звезда по имени Солнце

Я не вернусь. Точно не вернусь. Антон продолжает свой путь, часто потирая глаза, дабы смахнуть крупные капли, повисшие на ресницах. Парень ещё не понял, куда он идёт — он просто идёт подальше от этого места. Конечно, такое «окончательное решение» лучше бы продумать заранее и детальнее, подготовиться, взять нужные вещи, а не те, что под руку первые попались. Денег с собой не так много, но на пару дней хватит. Если экономить, то и неделю продержаться можно, это радует. Дыхание медленно сбивается, заставляя губы подрагивать, а челюсти сжиматься. Картину добивает чваканье обуви по лужам. И обрывающаяся асфальтовая дорожка. Блеск. Дальше по грязи. Антон сдаётся и подключает наушники, глуша противное хлюпанье. Нужно пережить ночь, а там найти Макарова или Матвиенко и хотя бы зарядить у них телефон, а пока... Они говорят: им нельзя рисковать, Потому что у них есть дом... Немного монотонный голос мужчины и цикличный бой гитары всё куда приятнее, чем стук дождя по макушке.

***

— Ну и зачем мне это? — Антон сидит на кровати, скрестив ноги, и вертит в руках скользкую шёлковую жилетку с красным галстуком. — Ты меня совсем не слушаешь? Антон, мы идём в гости. Я ведь говорила тебе, что нас Шеминовы пригласили на ужин, — мама закатывает глаза и, потирая переносицу, протягивает Антону рубашку, которую тот так сильно ненавидит. Блять. Опять эти гости. Сколько ж можно? Проблемы с семьёй начались ровно с того момента, как Антон научился говорить фразу «я не хочу». В неудобной одежде не хочет. В неудобную компанию не хочет. Очередного цирка, который устраивают родители, не хочет. Мама с папой всегда строят из себя идеальную супружескую пару с не менее идеальным сыном-мальчиком-зайчиком, который поправляет как по нему сшитый пиджачок и зубрит биологию. Но им не повезло с этим. Антону повезло не меньше. Любимая часть таких ужинов — это когда мать, крепко сжав запястье парня, выводит его из-за стола, улыбаясь пришедшим, и уходит вместе с Антоном в другую комнату. А там шипит, что он всё портит, что он должен быть ещё идеальнее. Или когда они с отцом сталкиваются в коридоре: Антон робко просит уйти, а отец, наклонившись к лицу подростка, прорычит, чтобы тот заткнулся и не возникал. Он будет упираться в глаза Антона своим смиренным взглядом, от которого, кажется, во всём здании становится холодно. Он одним взглядом толкает в плечи и ставит подножку, чтобы тот навернулся и отпрянул. В этот момент у Антона кишки завязываются в морской узел, но ведь он его сын. Он упирается в него таким же взглядом, буквально отзеркаливая с эффектом изменения цветокоррекции, как свежая мята со льдом. Шаст чувствует запах жжёного дорогого табака под носом, вместе с тяжёлым дыханием мужчины. Парень, прикусив язык, чтобы не дать слабину и боязливо не отвести взгляд, обходит его, немного толкнув в плечо, не думая о последствиях, и растворяется в воспоминаниях любимых строчек песен. Хочет ли Антон опять пресмыкаться перед взрослыми? Блистать знаниями по литературе и математике? Подносить тарелки и разговаривать так чисто, словно ему за это платят? Нет. — Я не поеду, — выдыхает Шастун, откладывая телефон в сторону, и поднимает глаза на женщину, которая уже недоброжелательно сжимает кулаки. Плохой знак. — Мы это уже обсуждали, — её тон грубеет. Она уже настойчивее протягивает рубашку парню, проделывая в нем дыру своим взглядом. — Я всё сказал, — Зря сказал — думает Антон, когда его дёргают за руку, стаскивая с кровати, и ноги парня выписывают невероятный пируэт, чтобы распутаться и не дать телу упасть. Суставы неприятно тянет от резкого подъёма. Бесцеремонно буквально срывают с Антона и без того растянутую футболку с эмблемой группы Кино, которую он выпросил у Макарова на свой день рождения. Парень понимает: сопротивление бесполезно. Он снова окажется в душной неудобной одежде, в незнакомом доме, с незнакомыми людьми и будет должен выполнять все просьбы родителей, которые те будут раздавать, как дрессировщики послушному пуделю. Ненавидит он это. Зато зрители рукоплещут, но что бы Шаст не делал — мама останется недовольна, а отец будет пилить презрительным взглядом полвечера. Ох уж эти гости.. Но тут, словно омоновцы в дверь, в голову парня вламывается идея, и его глаза загораются нездоровым огнём. Он уже чувствует, как бьётся седьмая ваза. Антон, не выдавая своего плана, послушно обтягивается в рубашку и парадные брюки, которые сидят на нем прекрасно, застёгивает ремень, и мама, довольно улыбаясь, помогает завязать ему галстук. — Будь осторожнее, это последняя рубашка. Мы не успеем купить новую, если ты опять заляпаешь, — поглаживает она плечи Антона, ровняя и без того идеальный воротник. Последняя... Огонь выбивается наружу, кажется, даже подсвечивая переносицу. Антон все чётче представляет битую вазу. Идея безумная, бешеная, глупая, но такая прикольная. В голове Антона щёлкает зелёный свет, когда мама отходит на шаг, чтобы рассмотреть сына с ног до головы — вдруг что-то не идеально. Путь свободен. Шастун решил не дожидаться, пока она скажет, что волосы нужно уложить. И не просто причесать, а зализать с помощью лака назад, так ведь статнее, а он хороший мальчик... Антон, неожиданно даже для самого себя, срывается с места и несётся что есть мочи к двери, чтобы отец не успел по пути схватить его за руку и встряхнуть, ставя мозги на место. Мать вздрагивает от внезапного порыва сына и взволнованно смотрит вслед, пытаясь разобрать намерения сорванца. Подросток выбегает за дверь, выводящую на задний двор. Оказывается, бежать босиком по гальке не так уж и приятно, но ещё неприятнее сидеть за столом со скучными взрослыми под жужжание классической музыки и обсуждение политических проблем. Парень пару секунд взвешивает всё и решает: лучше то, что он придумал, чем очередные унижения из постоянной рубрики «принеси, подай, пойди нафиг, не мешай». Он достигает пункта назначения и с разбегу щучкой прыгает в небольшой пруд, больше похожий на лягушатник. Антон ныряет и резвится, все больше марая выглаженную одежду пахучей тиной и грязной водой. Рубашка приобретает жёлтый оттенок, в некоторых местах отдавая мутно зелёным, все волосы перепутаны в ряске. По-моему, под ноги парня