехать с ним в Италию, но ничего не говорю вслух. Пора выбираться из кошмара.

***

Тик-так. Тик-так. Тик-так. Настенные часы отбивают ритм, дробя тишину между мной и Магнусом Йохансеном на короткие отрезки времени. Тик — пойманная в тиски стрелок секунда. Так — захлопнувшийся в циферблате капкан. — Лелия… — вкрадчиво произносит доктор Йохансен. — Я много думал о вашей ситуации и о причинах, которые могли спровоцировать делирий. В данный момент я склоняюсь к тому, что во многом негативное влияние на вашу психику оказала смерть отца. Травма, которая наложилась после, сыграла роль запустившего череду галлюцинаций катализатора. Поэтому, если вы не возражаете, мне бы хотелось обсудить вашего отца. Удар под дых. «Возражаю», — хочется заорать мне, схватить рамку с фотографией и незамедлительно кинуться на главного врача. Не выдать реакцию, которую вызвали во мне его слова, стоит колоссальных усилий. Не время… Слишком рано. Давай, Ли, соберись. Успокойся. Выдохни. Надо убедить Магнуса Йохансена в том, что я ему доверяю. — Что вы хотите знать? — спрашиваю, откинувшись в кресле. Все внутри замирает. Что, если он попробует выпытать, было ли у отца кольцо, и где оно спрятано? В этом случае станет очевидно, что за выхолощенной маской серьезного образованного норвежца прячется убийца, следивший за мной на рынке в Марокко и на концерте в клубе. Асаф. — Расскажите, о чем вы вспоминаете в первую очередь, думая об отце? Что приходит в голову? Возможно, чей-то день рождения или другой семейный праздник? Дорога в школу? Помощь с уроками? Совместное путешествие? Странно. Вопрос доктора Йохансена намного невиннее, чем я ожидала, и память послушно подсовывает ответ, который вырывается раньше, чем я успеваю понять, не опасно ли говорить об этом: — Летний день, когда мы всей семьей поехали в отпуск на море. Отец гулял со мной по пляжу, а мама ждала нас и плела для меня браслет из цветных нитей. — Отлично! — Воодушевляется доктор Йохансен. — Что еще вы помните? Запахи, звуки, эмоции, которые испытывали? Внимательно на него смотрю. Неужели с помощью этих вопросов он пытается что-то выведать? Непохоже. Так или иначе следует подыграть. Можно придумать историю о том, как отец учил меня плавать или катал на катамаране, но не уверена, что она будет звучать правдоподобно. Или же я могу рассказать правду, снова прожив лето, которое не вернуть. Вряд ли информация о моем детстве представляет серьезную ценность для Асафа, а отвлекать его внимание в любом случае надо… пока не подвернется шанс воплотить придуманный план в жизнь. И я решаю поделиться тем далеким днем, который остался навсегда запечатлен на выцветшей фотографии. — Было очень жарко. Я шла по берегу… Ноги утопали попеременно то в песке, то в набегающих волнах. Отец держал меня за руку, а я смеялась, подпрыгивая каждый раз, когда вода касалась щиколоток. — Калейдоскоп ярких кадров проносится перед глазами. Я чувствую даже тепло руки, сжимающей мою ладонь. Папиной руки. — Воздух был влажный и соленый настолько, что я ощущала соль на губах… Неосознанно провожу языком по губам, будто возможно перенестись в прошлое, зажмуриться от неожиданного привкуса моря сейчас, двадцать лет спустя, и вновь встать на побережье — лицом к горизонту, спиной к будущему, которого я не смогла избежать ни в одной из двух реальностей. Невыносимо. — Продолжайте. — Подбадривает меня Магнус Йохансен, и я снова возвращаюсь мыслями в тот день. — Пахло кремом от загара, которым мама намазала мои плечи, лежащими в больших плетеных корзинах апельсинами, солнцем… Если можно назвать так запах согретой солнечными лучами кожи. — Потрясающе! У вас очень образное мышление, — с восхищением замечает тот, кого я собираюсь убить, и по телу прокатывается легкая дрожь. — Что было дальше? Напрягаюсь, пытаясь найти ответ, но все подернуто пеленой, через которую я с трудом различаю обрывки воспоминаний. — Не знаю. Кажется, к нам присоединилась мама, а потом мы нашли пещеру среди скал… грот. Помню прогулку на катере к небольшому острову, но без подробностей. «Даже если бы они были, — про себя добавляю я, — вы бы все равно никогда их не узнали». Достаточно препарировать мое детство и мою душу. Они принадлежат только мне, доктор Йохансен. Асаф. — Чем закончился ваш день с семьей? — уточняет он. — Я долго не хотела ложиться спать, капризничала. — В отличие от предыдущих, это воспоминание удивительно четкое. — Тогда мама сказала, что папа приготовил для меня подарок. — Какой? Мне чудится, или в вопросе доктора на мгновение мелькает что-то большее, чем простое любопытство? — Он написал колыбельную специально для меня, и в ту ночь впервые ее спел. Магнус Йохансен ободряюще улыбается. Либо он очень хороший актер, либо в его голосе действительно нет разочарования от того, что подарком была песня, а не перстень с изумрудом. — Хорошо. Вы помните слова колыбельной? Мотив, мелодию? Треснувшим голосом напеваю, ощущая, как в