звезда по имени Солнце

Помощь в лице Макарова подоспела через минут пятнадцать. Антон не сразу понял, кто идёт, слышал только, что шаг пришедшего не похож на отца — это успокаивало. Оставалось понять: Серёжа или Илья. Серёжа, конечно, неплохой помощник, но вся его поддержка — это «вставай, придурь, идём тебя йодом мазать. И нахуй ты вечно под горячую руку лезешь?» Он тоже друг, но слишком жёсткий... Зато на острове с ним точно выживешь. Этот шаг был куда легче отцовского, и ритм быстрее. Шаги осторожные, ищущие, тихие. Слава богу. Шастун с облегчением прикрыл глаза, когда услышал голос Ильи. Мальчик даже голову не поднял, когда дверь открылась и Макаров испуганно замер на пороге. Конечно, как тут не испугаешься, когда друг, живущий в проблемной семье, пишет «мне нужна помощь», а потом ты его находишь в крови, распластавшимся по полу и со связанными руками. Хотя в случае с Антоном, наверное, стоило бы привыкнуть, но каждый раз при виде этой картины вскрикнуть хочется. Рубашка в некоторых местах пропитана красными и рыжими тонами. Если бы Антон хотя бы подавал какие-нибудь признаки жизни, может быть, было бы не так страшно, а он лежит, опустив голову, и еле дышит, чего не заметишь, если не присматриваться. Это навевает не лучше мысли. Подросток медленно поворачивает голову, бросая пустой взгляд в сторону друга, от которого у того внутри каждый раз кровь стынет. Хотя бы живой. Почти всегда к Антону на помощь приходил Илья. Ира порывалась не раз, но Илья уговаривал её доверить это дело ему. Парень понимал, что если уж ему страшно, то хрупкое сердце дамы при виде искалеченного Антона точно разобьётся, и тогда уже он будет успокаивать её, а не она его. Макаров подошёл к Шастуну и уже отработанным движением развязал узел на руках, откинув тряпку в сторону. — Сильно досталось? — Двадцать девять, — шёпотом выдыхает Антон. Услышав цифру, лицо Макарова бледнеет, а узел внутри закручивается сильнее. — Он ведь до двадцати никогда не доходил... — Двадцать девять, — повторяет Шастун, жмуря глаза. Это число наворачивается вокруг шеи Ильи, заставляя его дышать тяжелее. В нём кипит злость, сочувствие и желание отомстить за друга. Двадцать девять. Двадцать девять. Блять, двадцать девять. Это ведь без одного тридцать. Сука, тридцать. А если Антон однажды насчитает так много, что не сможет больше ответить Илье? А если Антон однажды не повернёт голову, когда Илья придёт? Шаст с содроганием пальцев понимает, что нужно встать и снять рубашку, чтобы Илья мог обработать раны, ибо она пропитана грязной водой и плотно прилегает к повреждённым участкам тела. Опасно. Порванная кожа — это больно. Воспалённая порванная кожа — ещё больнее. Антон боится даже вздохнуть глубже. Что же будет, когда придётся снова ссориться с мамой? А чует пятой точкой Антон, что будет это совсем скоро. — Тох, я помогу, только вставай, — Макаров с жалостью смотрит на Антона и заботливо тянет руки, не зная, где бы взяться, чтобы не навредить бедняге. — П..подожди! — вздрагивает от касаний Шастун. — Мне очень больно... — Я верю, но нужно встать, потерпи, — Илья приобнимает ладонями талию Шастуна, отчего тот снова вздрагивает и кусает губу. За что мне это? Подросток помогает встать Антону на колени и придерживает его, чтобы Шастун не свалился обратно на пол, пока скулит и ждёт, когда раны перестанут так сильно тянуть. — Ты можешь плакать, не стесняйся, — тихо говорит Илья, внимательно рассматривая Антона, и предполагая тот вариант, что Шастун боится его. Боится показаться нытиком. В компании бы их засмеяли, мол, мамочка и плакса, но Макаров и правда готов, как заботливая мама, носить Антону лекарства, пока тот болеет, сидеть с ним, пока ему не полегчает, гладить, где больно, дуть на свежие раны. Антон ему за это очень благодарен и готов бы платить тем же, да только родители Макарова — люди адекватные: они его не избивают до подобного состояния. Антон никогда не сопротивляется каким-то порывам заботы от друга, потому что не к кому больше повеситься на плечи и поплакать, что больно и что устал. Хотя в глубине души ему не очень нравится то, что они и правда как два пидора себя ведут. Но Илья — единственный человек, в котором Антон уверен, в котором Антон нуждается, который Антона любит. Антон нуждается в заботе, и Илья это прекрасно понимает. Шастун знает, что именно этот человек правда готов с ним сидеть, и Макаров это не в первый раз доказывает, взволнованно пробегая глазами по телу Антона и вздрагивая каждый раз, когда тот зашипит от неудачно положенной руки. — Я могу взять тебя на руки? — спрашивает Илья, прежде чем вторгнуться в личное пространство Антона, хотя вопрос, скорее, риторический. Илья выше и крепче Шастуна, так что поднял бы его с лёгкостью, ведь состояние друга является проблемой. Идти Антону будет тяжело, но как его взять, чтобы не задеть повреждённые места? Антон кивает головой, сам понимая, что по-другому не выйдет и, держась за плечи друга, на дрожащих ногах поднимается с колен, то и дело сжимая толстовку Ильи между пальцев и стискивая зубы, когда мокрая рубашка прилипает и ёрзает по телу. Шастун попискивает от жжения на спине и невольно обливается слезами. Не сказать, что ему прям плакать хочется — сил нет, но от верёвки с мылом он бы не отказался. Вообще не очень дела сложились. Мать ничего не сказала, значит, что когда придёт — начнёт пилить мозг. Потом ваза. Это уже в обряд какой-то превратилось. А может, они останутся жить у этих гостей? Куда проще ведь: никуда ездить не надо. Гости всегда с тобой. Макаров вздыхает и, тихо сматерившись, поднимает Антона на руки, обхватывая его руками под задницу, от чего друг заливается краской и возмущённо ведёт бровью. Краска в этом деле — вещь лишняя, поэтому стоит привести щёки в порядок... — Прости, братан, по-другому мне тебя не поднять, — разводит плечами Макаров, замечая румянец Шаста. — Сам не в восторге от такого положения, — но в этот раз выше он взять не может, ведь там раны. Ниже — не удержит. Шастуну приходится смириться с тем, что друг сжимает в руках его жопу, а сам Антон послушно прислоняется грудью к его и укладывается щекой на Макарово плечо, часто всхлипывая и крепче обнимая помощника. Блять, как по-пидорски... Илья осторожно выносит парня из злосчастного кабинета, проносит по лестнице и, зайдя в комнату Антона, осторожно спускает его с рук и помогает снять рубашку. У них эта схема уже давно отработана, но всё происходит слишком молча, добавляя ситуации неловкости. — Я прыгнул в пруд, а потом.. всс.. аккуратнее, я молю.., — жмурится Антон, когда Илья нечаянно задевает кровоточащую рану, — поскользнулся на мокром полу, удирая от мамки, и разбил затылок, — тихо рассказывает Шаст, понурив взгляд. Илья вздрагивает, когда тело Антона реагирует на прикосновения, и старается делать всё осторожнее. Но как осторожнее, когда всё тело — один большой нарыв? — Придурок ты, Шастун. Знаешь же своих родителей, зачем это всё? Нравится, что ли, получать? — вздыхает Илья. — Пойми, Тох, меня может не оказаться рядом. Или ещё хуже: что если он тебя до смерти изобьёт? — голос подростка дрогнул. Антон был ему очень дорог, хоть от него и было много проблем. Это то, чего Илья больше всего боялся, поэтому от каждого странного сообщения от контакта «bro» нёсся к этому открытому окну и был как на иголках, пока не убедится, что его опасения напрасны. Макаров не был настроен сильно заниматься поучениями, всё равно бесполезно. Это же Антон. — На тебе живого места почти нет.., — шепчет Илья, с ужасом рассматривая красные полосы и чёткие следы узоров от бляшки. — У меня родители на неделю уезжают, не хочешь у меня перекантоваться? Твои же тебе покоя не дадут, а