среди разрисованных стен

Они покоряют одну из городских сталинок, ничем не примечательную, подпирающую тучи, с поеденным плющом фундаментом – одним словом, обычную, как и десятки её безликих сестриц. Перил, обгаженных местными пернатыми хозяевами, касаться страшно, лифтом древний подъезд и не пахнет, но благоухает по-своему, здесь уже стараниями усатых-полосатых. И когда вырываешься на крышу, на свободу, через облезлую лестничную клетку, которую перестали запирать на ключ много лет назад, сразу думаешь – красота. Наблюдаешь за прохожими, снующими туда-сюда по лабиринтам из домов – что та муравьиная мелочь, каждый трудится, каждый спешит, каждый занят. А с крыши, с Эвереста горно-домовой системы, на город открывается другой вид. И человеком себя другим чувствуешь, словно ты и сам не муравей, по своим делам торопящийся, локтями толпу расталкивающий, чтобы всё успеть. Дышится легче, когда шестой этаж пиком мира кажется, и не смущает больше присыпанная крошевом стекла кровля – петербургская романтика в деталях. Но Игорю кажется, только такой она и может быть, сухой, в пазухи пробирающейся, продуваемой с четырёх сторон света. Он, пряча кулаки в карманы куртки не потому, что холодно, просто в свой собственный муравейник, кишащий, галдящий на полгорода, возвращаться не охота, ежится, такой же хмурый внутри, как и снаружи. Переводит взгляд на Диму – а Игорь всегда глазами к нему тянется, будто мёдом намазано, как скучно станет или кипящая кровь поостынет. Ну а Дима тоже как всегда. Из штанов от радости выпрыгивает. Он, пока послушно карабкался по лестнице, считал про себя преодолённые ступеньки. На самом деле только думал, что про себя: просто привык вслух комментировать всё, что видит. Мозг Игоря начал плавиться после семьдесят четвёртой, как горящий пластик плавится, с чёрными клубами дыма, потому что Димин рот не закрывался ни на мгновение. На лестничной площадке пятого этажа Дубин задыхался уже громче, поэтому игнорировать его становилось сложнее. Гром, идущий впереди, нет-нет да оборачивался – споткнётся ведь ещё и полетит вниз, а ему потом за Димой возвращаться, от многолетней пылюки отряхивать, время драгоценное терять. У него руки чесались Диму за капюшон схватить, к себе притянуть и так и добраться до шестого этажа – зато надёжно. Но как только это бедствие стихийное, разгорячённое, со съехавшими набекрень очками, на крышу вывалилось, то сразу обо всём этом, земном и бренном, забыло. Игорь его ощущения разделял. Во-первых, дух захватывало от ветра, бьющего в лицо, во-вторых, Дубин, восстанавливая дыхание, даже умолк. Ненадолго. Дима был бы в восторге, даже если бы взрыв бомбы сейчас уничтожил здания в радиусе пяти километров – и тогда бы не заткнулся. Он должен был свалиться уже дважды, когда, напорхавшись, упирался животом в ограду и смотрел вниз – ты гляди, какой вид, какой вид! Поправляя съезжающие на нос очки, Дима рассказывает, что побывать здесь мечтал ещё с прошлой недели, а по его меркам это очень много, едва не вечность. У Игоря руки, живущие отдельно от головы, только судорожно дёргаются в его сторону, потому что свалится, ой свалится, дурачок, а ему потом отчёт одному дописывать. И за курточку Диму хочется ухватить, чтобы сердце в груди не заходилось. Вместе с ним Гром начинает понимать всех многодетных мамочек этого мира. Его чадо, гордо именуемое напарником, миновало этап подгузников и фруктового пюре, но гиперактивности своей, неисчерпаемой, заразительной, ещё не лишилось. Игорь поседеет ещё до тридцати пяти, если вообще доживёт – с таким-то магнитом для авантюр под боком. А было бы у него сразу три Димы... На крышу он взобрался бы, только чтобы с неё спрыгнуть. Димы здесь так много, что мгновенно уши закладывает. Оперевшись на шахту мусоропровода, Игорь садится по-турецки и первые несколько секунд пытается понять, как этот метр с кепкой может звучать из каждой щели. Дубин такой маленький, что Гром однажды даже отказывается