Тропа в бесконечность

Мы идем уже достаточно долго, и Грейнджер намного активнее, чем вчера. Видимо, моя гипотеза подтвердилась, и физический контакт ей действительно помог. Помоги же ей еще, Драко, нахально дразнит меня голос в голове. — Тебе не кажется, что что-то изменилось? — подает голос Грейнджер, шагающая маняще близко позади меня, так, что я чувствую ее спиной. — Запах или… что-то неуловимое, — предполагает она, и я замедляюсь. Ей приходится уткнуться носом прямо мне в плечо, отчего я вздрагиваю. Я останавливаюсь и смотрю по сторонам. — Пения птиц давно не слышно, — замечаю осторожно. — Что за запах ты чувствуешь? — Раньше была свежесть, а сейчас что-то более… тяжеловесное, — она пытается подобрать слова, помогая себе руками. — Если сравнивать с парфюмом, то это похоже на душный вечерний аромат. — Возможно, — принюхиваюсь я. Никогда не разбирался в этих тонкостях. — Похоже на тетушку Гойла, — хихикаю я, и Гермиона мне вторит. Оглядевшись, не замечаю ничего особенного. — Здесь только одна дорога, — я пожимаю плечами. — Но давай будем осторожнее. И я сам не знаю, как это вышло — хотя я просто не хочу это признавать, — но моя рука делает какой-то неопределенный жест, обращенный к Грейнджер, и она пялится на нее непозволительно долгое время, и, когда я уже совсем покраснел, она протягивает и свою руку. Мы не то чтобы сцепили ладони, скорее, соприкасаемся ими, идти так ужасно неудобно, но во мне бурлят эмоции, а в животе пульсирует. И вот мы идем, и вокруг действительно душно. Стараюсь смотреть под ноги. Вокруг то и дело мелькают цветы, похожие на мелкие белые колокольчики. Ощущение ее руки в моей отдается по всему телу. Я — пружина. Кажется, жар от меня должен плавить воздух вокруг. — Д-малфой, — запинается Грейнджер, — не торопись. Она просит тебя, Драко. Замедляю шаг, и пах наливается напряжением. Я уже давно пытаюсь отмахнуться от мыслей о том, как Грейнджер прижималась ко мне ночью, но мы идем слишком медленно, и моему мозгу больше не на что отвлекаться. Интересно, ее волосы всегда такие мягкие? Гладкие или застревают между пальцами? Я совсем не почувствовал, какие они, в тот раз. Ты собрался трогать ее волосы, Драко? После того, что ты сделал с ней? А ее губы? Капелька пота стекает по виску, пока я жмурюсь, не в состоянии перестать обдумывать разные шаловливые ситуации, в которых мы могли бы оказаться. Например, сейчас она споткнется, а я поймаю ее, и моя рука непременно окажется где-то на ее ребрах, так, что подними выше на сантиметр, и упрешься ребром ладони в мякоть груди. Грейнджер будет смотреть на меня, пока я буду навечно в этом мгновении. Или — представим всего на секунду — мы найдем озеро и захотим искупаться. Нам придется раздеться, и что, если мы не будем испытывать никакого стеснения друг перед другом? Я представляю, как смотрю ей в глаза, расстегивая рубашку, а рядом плещется зеркальная свежесть. А может, размышляю я и снова зажмуриваюсь, но уже для того, чтобы подольше повисеть в сладких мечтах, может, мы заснем, и я буду прижимать ее к себе, чтобы уберечь от холода? Я смогу ощущать все ее тело на себе, с этими великолепными сосками, что уже два дня указывают на меня каждый раз, когда я поворачиваюсь к ней. Грейнджер будет елозить по моей груди. Я буду держать руку на ее пояснице, и, если мне повезет, случайно проникну под водолазку и пояс тесных джинсов. Ее кожа обожжет мою, и я рассыплюсь на тысячи мелких осколков. Когда моя нога затечет, мне придется пошевелить ей, и мое колено окажется между ее стройных ног. Я буду впитывать бедром жар ее промежности. Мой член истекает смазкой, и я счастлив, что иду впереди. Скорее, даже тащусь. Грейнджер дорога тоже дается нелегко, потому что мне приходится чуть ли не волочь ее за руку. Разворачиваюсь к ней и вижу ее потное красное лицо с затуманенными глазами. Губы очаровательно приоткрыты, а вторая рука прижимается к груди. — Это труднее, чем мне казалось, — хрипит она и обмахивает себя ладонью. — Очень, очень душно. — Нам нужно привалиться? Э-э, то есть, привал. Остановиться, — поправляю себя, и хочется откусить себе