Битые стёкла

Семейные ужины всегда были для Т/И и Дениса сплошным испытанием. Сиблинги сидели с одной стороны круглого стола, безразлично поглощая шикарный ужин из доставки, пока с другой родители с восторгом рассказывали об очередном путешествии. Такие счастливые, до сих пор влюблённые, активные… такие приторные. Т/И от них тошнило. Однажды она сказала об этом Денису, но тот смутился, нервно оглянулся по сторонам, будто мама и папа вот-вот выпрыгнут из-за кустов и наругают. Защищал их, но тоже кривился, когда предки любовно звали друг-друга «Ирэн» и «Алекс». «Ирина» и «Александр» давно не в моде, заграницей говорят иначе, вычурно, непривычно, вот и эти на западный манер придумали себе позывные. Пытались и им с Денисом такое привить, но брата в компании и так звали Дэном, что вязалось с родительской фиксацией, а вот Т/И сказала, что если попробуют называть её подобным образом, то больше не увидят. Зная характер дочери — это сработало. — Ты абсолютно верно говоришь, charmant, — отец взял мать за протянутую ему руку, сжал тонкие пальчики. — Тулуза в это время года на удивление прекрасна. Дэн, Т/И, вы зря не поехали с нами. Денис успел толкнуть ногой сестру под столом прежде, чем та разразилась бы тирадой об ответственности. Пожал плечами, отвечая: — У меня сессия скоро. Должен нагонять пропущенное. Какое такое «пропущенное» родителей даже не заинтересовало, как, вероятно, и ответ Т/И. — А у меня куча работы в лечебнице последние несколько недель, — не желая смотреть на них, она ткнула вилкой в жаркое, вперив взгляд туда. — Поняли бы меня, если бы тоже делом занимались. Денис пнул Т/И не рассчитав силы, и она зашипела. Только тогда Ирина вопросительно посмотрела на дочь. За ту ответил Денис. — Горячее, ма. Женщина улыбнулась, кивнула и снова защебетала об экскурсии в собор Святой Цецилии. Уже для Т/И Дэн прошептал, наклонившись вбок: — Пожалуйста, перестань. Вилка громко зазвенела, когда младшая Т/Ф швырнула её в тарелку. В комнате воцарилась тишина, и очень захотелось нарушить её грубой бранью, но воздух в лёгких встал комом, как монтажная пена заполнил собой каждую трещину, каждое углубление. Слов для этих людей у неё больше не находилось, и, отчасти, это радовало. Двадцать лет Т/И пыталась до них достучаться, объяснить, тратила все силы на двух инфантилов, отчаянно не желавших становиться не то что родителями — хотя бы просто взрослыми. И теперь её бесплодным попыткам подошёл конец, потому что сражаться больше не хотелось. Они с Денисом достаточно созрели, чтобы видеть мать с отцом пару раз в месяц и ни о чём не жалеть. — Дорогая, — мягко позвал отец, наблюдая за Т/И, вскочившей со стула, но она вскинула ладонь. Мужчина послушно замолчал. Не сказав ни слова, чтобы перевести дух Т/И отправилась на балкон, а по пути через кухню осушила залпом один из бокалов красного вина, которые мама только собиралась подавать на стол. Когда дешёвая пластиковая дверь пустила женщину на воздух, в лицо моментально пахнула контрастная прохлада. В середине мая в Питере было достаточно тепло, но позаботиться хотя бы о тапочках в голову не пришло. Стоя в капроновых колготках на холодном бетоне, Т/И всё-таки почувствовала что-то отдалённо напоминающее покой, когда ветер начал хлестать волосами по щекам. — Не поверишь, я каждый раз надеюсь, что наши посиделки закончатся чем-то другим. Голос Дениса вернул в реальность, и разгорячённая от эмоций и вина кожа вновь начала ощущать холод, от которого ритмично застучали зубы. Заприметив это, парень своевременно протянул пару тапок и куртку, первую попавшуюся с вешалки. Сам он был в своей, и в чёрных кроксах, которые купил специально для родительского дома, потому что бывал тут чаще, да и к отчему дому был привязан сильнее. Для дочери, что давно вывезла все свои вещи вплоть до резинок для волос, тапочек не нашлось — не из-за обиды или неприязни, а просто потому, что об этом каждый раз забывали подумать между эпизодами спонтанных