тебе и так не в радость первую неделю с таким раскрасом ходить будет... — Не могу, — перебивает Антон, — он меня убьёт. — Блять.., — рычит Илья, — мне его иногда так самому убить хочется... Антон поднимает глаза на друга, и уголки его губ начинают подрагивать, растягиваясь в усмешке. Ему это кажется таким абсурдным, что пробивает на смех. Антон смеётся так честно, будто спина его не кровоточит, будто через пару часов не вернутся родители и не продолжат пилить ему мозг, будто всё хорошо и ничего не болит. Илья на мгновение засматривается на эту детскую искорку, которую хочется удержать в глазах подростка на подольше. Без неё глаза Антона как пелёнкой застелены. Их золой присыплет после пожара поглаженных эмоций. Что горит? Душа. Полыхает так ярко, что огнетушитель не спасёт. Через пару секунд Макаров понимает, что это не смех, потому что Антона бросает в дрожь. Его смех все меньше походит на смех, а все больше на вой. В голове на перебой кричат мысли, перекрывая доступ к кислороду. А если бы он меня убил? А если он меня убьёт? Сколько ещё мне придётся стоять у этого столба? Почему они меня не любят? Зачем я? За что я? Я привёл Макарова. А что если они вернутся раньше? А если они его поймают? А если всё-таки сбежать к Илье? Но ведь через неделю придётся вернуться. И тогда он точно меня убьёт. Чёрт. Чтоб они вместе со своим статусом провалились. Мне ведь больно. Илья испуганно бегает глазами по лицу Антона, будто ища там ответ на вопрос: что делать, когда у друга истерика? По щекам Шастуна потоком полились слёзы, и Илья потерялся: нужно же что-то делать. Нужно ему как-то помочь... — Тише-тише-тише, Тош, тш-ш, — осторожно шепчет Илья, стараясь не напугать Антона ещё сильнее. Парень решает, что нужно сначала позаботиться о дезинфекции ран, а потом уже нянчиться с Антоном. Макаров кидается за салфетками и... и не может найти хлоргексидин. На полке стоят только йод и перекись водорода. Блять. Точно, хлоргексидин же в прошлый раз кончился. А о покупке нового никто, ясное дело, не позаботился. Делать нечего. Илья берёт баночку с перекисью и подходит к Антону, который в каком-то приступе трясётся и бегает глазами по комнате, кажется, даже не замечая друга. Сердце колотится, голова идёт кругом, стены, кажется, сдвигаются, а воздух не подступает к лёгким даже через открытое окно. Ноги будто не свои. Тело не своё. А жив ли Антон? — Тох, нужно, чтобы ты сел. И... будет больно. А у Антона в ушах вата. И в голове вата. Всё тело такое. Он не слышит и не видит ничего. Ему больно и страшно. Он рвано дышит и сильно вздрагивает, когда его буквально насильно разворачивают и сажают на кровать на колени лицом к окну. Антон вырывается и старается развернуться к Илье, но тот вновь усаживает его, попутно шепча: — Всё хорошо, Тош, это я. Я рядом, слышишь. Придётся немного потерпеть... Прости, пожалуйста, — заранее извиняется Макаров, развинчивая крышечку бутылька, и опрокидывает его над ранами. Антон взвизгивает и, вскрикивая, просит прекратить, сминая одеяло в руках, когда перекись шипит на повреждённых участках. Антон, хныча, старательно выворачивается, но от движений подсохшие болячки рвутся, расширяя спектр ощущений, и Антон прекращает елозить. — Терпи, Антон, я сейчас, — Илья старается как можно скорее полить все раны, но с каждым шипением вещества Антон скулит всё жалобнее, до боли стискивает зубы и дрожит. — Всё хорошо, Антон. Всё хорошо, — повторяет парень, ставя бутылёк на тумбу рядом с кроватью, и проводит салфетками по спине, убирая кровоподтёки. Травмы, где кожа не лопнула, Макаров не трогал. Потом, когда Антон успокоится, он намажет их йодом, а пока это не смертельно. Антон не успокаивается: ему всё ещё больно и он всё ещё напуган. Из-за перекиси раны нарывают сильнее и шипят вместе с Антоном. Парень, как маленький котёнок, вздрагивает от