язык. Стараюсь стоять к ней в пол-оборота, чтобы она не обратила внимание на выпуклость размером с холм на моих брюках. Она несколько раз переминается с ноги на ногу, прикрыв глаза, и отвечает: — Лучше пойдем. Я благодарю ее за неосознанную деликатность. Мы проходим еще несколько сот шагов — мне нечем дышать, я валюсь с ног. — Драко, — зовет она, — смотри… Я оборачиваюсь и устремляюсь взглядом в указанном ей направлении. Справа от нас, в небольшой дымке, начинается поляна, сплошь усеянная белыми цветами. — Так красиво, — зачарованно говорит Гермиона, и ее голос звучит ниже, чем я его помню. — Они очень… Я хочу… — она делает маленький шаг в направлении поляны, но я рывком возвращаю ее на место. — Там опасно. Нельзя туда ходить. Меня тоже завораживает эта поляна. Кажется, стоит ступить на нее, и я обрету свежесть и покой, и Гермиона наконец сможет нормально дышать. Замечаю, что мы оба уставились на эти цветы. Что-то здесь не так. Я знаю, что, если мы пойдем туда, я смогу обнять Гермиону, смогу прикоснуться к ней. Точнее, там это будет делать намного приятнее. Почему? Потому что ей нравятся цветы, Драко, как и всем девушкам. Ты должен ее порадовать. Подари ей целое поле цветов. Вы будете кружиться по нему, взявшись за руки, а потом ты подхватишь ее под ягодицы, и она ниспадающими на твои плечи волосами отрежет тебя от всего мира. Ты будешь прижимать ее к себе, ощущая все округлости ее тела. Ты сможешь… — ...ако! Ее голос резко возвращает меня в реальность, и я останавливаюсь в паре шагов от нашей тропинки. Одной рукой она держит меня за ладонь, наши пальцы переплелись, а вторую положила на мое плечо, вцепившись в ключицы. Я сглатываю и смотрю вверх, скидывая с себя морок. Это все цветы. — Я не уверена, но похоже, что это валлийский ландыш, — тянет Гермиона, ее рука на моем плече сжимается и разжимается, делает легкие поглаживающие движения. — Валлийский ландыш? — втягиваю воздух, чтобы не начать тереться об ее ладонь, как котенок. Хочется скулить и прижиматься к ней всем телом. — Да, — выдыхает она, и мне сносит крышу. Я медленно разворачиваюсь, пока она продолжает: — Это очень редкий цветок. Когда он входит в фазу… опыления, — она сглатывает, и я смотрю на нее, глаза в глаза, рука в руке, — он выделяет определенный феромон. — Феромон? — уточняю и делаю крохотный шаг ближе. Я в плену ее губ, пусть она вечно говорит слово «феромон», чтобы ее рот так правильно округлялся. — Валлийский ландыш крайне трудно достать, — продолжает она хриплым голосом, и перед моими глазами проносятся фантазии, как я сжимаю ее талию так, что чувствую тазобедренную косточку под большим пальцем. Мне хочется двигать бедрами и вжиматься в ее промежность, пока она будет метаться подо мной и стонать от того же безумного желания, что и я. — По силе действия его пыльца превосходна… превосходит Амортенцию, — она оговаривается и краснеет еще больше. И когда я понимаю, что Гермиона сжимает бедра и слегка прогибается в пояснице, мир вокруг меня рушится. Мы внезапно оказываемся очень близко друг к другу, вокруг все смазанное, и я вижу и чувствую только ее. Ее тяжелое дыхание опаляет мой подбородок, ведь она смотрит прямо мне в глаза и тянется ко мне всем телом. Глаза отказываются фокусироваться на чем бы то ни было, как будто я очень пьян, и передо мной кружатся ее скулы, плечи, локоны, руки, она прижата ко мне, и мы медленно тремся друг о друга, потому что иначе стоять слишком больно. Закатываю глаза и прикрываю их, проводя подбородком по ее виску. Наши руки по обе стороны от тела, болтаются, как плети, и Гермиона первая кладет их на мои бедра, разрешая мне наконец провести по ее узким плечам вверх и вниз, вверх и вниз в исступлении. Толкаюсь бедрами, ведь терпеть эту пытку больше нет сил, и даже не хочу представлять, насколько уязвимым и возбужденным кажусь со стороны. Она поскуливает, упираясь лбом в мою грудь, и стонет от невозможности продолжения. Мы должны сдерживаться. Почему? Потому что это не взаправду. Но вы настоящие, Лес настоящий, земля настоящая, ее вагина в нескольких сантиметрах от твоего подрагивающего члена. Потому