эксцентричных поступков. Не купи Дэн обувь сам для себя, о нём бы тоже не вспомнили. Поэтому приходилось стоять в маминых розовых чуни из овечьей шерсти, при этом натянув на плечи папину мембранную куртку для походов. — Я и так не хотела приходить. Ты же знаешь, как я к их поведению отношусь. Денис коротко прыснул со смеха, снисходительно покачал головой, выуживая из кармана пачку Винстона с зажигалкой. Пока поджигал, зажав сигарету между зубов, слегка неразборчиво произнёс: — Ты слишком строга к ним. Пора бы это уже пережить. Т/И внимательно посмотрела на брата, не понимая, всерьёз он это или нет. Может она и правда руководствовалась детской обидой, но ведь и обижаться было на что. По крайней мере, так себя хотелось оправдать. «Сначала няньку, потом ляльку» — вот, что девочка слышала от взрослых уже лет с восьми, когда и сама подросла, и маленького братика можно было отрывать от мамы. Справедливости ради, сами родители такого никогда не произносили, а вот их многочисленные друзья, коллеги, знакомые, кто угодно, кто видел детей рядом — это пожалуйста. Т/И не понимала значения этих слов, но видела, что мама с папой явно не слишком ответственно подходили к заботе о малыше, да и о ней самой тоже. Они любили своих детей, бесконечно любили, но нормально ли оставлять девятилетку с дошкольником одних дома? Забывать приготовить еду или забрать после кружков? Не давать спать до рассвета, организовывая в квартире литературные вечера? Не специально, просто не подумав. Ирина и Александр, отпрыски, а вместе с тем проекты строгих консервативных научных сотрудников, дорвались до свободы, хотели испить её до дна, но, по старым заложенным установкам, решили продолжить род, потому что «так надо». Вот оно как: и зайка есть, и лужайка есть, а уроки с Денисом учила Т/И, в школу водила Т/И, ужины готовила Т/И. Т/И, которая, когда брат повзрослел, поняла, что своих детей уже не хочет. — А с каких пор ты снова куришь? — внезапно подобралась женщина, строго посмотрев на Дэна. Тот подавился следующей тягой. Правильно, нравоучениями и воспитанием семьдесят процентов времени занималась тоже Т/И. — С тех пор как ты на всё болт забила, кроме своей работы, — ехидно улыбнулся Денис исподлобья. — Примерно… неделю назад? Т/И иронично рассмеялась, цокнула языком. — Лучшая защита — это нападение, да? — Именно. — Что-то ты поздновато получил травму отвержения. Да и с подростковым бунтом опоздал. Денис протянул открытую пачку, но сестра мотнула головой, бледные руки сунув в карманы куртки. — Ты когда за этот его диагноз поняла? Дней девять назад? Т/И кивнула. — Ну вот. А мне ни слова. Ладно с родаками не общаешься, но мы-то с тобой каждый день переписывались… до этого. Теперь дай Бог стикер в ответ отправишь. Т/И вздохнула, скосила взгляд на бульвар через дорогу. Они с Денисом были преданны друг другу до безобразия с самого детства. Защищали, помогали, быстро смирившись с форматом их семьи — в конце-концов, Т/Ф не нищие, родители не алкаши, не абьюзеры, просто… дети. На детей обижаться глупо, если они укусят за палец, не продумают последствия своих действий или просто не будут что-то делать, не понимая, зачем им это. Дэн примирился с пелёнок: для него родительской фигурой была сестра, которая давала заботу и безопасность, поэтому, с хоть сколечко заполненными базовыми потребностями, не оценивал предков негативно. Т/И же получала любовь и участие важных в своей жизни взрослых только до появления новой ляльки. На Дениса за его рождение она не злилась — с ним Ирина и Александр «игрались» ещё меньше, чем с ней; а потом, опробовав родительство, как новое необычное хобби, забросили на антресоль, как наборы для плетения макраме, картины по номерам и вязальные спицы. — Ты же понимаешь, — Т/И вздохнула, — врачебная тайна. — Понимаю, — кивнул. — Врачебную тайну понимаю, а почему моя сестра ведёт себя больше недели как ебанутая шпионка — нет. Денис схватил её за локоть, кажется, грубее, чем планировал. — Что