любого взаимодействия с кожей и хлюпает носом. Илья вздыхает: ему больно на это смотреть. Он подползает и садится перед Антоном, рассматривая его побледневшее лицо и красный нос. — Тош.., — Макаров очень хотел что-то сказать, но ничего умного и подходящего в голову не приходило. Антон сбивает все мысли своим взглядом. Он, словно чаша, наполненная болью и страхом, из краёв которой разливается вера, ударяясь о холодный стол. Вера в то, что однажды его полюбят. В то, что это когда-нибудь закончится. В то, что он сможет быть счастливым. Илья пододвинулся ближе и аккуратно потянул за руки Антона, чтобы тот прижался к парню. Не хотелось нечаянно задеть его травмы. Антон лихорадочно трясётся, ища в глазах Макарова поддержку, и, почувствовав тепло тела друга, тут же подбирается ближе, словно мотылёк к свету. Он крепко жмётся к Илье, будто тот сумеет забрать его боль. По крайней мере, ему хочется в это верить. Верить в то, что боль скоро стихнет, и ему не придётся ближайшие недели ходить солдатиком, чтоб спина по швам не трещала. — Я шоколадку принёс. Как ты любишь: «Милку» с черничным йогуртом, — Илья аккуратно гладит Антона по волосам и говорит тихо и ровно, чтобы не раздражать слух друга. Немного хриплый голос Макарова развеивает белый шум в ушах Шаста, и тот внимательно вслушивается, успокаивая свой шторм. Илья прижимается щекой к виску Шастуна. Тот закрывает глаза, рвано всхлипывая. — Давай я чай заварю и вернусь? Эта тишина успокаивала и грела. Хотелось, чтобы так и было: свежий ветер, тёплые руки друга и его тихое дыхание на ухо. Но время идёт, и Антон понимает, что ещё пару часов, и родители вернутся. От этой мысли страшно. А что если они узнают, что Макаров тут был? — Илья, родители не должны знать, что... — Не волнуйся, бро, я всё понимаю, — ловит на слове Илья и, посидев ещё пару минут с Антоном, пока тот не перестал трястись, осторожно выпутывается из объятий и идёт к кухне. Антон остаётся наедине со своими мыслями. И вот он уже винит себя за то, что прыгнул в водоём, что навернулся на плитке, думает, что заслужил он все эти синяки и что он ужасный сын. Руки всё ещё немного дрожат. За что с ним так вообще? Он родиться не успел, а уже где-то так нагрешил, что его в эту семейку сунули. Шипение чайника прекращается, вместе с силами Антона. Он устал думать: что не так? Он устал думать: почему он? Он просто устал думать. И Антон, отвлекаясь начал тихо напевать: Если есть стадо — есть пастух, Если есть тело — должен быть дух. — Если есть шаг — должен быть след, Если есть тьма — должен быть свет, — послышалось из-за двери и, улыбаясь, вошёл Макаров, принеся кружку чая. Одну? — Тебе лучше? — Он сел рядом и протянул кружку Антону. Тот послушно обнял её ладошками и прижал к губам, шумно отхлёбывая горячий напиток. — Чёрный чай с молоком и двумя ложками сахара: я всё правильно сделал? — Илья улыбается так нежно и так уютно, что Антон заражается и, наивно глядя на парня, понемногу отпивает чай и одобрительно кивает. Он выучил меня наизусть? — А ты не будешь? — Я если что у тебя хлебну. Если ты не против конечно, — Илья что-то активно ищет в телефоне, пока Антон изучает его руки и русые волосы немного с рыжинкой. Вдруг из телефона Ильи доносится знакомый бой, и он, установив комфортную громкость, кладёт смартфон на тумбочку. У Антона снова блестят глазки, и Илья заметив это, улыбается шире. — Не против же? — Для тебя, братан, что угодно, — выговаривает Шастун, ещё не дожевав дольку шоколадки, боясь какого-нибудь гейского подкола, ибо и так всё слишком голубенько. — Повернись спиной, — блять, — я закончу, пока ты чай пьёшь, — Макаров треплет Шаста по волосам и разливает море тепла из небесно чистых глаз. Так. Звучит двусмысленно, Антон, думай. Это был подкол или ты тупой? — С чем закончишь?.. — Только сеточку нарисовать осталась, Тох, потерпи, — Илья