Чучело зайца

Сырость ударяет в нос, и Бертольд медленно разлепляет ресницы. Тело почти не ощущается, он будто набитая синтепоновой ватой игрушка, волокна внутри неприятно покалывают. Вторым ударом на него обрушивается боль, и Бертольд ёжится, поднося внезапно тяжёлую руку к голове, внутри которой пульсирует горячий розовый комок. Он не помнит, что произошло. Вокруг темно, перед ним синеет пыльный островок деревянного пола, от которого режет глаза. Под потолком подвязаны пучки трав, которые Бертольд не узнаёт. Это точно не у него дома, и ни у кого из знакомых. Он пытается растормошить сонное сознание. Почему Бертольд вообще здесь? Пульсация в голове усиливается, когда он пытается подняться, но Бертольд решает её игнорировать. Из-за этого, когда он упирается на руки и присаживается, горло неожиданно сжимает, и вырывается поток кислоты. Бертольда рвёт, он хватается за грудь, сжимая рубашку. Кажется, что напрягся каждый мускул, что всё в нём пытается вывернуться наружу. Когда позывы утихают, он ложится на другой бок и не пытается вытереть выступившие слёзы. Тело стало ещё тяжелее, конечности залиты бетоном. Бертольд часто дышит и пытается понять, что происходит. Чуть подальше от него лежит пустой чехол от скрипки, небрежно вскрытый и будто молящий, чтобы ему вернули содержимое. Он уезжал из музыкальной школы. Свет витрин, фар, фонаря. Все они гнались за ним, пока тень не повалила на землю. Девочка. И кровь. Они были вместе и забрали его. Почему? И что теперь Бертольду делать? Он так и не- Он заставляет руку вяло шарить по бесконечно глубоким карманам штанов, чтобы найти телефон. Его нет. Небывало сильный страх затряс мальчика, и слёзы хлынули с новой силой. Бертольд отчаянно сжимает кулаки. Словно на заточенных коньках мысли проносятся в голове, неприятно скрипя. Если бы он остался дома и не настоял на том, что доберётся сам, если бы мама его не отпустила, если бы он не остановился перед пастью подъезда, который выплюнул его в эту комнату. Голову будто сжимают клещи, и он не может больше думать, поэтому Бертольд просто ревёт на холодном полу, икая и царапая пол короткими ногтями. Сзади заскрипела дверь, мягкий шорох шагов, который заставил его замереть. Они приближаются и обходят. Бертольд не дышит, бледные руки, казалось, уже посинели от того, как сильно он сжимает мягкую ткань рубашки. В поле зрения входит мужчина и присаживается на корточки, очки блестят своими краями, холодными и тонкими. — Очнулся? Как себя чувствуешь? — Его голос тихий и спокойный. Лицо совсем не страшное, взрослое, в душе загорается робкий луч надежды. — Г-г-де, — Бертольд спотыкается несколько раз о слово. Возможно, всё ещё от страха. Мужчина понимает его. — У меня дома. Хижина в лесу. Я только вернулся домой, а тут дети говорят, что принесли тебя. Голова болит? Дети. Те самые? Или другие? Почему тогда не вызвали полицию? А если те самые, то, может, их отец ему поможет? От такого резкого потока мыслей и эмоций извилины скрутило, Бертольд со стоном поморщился. — Бо-б-бо-лит, — опять так сложно. Каждый слог будто ступень, на которую он не может взобраться. — И тошнит, как вижу. Бледный очень. Это сотрясение, надеюсь, лёгкое. Я принесу тебе анальгин и попрошу детей расстелить постель на полу. Но перед этим пол ещё отмыть надо. — Мужчина поднимается и выходит, слышатся приглушённые голоса. Бертольд успевает относительно успокоиться, но вздрагивает, когда в комнату снова входят несколько людей. Он всё ещё лежит к двери спиной и может только слышать, как швабра мокро шлёпается на пол и в ведро, как ткань шуршит где-то рядом. Брызги, скорее всего, летят на