с тобой происходит? — А что-то происходит? — огрызнулась Т/И, дёрнув рукой, но её не отпустили, наоборот, подтянули ближе. — Я тебе сейчас запястье перегрызу. Парень фыркнул, разжимая пальцы и показательно отталкивая сестру от себя. Несильно, лишь как упрёк. Та слегка пошатнулась, только для вида взявшись второй рукой за перила. — Ты мне за сегодня больше слов сказала, чем за всю неделю. — Нет, ты серьёзно? — Т/И вспыхнула, взгляд бросила в него резкий и надменный. — Ты хоть понимаешь, сколько у меня работы? Я домой только поспать прихожу, меня в лечебнице каждая крыса узнаёт, потому что я оттуда не вылезаю, ем по часам в столовой, пью бурду эту из автомата. У меня на пальцах мозоль от ручки, и сама я вся в чернилах, потому что над бумагами засыпаю. Женщина завелась, задавила оппонента праведным гневом, вынуждая поджать губы и впитывать. — Я на пороге открытия! Это даже не кандидатская, это сразу докторская диссертация. С такой темой мне разрешат перепрыгнуть кандидата наук, и тогда… — «Я», «я», «мне», «я», «меня», — вдруг брезгливо выплюнул Денис, сведя брови. Т/И замолчала, сбитая с толку. — Я рад, что ты себе дело по душе нашла, но я прошу хотя бы не забивать на меня. Не бросать. Переведя сбитое после пламенной речи дыхание, Т/И выпалила быстрее, чем успела осмыслить: — А я прошу понять, что с недавних пор нет ничего важнее исследования и лечения этого пациента. Баста. Дэн стрельнул глазами себе под ноги, дёрнул щекой, как от удара. Выглядело всё так, будто для следующих слов ему пришлось собрать всю волю в мире: — Ничего важнее. Понял. Т/Ф не остановила его, когда он, откинув давно остывший окурок вниз, заскочил в квартиру. Через стекло было видно, как Денис, стягивая куртку злыми рывками, швырнул её прямо на пол в коридоре, а после, залетев в ванную, захлопнул за собой дверь. Осадок неприятной беседы остался на горле, и когда Т/И хотела сказать в пустоту какое-то ругательство, осеклась, не в силах произнести ни слова, будто в мгновение осадок стал тягучей липкой грязью. Такое бывает, когда смешиваются пыль и вода, в которую последние девять дней превращались все её разговоры о жизни с другими людьми. Т/И перестала кому-либо рассказывать о том, что делает днями и ночами, боясь осуждения, непрошенной помощи и завистливых подножек. С ней всё в порядке, просто иногда дороги, усыпанные углями и пеплом, ведут к огромным переменам. С ней же всё в порядке, да? — С чего вы взяли, что с вами что-то не так? — Птица улыбнулся снисходительно, будто сюсюкаясь с ребёнком. — Может это с ними что-то не так? — Со всеми? — Со всеми, кто находится вокруг вас. Так уж вышло, что ваше окружение — лицемеры и простофили, вы в этом не виноваты, ведь не ведали что творили, обзаводясь такими «друзьями». Последнее слово мужчина выделил интонационными кавычками, выказывая всё пренебрежение, на которое был способен. Т/И никак не могла перестать испытывать трепет от того, что Разумовский, если так его ещё можно было называть, обращался к ней на Вы, абсолютно без насмешки называя доктором и по фамилии. С тех пор как субличность закрыла собой всё небо над головой Разумовского, сеансы стали проходить иначе: Птица говорил очень много — об их с Сергеем совместном прошлом, о создании Чумного доктора, даже о старом друге, которого жизнь сначала отбросила на другую тропу, а затем и вовсе попыталась обратить прахом. Птица сказал, что знает один большой секрет, который Разумовскому пока знать необязательно, но своему доктору он рано или поздно расскажет, о да, обязательно. С широко закрытыми глазами Т/И заглядывала пациенту в рот, ловя каждое слово, как церковную проповедь, но со временем поняла, что в тишине палаты начал чаще звучать только её голос. — Вы планировали ограничиться Санкт-Петербургом? — поинтересовалась женщина. Скрестив ноги на мягком полу, в руке она держала бумажный стаканчик с кофе, а закрытый блокнот валялся рядом. — Само собой нет, — улыбаясь произнёс «Сергей», кулаком