горле собирается ком: Если спишь ты крепко-крепко, Не пугайся, моя детка, Не кричи, не плачь, не бойся, Успокойся, успокойся… Баю-баюшки, мой свет, Расскажу тебе секрет. Когда станет очень страшно, Ты запомни, это важно, Ключ всегда откроет дверь Только, главное, поверь. Баю-баюшки, мой свет, Расскажу тебе секрет… Я замолкаю, и мы погружаемся в густую, прерываемую лишь тиканьем часов, тишину. Тик — спетый припев. Так — последняя нота. — Спасибо, что поделились, Лелия, — с благодарностью произносит Магнус Йохансен. — Хочу, чтобы вы знали — я ценю ваше доверие. О-о-о, не сомневаюсь. Молча киваю. Что теперь, когда обмен любезностями закончен? Вздрагиваю от резкого писка электронных наручных часов, и перевожу взгляд на запястье главного врача. Интересно, зачем ему будильник в это время? — Прошу прощения. Раз в день принимаю медикаменты по расписанию, пропускать прием нельзя. — Извиняется он и встает, поворачиваюсь к стоящему рядом дипломату. Мышцы напрягаются. Я оцениваю расстояние между мной и рамкой, между мной и им. Прикидываю, сколько потребуется времени, чтобы подняться с кресла, схватить ее и обрушить на затылок доктора Йохансена. Десять секунд, но у меня нет и их. Не успею. Изо всех сил впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы отвлечься на боль и скрыть досаду. Он кладет таблетку на язык, запивает заранее приготовленным стаканом воды и садится напротив. — Знаете, Лелия, я определенно вижу положительную динамику. Вы приняли проблему и готовы ее решать — это заслуживает уважения. — Спасибо. Отвечаю автоматически, подобно кукле с заведенным механизмом, в спине которой торчит незаметный ключик. «Да, доктор Йохансен». «Конечно, доктор Йохансен». «Не желаете ли истечь кровью в собственном кабинете, доктор Йохансен?» — У меня есть книга, в которой описывается опыт выздоровления пациента, долгие годы страдавшего от делирия, — вдруг говорит Магнус Йохансен и добавляет, — уверен, она пойдет вам на пользу. Пример человека, который столкнулся с такой же болезнью, покажет, что вы не одна, и вдохновит на дальнейшую борьбу. Если вы не против, я дам ее вам. — Как интересно. С радостью почитаю. — Флегматично реагирую я, всем своим видом транслируя прямо противоположное. Книги о психически нездоровых людях — последнее, что мне нужно. Единственная мысль, которая меня волнует и прокручивается в голове, не давая сконцентрироваться: а что, если другой возможности не представится? Я не переживу новый сеанс психотерапии и новую попытку залезть в закрытые для чужих воспоминания. К счастью, Магнус Йохансен дарит мне второй шанс. Видимо, не обратив внимания на то, как вяло я отреагировала на предложение прочитать упомянутую книгу, он внезапно встает и подходит к книжному шкафу. Сердце екает. Вот он, удобный случай, которого я ждала целый час. — Не то, и это тоже не то, — бормочет он, перебирая книги, пока я сверлю взглядом его спину. — Хм, мне казалось, она на этой полке. Осторожно встаю следом и, не отрывая от доктора глаз, тянусь к массивной фоторамке. Он разбирает книжный шкаф. Холодный металл обжигает вспотевшую ладонь. Завладев рамкой, бесшумно делаю шаг. Еще один. Нас разделяет не больше полуметра, когда я заношу рамку над его головой. Вот и все. Это конец. Сейчас я либо разрушу кошмар, который создал вокруг меня Асаф, либо стану убийцей. Резко опускаю руку вниз, но в последний момент пальцы слабеют. Я не могу хладнокровно убить человека, даже если почти уверена, что он — иллюзия. Удар проходит по касательной, и, глядя на последствия будто со стороны, я равнодушно отмечаю: металлический угол серьезно ранил доктора Йохансена. Ранил, но не лишил жизни. Инстинктивно схватившись за голову одной рукой, другой он перехватывает мое запястье и до боли сжимает, заставляя выронить рамку. В ступоре смотрю на Магнуса Йохансена. Часто слышала, что в авариях и катастрофах время замедляется, но никогда не думала, что почувствую это на личном опыте в ходе неудачного покушения на главного врача психбольницы. Не отпуская меня, доктор Йохансен, поморщившись, отнимает руку от головы и подносит к лицу. Он смотрит на капающую с кончиков пальцев кровь то ли с удивлением, то ли с недоверием, словно не допуская мысли, что кто-то из пациентов мог на него напасть. Крови становится больше. Она стекает по шее, попадает на выглаженный белый халат, льется под воротник. Когда он вновь переводит взгляд на меня, я уже знаю, что совершила страшную, непоправимую ошибку. Обманчиво мягким голосом доктор Йохансен произносит фразу, от которой у меня подгибаются ноги: — Лелия, вы очень, очень меня расстроили. Я надеялся, что нам удастся избежать крайних мер, но вы не оставили мне выбора. — Что вы имеете в виду? — выплевываю я сквозь сжатые губы. — Вы узнаете завтра, когда старшая медсестра придет, чтобы проводить вас на процедуру, — с готовностью поясняет доктор Йохансен, и его лицо озаряет короткая, вежливая, нехорошая улыбка.