его одежду. Вода. Ему вдруг так хочется пить, но страшно даже шевельнуться. — Извини, — прерывает хлюпанье молодой мальчишеский голос. — Вообще это Микаса должна извиняться, она ведь тебя битой ебанула, но, с другой стороны, это я посчитал, что ты с тем гадом заодно. — Эрен, — тихий голос девочки, испуганный. — Отъебись, здесь отца нет. — Но он всё равно может услышать, что ты материшься. Похоже, что мальчик, Эрен, цокает. Чужая рука резко разворачивает Бертольда на спину, его голова перекатывается, и он вскрикивает от неожиданности и новой вспышки спазма. — Ебать, как она тебя. Не стыдно? Ещё и кралась за мной зачем-то. Ответа нет, Бертольд раскрывает зажмуренные глаза и встречается с зелёными. Кажется, что они светятся сами по себе. Большие и ядовитые, те самые, приковавшие его к земле. Паника покрывает его ледяной колючей коркой, льдины впиваются в грудь, и Бертольд снова кричит, напрягая сухое горло. У Эрена в руке был нож, он слышал чужие крики, видел чужую кровь на полу и на лезвии. — Чего орёшь, я же извинился, — Берётся за голову Эрен, поморщившись. — Нормально всё теперь, отец сейчас таблетку даст какую. Он врачом раньше был, поможет, не визжи. Бертольд закрывает глаза и больше всего на свете хочет домой, пусть даже с больной головой. Его мама тоже врач, она тоже может помочь. И кровать у него там своя, а не на полу. Концерт через неделю, ему нужно репетировать вместе с Райнером. Виски мокрые и липкие, его всего колотит. Большие руки приподнимают Бертольда за плечи, придерживая голову, и укладывают на колени. — Выпей лекарство, — он приоткрывает глаза только чуть-чуть, чтобы не встретиться снова со взглядом Эрена. Глотает таблетку с водой, впивается пальцами в чужую руку, держащую стакан, чтобы дали допить до конца. — Помоги снять обувь, — Бертольд чувствует, как маленькие пальцы прихватывают по очереди его голени и стягивают кроссовки. Его аккуратно укладывают на еле мягкий матрас и укрывают пледом. Боль потихоньку затихает, вытекает из него, уступая мягким потокам сна. Бертольд представляет, что папа вернулся и зашёл проведать его. Он улыбается и тихонько здоровается с ним, засыпая. Бертольд просыпается под вечер нового дня. Пыльца глубокого сна ещё не вся ссыпалась с его век. Время суток он понял по островку на полу, который теперь окрасился в оранжевый. Странно, что в комнате так мало света. Он приподнимается на локтях и осматривается. Стены комнаты заставлены шкафами, под окном — нет, даже форточкой, настолько стеклянная прорезь маленькая — стоит длинный пустой стол. Свободное место на стенах завешено головами зверей, их взгляд чист, но игнорирует Бертольда, чему тот очень рад. Над шкафами висят рога, за кончики которых подвешены пучки высушенных трав, грибов и чеснока. Похоже на какой-то склад, Бертольду не по себе от такой обстановки. Он замечает, что около матраса стоит стакан с водой, тарелка с кашей и таблетки. Будто только что вспомнив о своём существовании, живот завывает, и Бертольд берёт тарелку. Голова пока не болит, может, таблетки не будут ему больше нужны. Овсянка холодная и безвкусная, но он всё равно глотает её жадно и с удовольствием, заполняя тянущую пустоту в животе. Отпив немного воды, Бертольд пробует встать на ноги. Его шатает, а когда плед сползает с плеч, становится ещё и холодно. Он осторожно шагает к двери, придерживаясь за стену и шурша серыми носками. Тянется за ручку и оказывается, что дверь закрыта. Замок не даёт повернуть ручку до конца, упрямо и непоколебимо встав на пути, но Бертольд пробует ещё несколько раз с нарастающей паникой. Стучит по деревянным пластам, от резкого