тренироваться с ним – а зачем тебе? Ты вон какой, авось, и не заметят тебя те, от кого отбиваться нужно. Он не добавляет тогда, хотя очень хочется, зудит аж, что пока Дима рядом с Игорем, его никто не тронет, и даже если не рядом – любой ещё задумается. Они потом всё равно тренируются, когда Гром, наворчавшись, соглашается, но Дима на его шутки немного обижается. Как ребёнок, скуксится так, что самому во рту кисло-кисло, и ты мысленно даёшь себе подзатыльник – с карапузом на равных спорить, ей-богу! Дима не карапуз, но такой же отходчивый и мелко-крошечный, в погоне за напарником не поспевающий, хоть на спину его себе хватай. Из ностальгического торможения его всё тот же Дубин и вырывает – знаешь, Игорь, а мы ведь находимся на достоянии национальной архитектуры. Игорь осторожно кивает и ставит его тарахтение даже не на второй, а на девятый план, потому что Дима скоро с концами переберётся к нему в уши, за шиворот куртки и в голову. А из головы его прогнать тяжелее всего. Они здесь работать собирались, вспоминает Игорь не без усилий, потому что мысли вялые и неповоротливые. В участке слишком много любопытных варвар, мусолящих грандиозную новость, которой уже за шестой месяц перевалило – а у Грома-то друг теперь есть! Он и так не горел желанием штаны в отделении протирать, а как Дима появился – и вовсе одичал. На людях Дубин болтает в три раза меньше, то ли стесняется, потому что большинство эта его способность умиляет, то ли боится помешать всеобщему рабочему процессу. И совершенно не заботится о ходе собственного расследования. Игорю работать без жужжания над ухом непривычно. Он грызёт колпачок от ручки и засматривается на Диму, на его шевелящиеся губы, когда тот, шёпотом, разумеется, с Громом препирается. Это занятнее и без сомнений интереснее, чем копаться в некрологах советских времён. Дима так свободно пустословит в Игоревом присутствии не потому, что он вредный и только о себе думает. Просто ни с кем больше не сошёлся на доверии так, чтобы лясы точить. В участке тесно, в участке раздражает всё, что хочется натянуть картуз себе аж на глаза и забиться ото всех на другой конец города. И Димку, которого ни с кем делить не хочется, с собой утащить. Ну не оставлять же его одного с этими пигалицами? Подальше от коллег, судачащих, что их славный Димочка в Громе нашёл. Потому что Игорь и сам не понимает, что. Дима смотрит на него, как на легенду, восставшую из пепла, как на выскочившего из былин богатыря, всемогущего, справедливого и чувством долга обременённого. Игорь, отмахиваясь от него, как от назойливой букашки, списывает это на то, что Дубин – юный, до знаний и нового опыта жадный, склонный идеализировать. Заслуживай Гром хотя бы половину этого восторга, не так стыдно было бы за белые нитки, которыми вся его натура шита. Дима ещё молод, ему хочется быть не таким, как все, и утереть участку нос, который живёт и не видит, какой Игорь на самом деле – по его мнению, сильный, смелый, бескорыстный и с чистым сердцем героя. Такие нравятся девчонкам. На таких Димино поколение равняется. Игоря это раздражает. Каждый Дубинов визит он в лицо ему тычет – распиздяй я, Димка, петербургский, обыкновенный. Хлопает дверцей холодильника, пустого уже вторую неделю, и латает при нём штопанные-перештопанные носки. Как горохом об стену. Гром и прикрикнуть на него может, чтобы дурью не маялся и сопли свои романтические подобрал, да руки угрожающе в кулаки сожмёт – любой бы задницей в стул врос и помалкивал. А Дима что? Сидит, дрожит и улыбку в изгиб локтя прячет, ребёнок и только, на которого в силу возраста уже не повлияешь. Зато Игорь спотыкается об осознание, самое кошмарное, что встретилось ему на третьем десятке – а Дима ведь на него влияет. Без спросу и непозволительно положительно. Набегавшись по крыше, Дубин падает перед ним, зеркалит Громову позу и скрещивает ноги. Взмыленный, как подъездный дворняга Муха, который ворон гоняет да лает спозаранку – Дима только не лает, но заткнуть его всё-таки хочется. Всучить ему карандаш и тетрадь с его рисульками – Игорь, это называется скетчбук – и сказать, мол, составляй портрет убийцы по взятым показаниям. И всё равно ведь, что показания липовые, убийцы этого никогда не существовало и пять ножевых он своему соседу не наносил. Просто у Игоря самого работы завались и полчаса тишины он заслуживает, как заслуживает и занятым напарником полюбоваться, недолго, каких-то пять минут с натяжкой. Потому что Дима, который рисует, это совсем другой человек. Сосредоточенный и немногословный, что само по себе абсурд, он, закусив губу, возится с эскизом. И уже на стадии набросков перемазывается в грифеле по локоть. Игорь, когда становится этого свидетелем, а случается это всё чаще, ухмыляется так, что щёку щемить начинает. В этом они похожи, оба беспорядочные и ярче любого своим делом горящие. Дима хмурится почти всегда и голова его болтается вправо-влево, к пропорциям примеряясь. Карандаш по бумаге летает, ломается – точилку подай, Игорь, и ластик там где-то валялся. Игорю удаётся завести свои уши только с третьей попытки. Он вздрагивает, бьётся коленями о стол от неожиданности и опрокидывает стаканчик с кофе. Подаёт, а потом опять подпирает подбородок рукой и смотрит, пока проклятые пять минут растягиваются на пятьдесят. Иногда Дима достаёт краски. Он за них трясётся, к каждой относится так бережно, словно они наделены жизнью. Не белый, а белила, не жёлтый, а кадмий лимонный, и не трогай, потому что по пальцам получишь. Игорь и получает. Неплохо так, увесистой кистью, и жалуется потом до самого вечера, будто его минимум в лёгкое пырнули. А когда цвета по работам начинают плясать, до Дубина уже не дозовёшься, всё, пиши пропало. Дима в другой реальности и вернётся в их с Громом вселенную только когда закончит. На пару шагов отойдёт – оценить проделанное. Игорь редко комментирует, предпочитает буркнуть что-то грубо-одобрительное и, наклонившись, зависнуть над чужим плечом. Дима оборачивается с сияющими глазами, чтобы напарника увидеть, узнать реакцию – и в его взгляде ничего не меняется. Он что на Грома, что на картины свои так смотрит – одинаково, с гордостью, словно души в них не чает. Такая смесь насыщенная у Димы в глазах буйствует, только когда вдохновение с головой захлестывает. Когда пальцы выворачивает от зудящего в груди нетерпения – рисовать хочется. В упоении, про всё вокруг забыв, и про Игоря, и про их расследование, ища зацепки для которого пришлось облазить весь город. Игорь в такие мгновения даже дыхание задерживает, чтобы музу Димкину, даму, по слухам, капризную и непостоянную, не спугнуть, и думает, что был бы он поумнее, просто обзавидовался бы – такой красотой клочки бумаги в картины превращать! Будь его воля, Гром сам бы всю работу на своём горбу тащил, а Дубин – пусть сидит вон, карандашиком чертит, а потом шедеврами луврийскими перед участком хвастается. Так на сердце спокойнее. Он достает из-за пазухи всё, что под руку в участке подвернулось, а Игорь грёб, не глядя: торопился, на Диму мечтал впечатление произвести – папка с делом, две ручки, чек из супермаркета и та самая тетрадь, затерявшаяся в бумажном бардаке. Вещи он раскладывает на потрескавшемся от времени рубероиде – данные систематизирует, вот, а тетрадку – это скетчбук, Игорь, может, тебе записать где? – куда деть не понимает. Она ни в одну рабочую схему не вписывается. Дима сидит напротив в замешательстве не меньшем. Даже обрывает рассказ о том, как они с мамой в музей архитектурный ходили, когда в Москву ездили, на самом интересном моменте. В этом нет ничего странного, Игорь даже в квартире хранит пару его блокнотов, на чёрный день припрятанных, чтобы заткнуть Диму на часик, когда тот в гости придёт. А ещё он, как свихнувшийся, мимо канцелярского не может пройти и не принести в карманах что-нибудь домой – ну не будет же Дубин огрызками карандашными чиркать? Но Игорю всё