Чучело зайца

С момента знакомства Бертольда с Йегерами почти все его дни были одинаковыми. Он сидел в кладовке, пугливо озираясь на чучела, считал подвязанные пучки, трещины в древесине, пробовал открыть шкафы, но все они были заперты. Маленькие металлические скважины говорили о том, что где-то есть такие же маленькие металлические ключики. Какие секреты бережно хранят эти полки и шкафчики? Бертольд измерял комнату шагами, пил таблетки, когда находили слабость и боль. Через две недели они прошли. Две недели — это много. Никто не вламывался в дверь, никто не звал его снаружи. Эрен заходил к нему чаще Микасы, но их разговоры были похожи на вещание радио: Эрен — безустанный динамик, а Бертольд — безликие уши. Он отказывается смотреть Эрену в лицо и прячет своё. С Микасой они перекидываются парой слов, в основном о погоде. Несколько раз Бертольд пытался осторожно уговорить её отпустить его, но она только поджимала губы и выходила из комнаты. Он пытался планировать побег, но в комнате нет ничего, чем он мог бы обороняться. Один раз заходил мужчина, представился Гришей и отдал ему скрипку. С ним Бертольд тоже пытался переговорить, но оставался только со слезами и растущим отчаянием. Месяц, два. Скрипка в его руках дрожит, пальцы вялые и мягкие, не могут вспомнить смычок и струны. Теперь она лежит брошенная в тени под столом. Месяцы идут, и каждый день Бертольд думает о семье, друзьях, улицах, по которым гулял, о ветре и деревьях. Из окна видно только стволы и небо. Как бы сильно не светило солнце, в комнате всегда холодно. Иногда Бертольд подставляет лицо под косые лучи, пробирающиеся через узкую стеклянную полоску. В какой-то момент он перестаёт считать дни, привыкает к сухим трупам оленей и зайцев, смотрит им прямо в зрачки. За всё время они ни разу не моргнули, на счету Бертольда десятки поражений. Иногда по ночам ему кажется, что чужие ноги за окном расчёсывают траву, вынюхивают его след, ветер разносит по лесу его имя. Тогда Бертольд не спит, вслушиваясь в каждый треск ветки, каждый шелест. Он готов вскочить в любой момент и начать кричать, что здесь, но фонарь ни разу не нашёл это оконце, а зовущий голос ни разу не слышался достаточно близко. Однажды, спустя бесконечное количество бессонных ночей, Гриша молча поставил в комнате большую железную клетку с тремя зайцами. Они испуганно бились по углам, в панике выпучивая чёрные глаза. Бертольд присел рядом и смотрел на них. Заперты, как и он, только Бертольд больше не поддаётся панике. Иногда ему тихонько страшно, иногда невыносимо грустно, иногда совершенно всё равно. Он гладил их тёплую шерсть сквозь широко расставленные прутья клетки, успокаивал голосом. Зачем ему зайцы? Или они не ему? У Бертольда даже поднялось немного настроение, ведь эта клетка — единственное, что отличает этот день от предыдущих. Правда помывочные дни всё-таки выделялись: ему приносили таз, шампунь, тряпку, ковш и ведро с тёплой водой. Полноценно удавалось вымыть только голову, остальное приходилось только протирать. Замок скрипнул, дверь открылась, и все Йегеры (мать он ни разу не видел, значит, её нет?) переступили порог. Они выглядели странно. Эрен и Микаса бледные. Эрен встретился взглядом с сидящим около клетки Бертольдом и резко его отдёрнул, будто от яркой вспышки. Микаса мяла край кофты и смотрела только в пол, стояла дальше от отца, чем Эрен. Гриша обычно был немногословным, но не сильно пугал Бертольда, однако сейчас что-то было не так. В руке он держал связку с небольшими ключами. Гриша прошёл к одному из шкафов, тому, что был ближе к столу, и начал открывать его ящик. Дети остались на месте. — Подружился с ними? — Похоже, что он обращается к Бертольду. — Они хорошие. За-з-зачем здесь? — Заикаться Бертольд стал реже, но до конца эта неприятность не прошла. В своём довольно свободном расписании он нашёл часы, в которые думает о том, как ненавидит Эрена. Из-за него у Бертольда не получается играть на скрипке, из-за него он заикается и заперт здесь. Поехавший. Все они поехавшие. — Я тебе расскажу. И покажу, — Гриша кладёт охотничий нож на стол. Бертольд испуганно вздыхает, когда слышит, как лезвие тихо клацает о дерево. Сердце ощутимо застучало. — Эрен, достань зайца и иди сюда, — голос спокойный, как и всегда, очки сверкают в сторону Бертольда, и тот отскакивает от клетки, упираясь спиной в твёрдую стену. Гриша упирается бедром в стол и ждёт. Эрен, который до этого был будто бы не здесь, вдруг вбирает в грудь воздух и решительно направляется к клетке, приоткрывает её и резко хватает одного из зайцев за уши. Все трое брыкаются, визжат что-то на своём зверином языке, топорщат усы. Бертольд, замерев от страха, наблюдает. Белый электрический свет ударяет в глаза — Гриша включил лампу над столом. Бертольд до неё дотягивается только со стола, но смысла включать её не было. Ему всё равно не на что смотреть. Эрен грубо прижимает к поверхности стола