что это все цветы. Они всего лишь подтолкнули вас к действию. Потому что она не выбрала бы это… Гермиона стонет в голос, и поток моих мыслей прерывается. В ушах стучит кровь, и я всей кожей хочу чувствовать ее. Обнимаю ее полностью, чему она, кажется, рада, потому что ее запястья тянутся по всей моей спине к лопаткам, и Гермиона сжимает пальцы. Ее бедра обхватили мое. Выдыхаю от усилившегося возбуждения, хотя, казалось бы, куда больше. Мой пульс зашкаливает, когда она трется о мое бедро. На ней нет белья, наверняка все эти швы… Стону, и она вторит мне. — Я не могу, не хочу останавливаться, — умоляюще шепчет Гермиона. — О, пожалуйста… Я растворяюсь в ней, мы ласкаем себя друг об друга, пропадая в чрезвычайном наслаждении. Глажу ее везде, где могу достать: затылок, поясница, бедра, спина, она такая манящая, такая здесь-и-сейчас, и мне тоже не хочется останавливаться. Она хнычет, и мне становится страшно, что сейчас она отстранится от меня, отвергнет, она не хочет меня, она не хочет… Гермиона берет меня сзади за шею и притягивает к себе, и мы, стукнувшись лбами, дышим друг другу в лицо. Ее губы где-то рядом, мажут меня по щеке, и я стону, ощутив уголки ее губ своими. — Нам надо… Нам надо идти, — выдыхаю я и всхлипываю, когда ее промежность задевает головку моего члена. — Надо, — соглашается она, ее щека скользит по моей, и вот теперь Гермиона дышит мне в ухо, а я невыносимо хочу укусить ее за ключицу. Слегка надавливаю пальцами на мышцы ее шеи сзади, и она стонет мне в ухо, вынуждая меня вдавить стояк ей в живот, напрягая ягодицы. Ее губы находят мочку моего уха и ласково посасывают ее, отчего мне приходится отчаянно схватить ее за задницу и насаживать на свой таз. — Надо остановиться, — если бы она знала, сколько сил у меня ушло, чтобы это сказать. — Гермиона, нам… Нам надо остановиться. — Я знаю, — она прижимается губами к моей щеке, ее колено скользит вверх и обнимает мои бедра, так что мне приходится помочь ей держать равновесие, поддерживая ее под коленом и поглаживая вперед-назад ее расчудесные округлости. — Я знаю, но я не могу сопротивляться, — отчаянно признается Гермиона. Рычу и разворачиваю нас так, чтобы она стояла спиной к продолжению тропы. Вообще-то, я тоже не могу сопротивляться, только не запаху, а ей. Если она попросит меня о чем угодно, я даже не буду искать повода отказать. Поэтому, пожалуйста… Я знаю, что все это неправильно, но не могу лишить себя этой неприкрытой радости, этого чудесного трепета, продлевая негу еще на пару секунд, и еще, и еще, пока в голове моей не идет отсчет каждой из них, и я готов если не отстраниться от нее, то хотя бы попробовать. Делаю маленький шаг вперед, и она вторит мне. Как будто я толкаю ее в постель, и вот-вот матрас ударит ей под коленки, заставив ноги подогнуться. Но сзади нет ничего, и я всем телом потихоньку трусь об нее, заставляя отступать все дальше. Громко охаю, когда она целует меня в шею, а потом лижет ее и снова целует. Я готов вечность провести с ней верхом на мне, и пусть она зализывает оставленные страстью укусы. Мой член скоро взорвется, и я еле сдерживаюсь, чтобы не расстегнуть брюки и хотя бы дотронуться до него. При мысли о том, чтобы загнать его во влажную вагину Гермионы покрываюсь потом и резко начинаю трахать ее бедрами. Волны удовольствия болезненны и недостаточны, чтобы я вышел на пик, и от отчаяния я чуть не плачу. Мне удается отвести нас достаточно далеко, чтобы мир перестал разваливаться, но Гермиона как будто не заметила этого и продолжает обнимать меня за плечи, сжимая и разжимая пальцы, и тереться щекой о грудь. Запах постепенно сходит на нет, и я останавливаюсь, давая нам передышку и возможность ей осознать, что она больше не во власти феромонов. Перестать толкаться в нее невыразимо сложно, но у меня получается. Гермиона замедляется, и, крепко сжимая мои плечи, замирает. — Легче? — спрашиваю я, стараясь не поддаться чувствам и не гладить ее по спине. Она кивает куда-то мне в пупок и очень медленно отстраняется. В ее глазах чистая похоть смешана с виной и осознанием, и я больше не хочу смотреть в ее глаза.