равно тянет на душе неприятно, словно постыдное что-то учудил, провинился. Он качает головой в ответ на Димин вопросительный взгляд, мол, схватил первое, что на столе валялось, ничего не знаю и объяснять не буду. — Надо же, — хлопает Дима глазами, в которых пляшут смешинки. Усмехается уже по-настоящему, губами. Он, отобрав тетрадь, машет ею у Грома перед лицом. — Блин, а я думал, потерял. Потом Дубин ещё что-то добавляет, любопытствует, как она вообще в участке оказалась, вопросы какие-то задаёт, признается, что эта тетрадка – его любимая, та, чьи страницы он заполнять взялся в свой первый рабочий день. Игорь пожимает плечами, отвечая на всё сразу. Потом ещё раз пожимает, и ещё, пока не понимает, что не очень-то Дима его ответов ждёт. Видимо, правда по скетч – нет, не выговорю – скучал. А никто другой его художеские россказни не станет слушать. Дима чуткий и эмпатичный, не сказанное вслух он про себя договаривает и предугадывает иногда чужие мысли. Игорь так не умеет. Заметив Громов взгляд, вперившийся в его пальцы, которые блокнот рассеянно перелистывают, Дубин по-своему эту паузу трактует. — Можешь смотреть, — выпаливает он и протягивает тетрадь так резко, что сам своей смелости пугается. Опускает взгляд и Игорю ещё более крошечным кажется. — Я не против. Дима на самом деле стесняется, и стесняется по-настоящему, с красными щеками и ушами. Он никогда не говорит об этом вслух, просто отгораживается ото всех локтями, когда, согнувшись в три погибели, калякает что-то за столом. Потом ещё перепрячет свою тетрадку несколько раз, чтобы точно никто не подсмотрел, и отшучивается – некрасиво ведь за недоделанной работой наблюдать. Гром, как дурак, коим он и является, этому причиной и послужил: с азартом охотничьей ищейки его блокноты находил и изучал. Это давно было, Игорь так делать перестал, наоборот защищать Димку и его каракули вызвался, кто же, как не он? Может, поэтому Дубин теперь не просто не смущается, а сам и предлагает. Смотри, говорит, не против я. Игорь и смотрит. Берёт тетрадь из Диминых рук, пропускает бумагу через пальцы. Заполнена она не полностью, ещё с десяток пустых страниц только ждут своих сюжетов. Гром касается обложки, чёрной и матовой, с помятыми уголками, простой, как сам Дима, как их город, сталинка, на которой они обустроили летний штаб. Он ещё раз обводит взглядом вид, раскинувшийся перед ними, старается запомнить его в деталях, потому что в следующий раз любоваться им будет на бумаге. С этим предвкушением тайного Диминого поклонника, Игорь тетрадь открывает. Дубин тарахтит рядом так близко, что своим лбом чуть в лоб Грома не врезается, тычет пальцем в каждый набросок, на котором Игорь дольше пяти секунды задерживается – здесь я тебя на Невском полдня прождал, вон там ключ птичий летел, не мог не запечатлеть, а вот Ксюшин букет, который она в участок притащила, так я и рисовать принялся, обожаю ведь ромашки. Игорь кивает с такой задумчивостью, будто действительно слушает, а в этом он мастер, и листает блокнот. Чем дальше, тем увереннее Дима в своих способностях и сильнее к окружению привязывается. Со смешливым фырканьем Гром всех узнаёт. Вот – Юля, чьё имя забавно коверкает автокоррекция, дворовой пёс Муха, которого они с Димой подкармливают, наброски времён Птицы-Разумовского, но больше всего в тетрадке конечно Игоря. Он мельком сверяется с Диминой реакцией, который тушуется, пока на страницах Гром всё чаще мелькает. Дубин спокоен, только рукав олимпийки комкает – волнуется, значит, и ждёт одобрения. Это льстит. Потому что смущать Диму приятно, но ещё приятнее знать, что его стараниями Игорь останется на этих страницах, среди набросков, навсегда. Гром поднимает голову, чтобы сказать хоть что-нибудь, между делом подмечает, как близко Дубин к нему подобрался. Нельзя же промолчать и папку с делом к себе притянуть, как бы ни хотелось. Димка, он ведь хороший, ещё обидится и нахохлится смурнее тучи, а ему это не к лицу. Но