Последнее лето детства

      Это было давно, в 390м году Круга Ветра*, но история так запечатлелась в памяти, словно все случилось вчера. И то жаркое лето запомнилось на всю жизнь. Я порой задаю себе вопрос, прав ли я был тогда? Мог ли что-то исправить или нет? Но ответа так и не нахожу. Да, я не представился. Меня зовут Арно Савиньяк, виконт Сэ. Сейчас я давно вырос, повзрослел, но тем летом мне едва исполнилось четырнадцать лет. И в начале Летних Скал я отправился в лагерь на юге Талига, в небольшой городок у моря. Он назывался Эль -Фарнэ. Один из небольших, крохотных курортных местечек на берегу Померанцева Моря. Лагерь назывался «Лаик», считался спортивно-военным, и брали туда лишь мальчишек. Так как мой брат и опекун, Лионель Савиньяк был военнослужащим, мне давали путевку в «Лаик» каждый год с девяти лет. Иногда братья выкупали еще путевки на две смены, и я жил там до конца лета. Все было знакомо, казалось привычным и даже обыденным. Ранние подъемы, пробежки, тренировки на большой спортплощадке, и даже невкусные завтраки и обеды. Главной радостью каждого лета было море. А море… море я любил всегда. Ведь оно не бывает скучным, даже в те дни, когда из-за сильного волнения не разрешают купаться. Тогда можно смотреть на рокочущие волны, наплывающие на берег сероватой пеной под грозовыми темными, почти черными тучами. Кажется, стихия Унда сердится, как живой человек. Грозное оно, это штормовое море, и беда тому, что вздумает шутить с ним и лезть плавать. Хотя, признаюсь, порой эта шальная идея приходила в мою голову. И не только в мою. Совсем другое оно в ясные тихие дни – лазурная вода, прогретая солнцем до дна. Нас выводили на пляж, и по свистку разрешали купаться. Правда, в огороженном лягушатнике. За веревкой огораживающей пространство для плавания, не глубже, чем по плечо, плавал спасатель на лодке. И отправлял тех, кто лезет под неё, обратно в лягушатник, а оттуда уже вожатые выгоняли на берег. И для нарушителя купание заканчивалось – правда, всего на один день. К одиннадцати часам нас вели обратно в лагерь - заниматься строевой подготовкой, петь хором песни и заниматься прочими, по мнению взрослых нужными делами.       В «Лаик» с купанием было вообще строго. Существовало множество запретов, которые мы легко обходили. Шастание по территории лагеря в тихий час и после отбоя, лазание по деревьям, драки и не всегда один на один, порой «стенка на стенку». Нас ругали, стыдили – и все-таки прощали. Но за купание без разрешения не прощали никого и никогда. На моей памяти троих выгнали из лагеря за то, что они сбежали на море в тихий час. Мне было всего девять, и я смотрел на них с сочувствием и тайной радостью, что не мне стоять перед всеми, опустив голову и мучительно стыдясь, даже не самого проступка, а вот такого позора. Причина этому была очевидна - начальство боялось, что кто-то из нас утонет. По вечерам мы рассказывали друг другу страшилки про утонувших мальчишек, которые сбежали на море и остались навечно на дне. Как они выходят по ночам и ищут себе приятелей, утаскивая в воду тех, кому не повезло отказаться ночью на пляже. Дрожа под одеялами, мы отчаянно мечтали взглянуть на призраков хоть одним глазком. Иногда я представлял их себе - мокрых, покрытых водорослями и песком, печально бродивших по пустынному темному берегу и жалел несчастных.       Так каждое лето я проводил в лагере, пока мои братья, Лионель и Эмиль работали. Им было по тридцать в то время. И так получилось, что они стали мне родной семьей, после того, как отец погиб, а матушка решила завести новую семью, где мне не было места. Я родился, когда им было по шестнадцать, оба учились, подрабатывали и мечтали о будущем. Отца я не помню. Матушку – тоже. Вспоминаю лишь по фотографиям её лицо. Помню только руки, которые лупили до синяков. Когда мне было четыре, Лионель забрал меня от Арлетты и ее нового супруга, Бертрама Валмона, у которого было четверо своих сыновей, и он не горел желанием воспитывать еще и чужого. Я почти не помню ничего из «той жизни» - память бережно скрывает от меня все то, чего лучше и не помнить. Только иногда до сих пор просыпаюсь от кошмаров. Мне снится, что я лилипут в стране злобных великанов, которые бьют и толкают меня, громко хохоча при этом. Этот сон повторяется перед какими-то неприятными событиями. Например, перед болезнью, проваленным переводным экзаменом по нелюбимому гальтарскому ( скажите на милость, кому нужен мертвый язык?) или перед аварией, в которую попали мы втроем с братьями. К счастью, почти не пострадали.       Именно этот дурацкий сон мне и приснился перед поездкой в «Лаик». Хотя что может случится в лагере, куда езжу уже пятый год? Где все тропинки исхожены вдоль и поперек, где знаком каждый кустик, каждое деревце? Где так весело проводить время, и где я встречу кого-нибудь из старых знакомых, и обязательно заведу новых. Да, в лагере бывает всякое. Но я уже не девятилетний пацаненок, а вполне уже взрослый человек, которому – вы только подумайте, через каких-то два года будет все шестнадцать. Я даже смогу получить права на управление мотоциклом. И путешествовать без сопровождения взрослых. Лионель не зря учит меня приемчикам рукопашного боя, хотя Эмиль, врач-хирург Олларианской больницы имени святого Фабиана, считает, что всегда можно договориться словами, не влезая в драку. Его можно понять – последствия драк он видит ежедневно на работе. Но Ли сам говорит, что порой слова не действуют, и умение драться никому не повредило, если голова есть на плечах. Значит доверяет мне и уверен, что у меня голова есть и я ее использую не только для того, чтобы носить бейсболку.       Эль-Фарнэ встречает нас жарой. Специальный автобус, как и всегда, везет к воротам лагеря «Лаик». Горячий воздух обволакивает, подобно невидимому одеялу, но мне нипочем. Вдали уже видно море, сегодня оно синее-синее, как на глянцевых фотографиях. Жаль, что в день прибытия нас не поведут купаться. Так здорово окунуться в прохладную воду, подняв тучу соленых брызг. А потом лечь на песок, подставив спину и плечи горячим лучам южного солнца. Они обгорят, и кожа будет слезать тонкими слоями. А затем тело покроется загаром, который продержится, честное слово, до будущей весны. Когда я вернусь к началу учебного года, Эмиль снова скажет, что я похож на негатив. И без того светлые волосы выгорают под беспощадным солнцем, хотя вожатые всегда требуют панамки или кепки. Сейчас мало кто знает, как печатались фотографии тогда, когда не было цифровых камер. Я и сам не помню, но Ли и Милле рассказывали, что отец в свое время печатал черно-белые снимки в ванной, куда запирал двери, чтобы не засветить пленку. Так вот, на пленке было все наоборот. Белые волосы и темная кожа. Это и называлось «негатив». Ладно, накупаться, загореть и превратиться в «негатив» я еще успею. Впереди все лето. Новые приключения ждут нас, а я жду их с нетерпением.