Чучело зайца

Инструменты затихают, и преподаватель хлопает, объявляя конец занятия. В классе начинают гудеть разговоры, разносятся всплески смеха и передразнивания. Бертольд зевает в тыльную сторону руки, держащей смычок скрипки. Они уже неделю разучивают новую композицию, она сложная, поэтому преподаватель хмурится и цокает языком чаще обычного. При ярком освещении, да ещё и в стенах, окрашенных в жёлтый цвет, легко забыть, что на улице уже давно стемнело. Убрав скрипку и ноты в чехол, Бертольд повесил её на плечо и попрощался со всеми, выходя из класса. Остальные собрались в гудящие кучки и не спешили уходить. Их группа заканчивает позже других, поэтому в коридоре ни души, кажется, что шорох шагов слышно и на соседних этажах. Вспухший линолеум мнётся под ногами. Крупнолистные фикусы отбрасывают жутковатые тени, и тринадцатилетний Бертольд старается на них не смотреть. Ему и так придётся возвращаться сегодня одному на автобусе, маршрут которого проходит через два соседних города: того, где он живёт, и того, куда ездит в музыкальную школу. Город Бертольда совсем маленький. Учебное заведение всего одно, что уж говорить о музыкальных школах, поэтому родители записали его на занятие в ближайшую место, где обучают музыке, находящееся в 40 минутах езды. У мамы неотложные дела на работе, а отец в командировке. Бертольд вздыхает, проверяя время на кнопочном телефоне — 19:34, автобус будет через шесть минут, поэтому можно не торопиться. С верхнего этажа начали доноситься топот и голоса. Бертольд переодевается в сменку, набрасывает зелёную ветровку и прощается с чиркающей что-то в журнале охранницей. Она кивнула, но, бросив в его сторону быстрый взгляд, вынула кончик ручки изо рта и остановила: — А где родители? Ты один? — В этот раз да, у них работа, — Бертольд неловко улыбается, предполагая, что услышит дальше. — Может, ты всё-таки дождёшься кого-нибудь? Там темно уже, страшно одному идти. — Мне только до остановки, а там на автобусе, не успею испугаться. — Ну, смотри. До свидания, — она проводила его спину взглядом и уткнулась обратно в судоку. Высокая дверь здания тяжело захлопнулась за ним. Действительно, было уже достаточно темно. Кроны деревьев сливаются в чёрные тучи, не привыкшим пока к вечеру взглядом Бертольд не различал стыки плиток на дороге. Он сошёл со ступенек, и прохладный ветер заставил застегнуть ветровку. Последние огни в здании погасли — преподаватель выключил свет. Остановка в трёх минутах ходьбы. Бертольд отправляется, сжимая в руках лямку чехла. Наврал он охраннице — одни только вороны, вспорхнувшие с ближайшего дерева, уже успели его напугать. Бертольд не боится темноты, но осознание того, что в ближайший час ему придётся обходиться без знакомых людей, по-своему ужасает робкого мальчика. Улица с остановкой освещается витринами магазинов. Они подсвечены, как экспонаты в музее, только смотришь не на признанные произведения искусства, а на дорогую обувь, выпечку и букеты. Если бы у Бертольда было чуть больше времени, он бы забежал за булочкой, купил себе с вишней, а маме — с шоколадом. Вместо этого он встал с противоположной стороны скамейки, на которой сидела пожилая женщина. Бертольд достал телефон и по памяти набрал номер матери. — Привет, я закончил, стою на остановке. — Привет, поняла. Как прошло? — Как обычно. Мария принесла альбом с фотографиями своей кошки и на перерыве показывала, девочки её всю обступили, а я тоже хотел посмотреть. — Какая же там кошка должна быть, раз протиснуться нельзя было, — возможно, Бертольду и удалось бы глянуть, если бы он не застеснялся подходить. — Да там… Я сам не пошёл смотреть. — Почему? — Ты же сама знаешь, — Бертольд неловко повёл плечами, но расслабился, когда услышал в голосе мамы улыбку. — Знаю. Может, потом ещё раз показывать будет, подойди. — Попробую, — остановку осветили фары, — Автобус приехал, я пошёл. — Отлично, мне как раз самой пора. Отправь смс, когда будешь дома, а я тебе позвоню, как закончу. Целую. — Хорошо, пока, — Бертольду не хотелось класть трубку, но в ухо уже летели гудки. Его мама — хирург, у которого на сегодня назначена операция, поэтому он ни в коем случае на неё не злится. Она помогает людям, а он может потерпеть раз или два поездку в одиночестве. Дверь автобуса, зашипев, закрылась за его спиной. Чуть пошатываясь, Бертольд прошёл в самый конец и сел в углу, прижимая к груди скрипку и провожая взглядом мягкий свет булочной. Этот автобус едет с конца города и останавливается в нескольких точках, в числе которых оказалась эта остановка. Занята примерно половина сидений, и все — взрослыми людьми, которые так же, как и Бертольд, едут в соседний город, но с работы. Он бросает на них нервный взгляд и поворачивается обратно к окну. Огни витрин постепенно встречаются всё