пожимает плечами и дотягивается до аптечки, где была скляночка с йодом и две ватные палочки. Пронесло. Антон, недовольно вздохнув, разворачивается, сделав пару рваных выдохов, когда раны стянуло болью. Илья смочил вату и принялся бережно выводить линии на красных следах. Антон понемногу пил чай и шипел, когда ватная палочка касалась синяков. Спустя пару минут Макаров кинул палочку в мусорку, стоящую под рабочим столом Шаста, чётко в неё попав, закрутил баночку с йодом и подул на ещё не высохшие линии. Антон с облегчением выдохнул, поняв, что Илья закончил. — Ну, боец, живой? — Если бы не ты... я не знаю, что со мной было бы. Я даже не знаю, как тебя отблагодарить, — Антон аккуратно улыбается, разворачиваясь лицом к другу. Опять опасно. — Просто головой думай, когда ещё раз решишь забеги устраивать. Я тебя, конечно, классно разрисовал, — Илья тянется за настольным зеркальцем, чтобы показать своё творение, — но мне бы было приятнее рисовать на здоровом теле. Антон усмехнулся и вытер наворачивающуюся слезу, взяв в руки зеркало, которое Илья ему настойчиво протягивал. — Блять, Макар, ты серьёзно? — А что не так? — хихикает тот и пожимает плечами. — Красивые сердечки. — Ты что из этих? — фыркает Шастун, вспоминая, как он его за жопу держал. — Ты че придурок, что ли? Нет конечно.., — обиженно мычит Илья, мол, как о друге такое можно думать. — Думаю, что тебе бы не мешало поспать, — констатирует Макаров, отламывая себе кусочек шоколадки. — Сейчас допьёшь и ложись, а то хуйню какую-то несёшь. Я с тобой посижу. Антон кивает и пьёт тёплый напиток, пока Илья поудобнее устраивается на кровати, вытягивая ноги и подминая под себя подушку. Шаст понял, что что-то в него не лезет чай, хотя там ещё половина. Этот человек, лежащий прямо перед ним — парень мечты любой девушки: нежный, заботливый, внимательный, ну и что там ещё у девочек в почёте?.. высокий, вроде красивый. У него глаза голубые. Глубокие и добрые. И почему он так возится с Антоном, а не бегает за сверстницами? Почему именно он? Шастун часто чувствовал жалость в голосе Ильи, и это малость смущало. А вдруг он со мной так из жалости? Вдруг я выдумал эту дружбу? Может, мама права: у меня не может быть друзей? Но он же сейчас здесь, так? Так. Антон дотянулся до тумбочки и рядом с телефоном друга поставил кружку, потом подполз к Илье и начал медленно укладываться, чтобы не повредить спину, отчего Илья подставил кулак к губам, делая вид, что поперхнулся. Смеётся, ирод. Ну да, Антон стоит в какой-то раскорячке, стараясь уложить грудь на постель. Картина нелепая. Когда Антону удалось лечь на живот, он закинул на друга руку и ногу. — Спасибо, что хоть весь не залез, — усмехнулся Макаров и, поднеся руку, начал гладить Антона по плечу и между лопаток, где не было синяков. Тёплые пальцы скользят по обнажённой коже, отдавая приятным спокойствием. Медленные ровные движения, немного изучающие, очень аккуратные. Этот жест уморил сознание Антона почти тут же. Он так устал, что не пришлось долго ворочаться. С Ильёй рядом уютно и спокойно. Единственное, чего боялся Антон — что родители узнают о том, что Илья приходил, но он ведь сказал, что не узнают, а значит так и будет. Антон очень хочет верить Илье, и больше всего в то, что всё будет хорошо. — Спи, бедный, натерпелся, — Макаров поправил закудрявленную чёлку Антона, убрав её с лица юноши и приблизившись, сомневаясь в том, что хочет сделать. А вдруг не спит? Илья боязливо мазнул губами по лбу Антона, на что тот даже бровью не повёл. Спит. Макаров, облегчённо вздохнув, лёг обратно, когда песня кончилась и в комнате повисла тишина, только Тоха посапывал в плечо другу. Илья смотрел то на измотанное тело парня, то на белый потолок, вслушиваясь в шум со двора. Я утверждаю, что добро всегда побеждает зло, а терпение сильнее самурайского меча.