Игорь только открывает рот и выдыхает, оглядывается по крыше в поисках дара речи – уронил, что-ли? Под рёбрами вдруг пусто-пусто становится, как давно не бывало, и он выдыхает ещё раз, до упора, пока виски холодный пот разбивает. И просит: думай, пожалуйста, Игорь, думай! А не получается. Потому что ему вдруг хочется – вот так просто – Диму, выжидающего, прячущего под ресницами неуверенность, который на нервах в три раза больше говорит, поцеловать, без лишних слов и объяснений. Притянуть его к себе, уложив руку на затылок, чтобы не увернулся и ни сдриснул никуда – и занять его незакрывающийся рот хотя бы на четверть минуты. Сделать это вместо ответа, чтобы не подбирать комплименты, которые всё равно прозвучат неискренне. Это сэкономило бы Игорю кучу сил и времени. Целовать не так, как в мелодрамах показывают, под которые тёть Лена по субботам плачет, а как между делом целуют, как Дима рисует, по наитию, чтобы красоту мимолётную запечатлеть, укоренить в своей памяти. Кто-то скажет (и даже известно кто: он откликается на “Дубин!” и прячет за очками огромные наивные глаза), что целоваться на крыше очень романтично. Грому крыша тоже по душе, отсюда можно будет изящно сигануть вниз, как только Дима от него в ужасе отшатнётся, и избавить себя от ответа на ужасающий вопрос – чего это ты с губами лезешь? А Игорь не знает, просто так лезет. Захотелось – и полез. — Здорово, конечно, — выдавливает он из себя. Как клещами по слову вытягивает, потому что молчание затягивается, а Дима ведь может и испугаться. Игорь улыбается, как в стельку пьяный. — Но чего это ты меня без кепки так часто рисуешь? Дима, который соприкасается с ним коленями, округляет глаза. Ещё немного и они вровень с линзами очков будут. Он наклоняется вплотную, сильнее к Грому прижимается, чтобы в тетрадь заглянуть, косяк свой увидеть – и правда, без кепки. Набросок с привычного ракурса за рабочим столом, на нём – Игорь, на этом же столе спящий, уткнувшись себе в локоть. А Дима, который всегда рядом ошивается, оказывается, не работает, а рисульки свои корябает. Мыслями Игорь уходит не туда, куда нужно, в новое русло, потому что “Думай!” впервые против своего хозяина играет, набивает его голову, и без того тугую, полной чепухой. Можно запустить пальцы Диме в волосы и взлохматить их – всегда было отчего-то любопытно до них дотронуться. Или придумать ещё с десяток способов, куда руки свои деть, когда самое интересное начнётся и Дубин к нему, ища поддержки, прильнёт. Или очки его снять, вдруг сломаются? Игорь ничего здравого из этого бурлящего потока выудить не может, поэтому озвучивает то, что на языке вертится: — Я тебе без неё больше нравлюсь? Гром ерошит волосы на затылке, сам себя мальчишкой чувствуя, зелёным и неокрепшим, с ребяческим желанием забить на работу и заниматься не пойми чем. Он смотрит на Димины губы ещё раз – да что вообще такого в том, чтобы хотеть его поцеловать? Они ведь не в полицейском участке, никто на них пальцем не укажет и не посмеётся. Дима вцепляется в оправу очков так крепко, что она должна была уже трещинами пойти. — И ничего не часто, — он тихо огрызается, прижимая тетрадь к груди. Кусает, нервничая, губу, потому что понимает: да, часто. Таких набросков больше, чем яркой улыбчивой Юли, ловящего свой хвост Мухи или городских пейзажей на скорую руку. Дубин, не желая отступать и сдаваться, сразу же бросается объяснять, строго нахмурившись – много ты, Игорь, в искусстве понимаешь, я тебя тогда вообще рисовать не буду, виноват я, что ли, что рука так легла? Игорь ухмыляется уголком губ без малейшего представления, что сейчас вообще происходит. Но смущение юного Пикассо пересиливает, одолевает. Дима шуршит изрисованными Громом страницами и прижимает к себе покрепче, к самому сердцу: — Ну, просто так получилось. Игорь понимающе кивает. Расслабленно дёргает плечом, мол, было, проехали, а на следующий день приходит в участок без кепки. Ну, просто так получилось.