реже, дома мельчают, сменяясь гаражами. Ещё через несколько пауз по маршруту автобус выезжает на тёмное шоссе и набирает скорость. Перед глазами мелькают тёмные зелёные пятна, подсвеченные фарами провода бегут волной по небу, цвет которого с каждой минутой становится глубже. Волосы на макушке Бертольда тихонько развеваются из-за ветра, что дует из открытой форточки, старое сидение скрипит на колдобинах. Довольно скучный пейзаж быстро надоедает Бертольду, и он погружается в мысли. Скоро 8 марта, в школе будет праздник. Райнер, его одноклассник и хороший друг, решил проявить инициативу и попросил отдельный номер в концерте. Бертольд будет играть на скрипке, а Райнер — петь. Сначала Бертольд испугался, но потом они выбрали мелодию, звучащую довольно просто и приятно. В ней легко забыться и представить, что нет сотен глаз и ушей, направленных только на них. И Райнер будет рядом, так что в любом случае это лучше, чем если бы его заставили выступать в одиночку, и могли ведь. Он единственный в классе, играющий на инструменте. Бертольд улыбается, вспоминая, как обрадовался его согласию Райнер. Схватил за плечи и затряс, крича: «Правда?!». Завтра они собираются репетировать серьёзно (Бертольд выучил композицию, а Райнер — слова) в первый раз. Райнер давно хотел порадовать свою маму, и если оценками не очень выходит, то хотя бы так. Мать Бертольда тоже обещала обязательно прийти, чтобы немного сгладить сегодняшнее отсутствие. Он отчасти уже и сам выучил слова. Возможно, петь у Бертольда получается немного лучше, чем у Райнера, хотя бы потому, что он может попадать в ноты, но Райнер старается и просит его поправлять, если выходит плохо. Он слушает Бертольда так серьёзно, как не слушал ни одного учителя, сконцентрировано сведя брови и легонько кивая. Бертольд сдерживает смешок. Возможно, в этом и кроется его проблема с оценками. Лес поредел, показались дома, и дорога стала чуть светлее. Автобус со скрипом остановился у остановки на окраине, подсвеченной одиноким фонарём. Все люди вышли, включая Бертольда, и торопясь двинулись в сторону пятиэтажек. Сухой песок и прошлогодняя трава, когда-то победно пробившаяся по краям асфальта, шуршат под кроссовками Бертольда. Он сворачивает в замусоренные дворы, ускоряя шаг и стараясь не смотреть в тёмные глазницы окон заброшенного дома. Из-за света фонарей тьма на верхних этажах кажется ещё объёмнее и страшнее, впивается в глаза. Бертольд боится в них всмотреться и увидеть чей-то силуэт, тёмную субстанцию, меняющую свою форму каждую секунду — то человек, то чудище, текучее и с рогами. Он ускоряет шаг и начинает мычать себе под нос слова из песни на восьмое марта, которые помнит. Ещё несколько улиц — и он дома. Обойти эту пятиэтажку — и будет видно собственную. Вдруг Бертольд слышит странные звуки, не может понять, человеческие или нет. Его ноги останавливаются перед подъездом, дверь которого держится только на нижних петлях, откинувшись верхней частью на облезшие кирпичи. Внутри метается толстый луч света, резко раскачивается. Разносятся глухой удар и сиплый вскрик, которых Бертольд пугается. Он ответно взвизгивает от неожиданности. Чудище ли там? Луч обливает его лицо — это фонарик — и он секундно слепнет, закрывая лицо рукой. Бертольд резко понял, что вспотел, и почувствовал свой пульс, звонко отдающийся в груди. — А ты кто? Дружок? — слышит немного хриплый, но человеческий голос Бертольд, сквозь пальцы видит силуэт парня и выбивающийся из полотна темноты красный блеск в его руке. Ноги пустили корни, пробив асфальт. Кажется, что каждое мгновение он порывается бежать, чувствует, как перекатываются камешки под подошвой, но Бертольд стоит на месте, замерев трясущимся оленёнком под немигающим взглядом фонаря и ядовито зелёных глаз. Оно притворяется человеком. — Молчание считать за согласие? — красное капает и переливается, Бертольд не может отвести взгляд. Кровь, это кровь на ноже, на руке, сбоку на грязном полу разливается всё дальше вместе с тем, как темнота расступается перед привыкающими глазами. Не льётся ли она из него? — Я, -я, — заикается Бертольд, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Он тянется к карману, в котором лежит телефон. Мама. Надо позвонить маме. Фонарь, заметив это, резко пускается в его сторону, ведя за собой блестящие от ярости глаза, и только тогда ноги Бертольда подгибаются, чтобы развернуться. Он сделал шаг и оказался прикованным снова. Тенью, что одновременно выше и ниже его. Свист воздуха — и бита встречается с его виском. Тротуар царапает щёку, сквозь подступающую пелену Бертольд смотрит на девочку, нервно хватающуюся за биту. Секунду назад её взгляд не был таким испуганным. Пальцы слабо сжимают гладкие углы телефона. В них нет сил набрать номер. Сознание утекает, а монстр уже близко.