попалось что-то живое. Подросток немного вздрагивает, но снова ныряет, повреждая только что распустившиеся белые лилии. Такие же белые, как лицо матери, когда она увидела, что творит её сын. Она с криками «Болван! А ну иди сюда. Сволочь! Кретин!» и ещё что-то не более приятное, направляется к пруду, подбирая подол длинной юбки, чтобы шагать быстрее, дрожа и шипя от негодования. Это быстро прекращает веселье подростка, и он выскакивает быстрее, чем мать успевает дойти до водоёма. Его марафон продолжается, адреналин приливает. Он бежит по саду, делая путаный круг вокруг кустов роз и небольшого фонтанчика, и забегает в дом. Мать быстрым шагом идёт за ним, выкрикивая что-то совсем не дружелюбное. Антону было все равно на то, как она его называла: не впервые эти слова слышит. Не впервые делает то, о чём потом пожалеет. Ему уже давно класть на мнение матери. Они постоянно собачатся по поводу или без. Она всегда найдёт, к чему придраться. Так что мама — уровень пройденный, но отец... Антону было весело устраивать анархию на чистой одежде и психике родительницы, но ровно до той поры, пока он не понял, что в этот раз просчитался. Эмалированная тёмно-бурая плитка, намокая, предательски скользит, и Антон с грохотом и свистом пяток об плитку наворачивается, предавая тело холодному кафелю. Затылок саднит, в глазах темнеет, по лицу текут капли противной воды. Добегался. На пару секунд воцаряется тишина. Только в ушах звенит так, что Антон не успевает среагировать на приближающиеся шаги. Парня хватают за ворот рубашки и поднимают, как провинившегося щенка. Тот мычит, жмуря глаза, в которые натекла вода. Голова раскалывается, и Антон не сразу понимает, что это отец. Осознание «мне пиздец» приходит постепенно, но когда родитель сжимает в большой ладони волосы на темечке парня, заставляя поднять лицо, которое облеплено маленькими зелёными листиками к свету, Антон шипит и пытается встать ровнее, уже чётче понимая, что ему пиздец. Вестники этого: два сердитых глаза напротив и сомкнутые в оскале губы. — Зараза, — почти шёпотом констатирует отец, оглядев запыханную тушку сына и супругу, остановившуюся в дверях и едва ли не дымящуюся от ярости. Шастун старший ей понимающе кивает и за волосы тащит Антона за собой по знакомому пути к своему кабинету. Ноги парня разъезжаются, а волосы все также больно тянет крепкая рука. Подростку страшно. Этот тон никогда ни к чему хорошему не приводил. Приводил всегда в одно место — в кабинет с тёмно-зелёными стенами, что добавляли ему немного мрачности, а орнамент на мебели напоминал узоры из Средневековья. Не хватало только страшных орудий пыток, хотя Антон уверен, что они там были. Самое страшное орудие сейчас тащит его по лестнице в этот сраный кабинет, где Антон пыхтел после каждой подобной дурости. Шаст минимум раз десять пожалел о своей идее, пока отец сёк его дорогим кожаным ремнём с нехилой бляшкой. Антон стонал и извивался, когда изделие касалось его кожи. Уже гости были желанными и рубашка удобной, только, пожалуйста, прекратите. Он корчился и хныкал. Руки были накрепко связаны с каким-то столбом в углу помещения. И нахрен тут вообще столб? Кричать было бесполезно. Это частный дом, так что ближайшие соседи слишком далеко, чтобы услышать мольбы Антона и остановить пылкую руку родителя. Шаст обычно считает удары. Не знает зачем, просто про себя считает. И вот счёт пошёл за двадцать. Слёзы накатывают и щиплют переносицу, а по рёбрам раздаются новые звонкие удары. Ещё после ударов пятнадцати, опухшая кожа начала лопаться под хлёсткими ударами ремня и кровоточить, расширяя палитру на рубашке. Вот и начался ад. Плоть предательски расходится, синея от узоров бляшки, и только Антон успевает стиснуть зубы, как ремень метит всё туда же. Сейчас рубашка напоминает тряпку, которой пользовались очень-очень долго. Кажется, это продолжалось вечность, пока все маленькие листики не ссыпались с побледневшего лица. Антон чуть не падал на колени от очередного удара, потому что ноги больше не держали — боль их разъела и парализовала. Подозрительно долгая тишина. Антон был готов загнуть ещё один палец, но удары прекратились. Подросток затих, прислушиваясь к сбившемуся дыханию за спиной. — Сегодня, гадёныш, останешься дома. Узнаю, что кто-то тут был или что ты снова пытался сбежать.., — рычит отец, выставляя кулак с зажатым в нём ремнём перед лицом сына, от чего Антон дёргается в сторону и шумно всхлипывает, кивая головой. Отец, не удосужась даже развязать Антона, выходит из кабинета, оставив мальчика лежать на полу. Мокрого, забитого, напуганного. Папаша года. Парень, зажмурившись, кладет грудь на колени, прикусывая ткань на штанах. На затылке ссадина вроде запеклась, но на спине только распускался колючий куст алых роз, который пульсировал и кровоточил. Антон рвано выдохнул, когда услышал, как тяжёлая входная дверь на первом этаже захлопнулась. Руки дрожали, голова кружилась, и трезвила только нестихающая боль, хотя и от неё уже мутило. За что они так со мной? Я ведь человек. Живой. Мне неудобно в рубашке. Мне неудобно в рваном теле. Мне неудобно в своей жизни. Зачем мне шелка и глянец, когда я хочу свободные футболки? Зачем мне политика, когда я хочу к друзьям? Зачем мне классика, когда я хочу Кино? Горячие слёзы все-таки потекли меж ресниц к сухим губам. Но Антон не плачет — на это нет сил. Уж очень сильно болит тело. Душа нарывает не меньше. Я ведь их сын. Я ведь их сын. Тишина сдавливала не слабее той тряпки, которой были связаны руки. Подростку нужно было с кем-то увидеться. Жизненно необходимо. Ему слишком больно, чтобы справиться с этим в одиночестве. Но ведь отец сказал... Антон открыл глаза и увидел перед собой высокое зеркало, в котором отражалось искалеченное тело. Даже под рубашкой было видно, что восстановление будет долгим. Светлые, ещё не высохшие волосы на затылке, темнели из-за ссадины и дрожали вместе с Антоном. Похуй. Куда хуже, верно? Антон сумел вытряхнуть из кармана штанов смартфон, скуля, когда рубашка протиралась по свежим повреждениям. «Слава богу: водонепроницаемый» — думал Шастун, жмурясь от скованности движений. Он, подтолкнув гаджет к носу, смог разблокировать его и набрать сообщение в беседу «f•r•i•e•n•d•s».