подпирая подбородок. Т/И помнила, что когда человек делает именно так, то разговор с собеседником ему интересен. — По секрету скажу — конечной моей целью стало бы президентское кресло. Охнув, доктор прижала ладонь ко рту, на что мужчина преувеличенно смущённо отвёл взгляд в сторону, разводя руками, как бы говоря: «Да-да, таков был план». — Как просто бы тогда всё стало… Разумовский твёрдо кивнул, всем своим видом показывая, как гордится мышлением своего врача. — Мне с вами очень повезло, доктор. Т/И сконфужено перевела взгляд на пациента — тот, сцепив руки в замок под подбородком, смотрел на неё заворожённо, как на часть своей галереи с произведениями искусства, которую новые директора Вместе поспешно распродали на волне шумихи вокруг компании. — Эм… благодарю. — Не стоит, — вставил он, едва Т/Ф произнесла последний звук своей фразы. Будто был к этому готов. — Возможно, с вашими познаниями и иным взглядом на психиатрию мы вполне сможем справиться с нашим… Разумовский обвёл себя рукой с головы до ног. — Неприятным положением. Что он под этим подразумевал Т/И спрашивать не стала. В любом случае, эти слова внезапно окрылили её, дали надежду. По таким людям как Сергей можно писать безграничное количество научных статей, собирать конференции, а если она, доктор Т/Ф, сможет хотя бы приблизиться к безболезненному объединению двух противоборствующих личностей внутри рыжей головы, то это будет сенсацией. — Я сделаю всё возможное, — женщина улыбнулась, получив такую же улыбку в ответ. И вовсе не животную, вовсе не агрессивную. Вовсе не оскал. Посидев ещё некоторое время, Т/И принялась собирать вещи, едва не забытые на полу в палате. Блокнотом она не пользовалась уже давно, предпочитая диктофон, чтобы не отвлекаться от увлекательных разговоров, и уже позже анализировать сказанное ими обоими. Только вот всё меньше доктор анализировала, и всё больше просто слушала глубокий уверенный голос, так непохожий на тот прерывающийся и дрожащий с презентаций и выступлений по телевизору. Как тот, который прозвучал, когда она уже собиралась постучать в дверь, чтобы ей открыли. — То, что вы делаете, опасно. Т/И развернулась на каблуках, вальяжно опёршись плечом на дверной косяк. — Делаю что? Она сразу поняла, что человек в круге света сменился. Сергей заговорил с ней впервые с момента появления Птицы, и это даже заинтриговало. — Потакаете ему. Он заговаривает вам зубы, вешает лапшу на уши, чтобы вы думали, будто лечите нас, но на самом деле утаскивает в ту же темноту. Улыбнувшись снисходительно, по-родительски, Т/И, не отворачиваясь, всё же постучала в дверь, а пока ждала, когда её откроют, бросила: — Я врач-психиатр. Мной невозможно манипулировать. Нельзя заставить делать то, чего я не хочу. — Не думал, что люди добровольно хотят утонуть в болоте. — Даже если так, — поспешно продолжила она, — я рассчитываю, что смогу вытащить себя из него за волосы. — Насколько я помню, барон Мюнхгаузен был лгуном. Иногда тишина может быть оглушительнее взрыва, и Т/И поняла, каково это. Хмыкнув, выражая одним звуком целый спектр эмоций, женщина медленно развернулась к Ивану, уже ожидавшему на пороге. — Возвращайтесь в тень, Сергей. За первые сеансы у вас было предостаточно возможностей со мной поговорить, которыми вы не воспользовались, — доктор пренебрежительно взглянула на пациента через плечо. — Теперь я хочу поговорить с тем, кто может давать ответы. Дверь захлопнулась за спиной Т/И, и та, благодарственно кивнув Ивану, сама прекрасно помня дорогу направилась в свой кабинет. У неё было одно незаконченное дело — Птица попросил в следующий раз принести мобильный телефон, ведь после стольких сеансов и разборов случившегося у него появилось острое желание принести свои соболезнования тем, кто пострадал от его рук. Довольно улыбаясь, Т/Ф хотела кружиться вокруг своей оси, как школьница. Она всё сделает правильно. Она поступит так, как будет лучше, и взрастит на пепелище плодородный сад.