шума боль в голове потихоньку просыпается. Он пробует докричаться до людей: — Э-эй, кто-ни-ни-и-будь? — Почему у не получается как обычно произносить слова? Он начал заикаться? От испуга? От удара? Неважно, ведь ему никто не отвечает. Бертольд поджимает губы, ударив в последний раз, и сползает на колени под дверью. Заперт. Телефона, как и вчера, нигде нет. Мама, наверное, места себе не находит. Позвонила отцу. Позвонила в полицию. Его должны найти, обязательно. Всё будет хорошо. Свет из форточки тускнеет, блеск уходит из пластмассовых глаз. Бертольд плачет в сложенные на коленях руки до тех пор, пока голова снова не начинает раскалываться, выпивает таблетку и ложится обратно на матрас, чтобы скрыться от страшных мыслей в изнуряющем сне. Он просыпается через несколько часов и видит над собой лицо мальчика. Эрена. Он принёс новую тарелку, в этот раз с рагу. На белых краях цветут бледно синие цветы. Эрен объяснил, что за Бертольдом было некому следить, поэтому его заперли. Сам он с сестрой в школе был, отец уезжал в город. Бертольд всё ещё помнит тёмный подъезд, и помнит, что сделал Эрен. Из-за этого за ним нужно следить? Чтобы не сбежал и не рассказал? Сжимая плед, поборов страх и краснея из-за заикания, он спросил: — За-ч-чем ты уби-ил? Глаза Эрена вдруг вспыхнули яростью, он повысил голос. — Он воровал у нас! Я прощал ему продукты, но в этот раз он прихватил с собой любимую игрушку Микасы. Я её сам из глины сделал ей на день рождения. Она ей так понравилась, глаза загорелись. Везде с собой берёт, а подонок этот… Живёт где-то в городе. Я выслеживал его несколько дней, и в тот раз он меня заметил. Накинулся с кулаками, затащил в подъезд, я испугался, но сумел пырнуть его несколько раз. Жалею немного, если честно. Игрушку теперь не найти. Как же Микаса… — Эрен потупил потускневшие от грусти глаза. Бертольд не знал, что думать. Ему жалко, потому что игрушку не вернул? А человека убил — это ничего? Он и Бертольда без промедления убьёт, если разозлит. — А, да. Теперь ты будешь жить с нами, но здесь, в кладовке. Бертольд испуганно вдохнул, неверяще уставившись на Эрена. — Почему? — Глупый, что ли? Чтобы не рассказал своей мамочке, а мамочка не рассказала полиции. Ешь, пока не остыло. — губы Бертольда задрожали, и он хотел схватиться за Эрена, чтобы потребовать отпустить, но тот встал слишком быстро и был уже почти у двери. Бертольд бросился вслед, споткнувшись о свои же ноги, но Эрен уже закрыл дверь, замок щёлкнул. Кулаки Бертольда снова забарабанили по дереву. — От-открой! Е-е-если в-вы меня не вы-вып-пустите, ме-е-ня всё равно найдут! Голос оказался неожиданно близко, прямо за дверью. Безэмоциональный. — Сомневаюсь. Вы с пацаном тем похожи были, я даже подумал, что ты брат его. После того, как тебя вырубила Микаса, я подрезал ему лицо, напялил на него твои кроссовки и куртку. Все подумают, что это ты, и даже не подумают искать, особенно в каком-то глухом лесу. В груди всё сжалось, дверь поплыла перед глазами. Бертольд думал о родителях, о школе. Они не поведутся на такое. Как мама может узнать его в… в ком-то другом? Он ведь здесь, живой. Его найдут. Найдут. -Найдут, — скулит Бертольд, поливая слезами пол и сжимая кулаки. — Да чего ты? Тебе ничего плохого не сделали и не сделают. Скучно, правда, сидеть в одной комнате. Я или Микаса будем заходить к тебе поболтать. Я видел скрипку, отец забрал её, но сказал, что вернёт. Покажешь, как играешь. И не кричи больше, раздражает. Ты за ним блевню вытираешь и еду приносишь, а он на нервы действует. И вообще пока, я спать. Шаги поднимаются по лестнице, оставляя Бертольда в одиночестве.