бьющегося зайца, и Гриша скрывает его спину за своей, положив руки на плечи мальчика. Склоняется и замирает в ожидании чего-то. Звук, который Бертольд не узнаёт. Что-то хлюпает и высоко хрипит. Воздух вдруг неподвижен и тяжёл, не может войти в лёгкие. — Молодец, — хвалит сына Гриша и отступает от него. Лицо Эрена не видно, когда он выходит из комнаты, но видно, как кровь капает с пальцев. И как она капает со стола. Молочный в свете лампы ручей стекает с края стола и превращается в кровавую струю. — Микаса? Девочка долго не может ухватиться за зверя, попискивает, когда зайцы ударяются о стенки клетки и трясут её. Справившись, она аккуратно прижимает его к груди и гладит жёсткий мех, сдерживая слёзы. Безмолвно смотрит на Бертольда, будто умоляя о чём-то, но что он может сделать, когда сам чувствует себя четвёртым зайцем? Микаса долго стоит перед столом. Лампа мигает, и снова страшный хрип, от которого Бертольд вздрагивает. Голова отца склоняется, он целует девочку в макушку. Спустя несколько секунд Микаса отшатывается и выбегает из комнаты, хлопнув дверью. — Теперь твоя очередь, — Гриша разворачивается, и Бертольд думает, что ему конец. Он ждёт, что тёмная фигура двинется на него, схватит за волосы, как хватали зверьков за уши, и повалит на грязный мокрый стол, вскроет одним гладким движением, будто нет костей в груди, будто он не более чем дичь, которую через час съедят. И тогда его точно не найдут. Гриша не двигается с места, Бертольд вплавился в стену. — Последний заяц — твой. Заяц?.. Он должен- Сделать тоже самое? Животное часто дышит и смотрит на него, забившись в дальний угол. Бертольду кажется, что он всматривается в зеркало. — Я-я-я… не-е х-хочу, — Бертольд возражает настолько слабо и тихо, что на другом конце комнаты его почти не слышно. — Бертольд, я тебе покажу кое-что, это того стоит. Мальчик качает головой. — Бертольд, — голос холодеет, приобретает глубину. От него Бертольд вздрагивает. Нож в чужой руке — он встаёт на колени перед клеткой и дрожащими руками открывает дверцу. Бертольд никогда не держал в руках зайца. Он хватает встрепенувшееся животное за уши, как сделал Эрен, и прижимает к себе, чтобы удержать. За уши держать не хочется, ему, наверное, больно. Пальцами Бертольд чувствует, как бешено колотится маленькое сердечко, как часто и отчаянно дёргается грудь с тонкими хрупкими рёбрами. Животное неожиданно тёплое. Он не хочет его убивать. Гриша наблюдает и ждёт, жидкость продолжает стекать на пол, ищет путь к рукам Бертольда. Скоро найдёт. На ватных ногах Бертольд подходит и становится рядом с мужчиной, он видит два заячьих трупа, и живое тело в его руках начинает биться сильнее. Бертольд сжимает его крепче, зарывается пальцами в короткий мех. Зверёк замирает, и он кладёт его на стол, прямо в тёплую лужу. Бертольд не хочет её касаться, поэтому заяц, почувствовав, что его почти ничего не держит, рванул вбок, но большая рука его остановила и пригвоздила к столу. — Я помогу держать. Чужое тепло омывает Бертольда, одна рука, держащая зайца, не даёт сделать шаг влево, вторая пододвигает к нему нож и перекрывает путь вправо, ложась на задние лапы. — Резать нужно от таза до грудины. Неглубоко вгони нож и тяни. Рукоять у ножа крепкая и красивая, поблёскивает на свету. Кончик лезвия заточен с обеих сторон. Мех переливается, как снег зимой. Руки крупно дрожат, а слёзы смешиваются с грязью на столе. Бертольд всхлипывает. Он не хочет убивать, зачем? Почему он должен это делать? — У нас не настолько много времени. Режь. Он снова всхлипывает и машинально делает шаг назад, но там только чужая грудь. Она надавливает на спину, на него кричат: — Режь! Бертольд вскрикивает и всаживает нож по рукоять, его пальцы упираются в мягкий мех на животе, и он чувствует, как лезвие пронзает ткани, как новая кровь начинает стекать. В ушах звенит, а перед глазами всё плывёт. Убил. Убил. Все чучела повернули свои морды к нему, они смотрят, как он отнимает жизнь их брата. Теперь он такой же. Убийца. Гриша отпускает лапы и накрывает его руку своей, чтобы начать двигать нож и рассказывать жуткую истину. — Я поделюсь с тобой одним секретом. Мы можем управлять смертью, Бертольд. Мы можем убивать. Только так нам удастся её контролировать, своими руками. И чем больше ты убьёшь, тем больше власти над нею у тебя будет. И однажды… однажды ты кого-нибудь спасёшь. Видишь эти потроха? Смотри на них и впитывай гибель. Она сделает сильнее. Чувствуешь? — Горячие слова бессмысленным набором отпечатываются в мозгу, тёмные ткани вываливаются и вжигаются в глаза, Бертольда трясёт и колотит. Йегер отходит, и тогда его ноги подгибаются. Он жив. Он жив? Он лежит на столе или сидит на полу? Что то, что то — гладкая древесина. Лампа освещает их всех, Бертольда и зайцев. Они в крови. Но Бертольд жив. Испуган до слепоты, но жив. Гриша оттаскивает его куда-то, а потом встаёт обратно к столу. У него ещё много работы.