Антон Мне нужна помощь 16:58

После чего смартфон погас, а включать его опять сил не было. Антон знал, что хоть кто-нибудь, да придёт, ведь у него есть целых три друга, а окно в его комнате всегда открыто, и участники беседы об этом знают. Даже зимой Шастун его не закрывал. Антон простывал, болел, но окно закрывать боялся. А вдруг родители совсем одичают? Кто тогда меня найдёт? Телефон вибрировал: видимо, ребята спорили, кто пойдёт к Шасту, ибо всей компанией заваливаться было опасно. Антон кашлянул, вдохнув поглубже, и зашипел от спектра ощущений. Мне нужна помощь. Мне очень нужна помощь. Мне пиздец как нужна помощь. Антон не знает, как себе помочь. Какая помощь ему нужна? Вряд ли он ждёт таблетки обезболивающего — это как подорожник к перелому. Кто-нибудь дал ему путеводитель «что делать, если твои родители влиятельные абьюзеры»? Он хочет забыть эти пару лет, как страшный сон, но боль от свежих ран не позволяет ни на миг выкинуть из головы леденящий, почти синий взгляд и взмах руки. Антон опустил грудь на пол, распрямив ноги, и вытянулся на холодном полу. Кости неприятно упирались в каменную плитку, но это всё цветочки по сравнению с тем, как кипят его рёбра. Подросток тяжело выдохнул и закрыл глаза. А живу я надеждой на лучшее время. Осталось только дождаться.