А мне найти бы ключ к тому

      Он казался наивным. Готовым взяться за любое дело. Готовым сделать вообще что угодно, и Альбедо думал, что это юношеский альтруизм и желание совершить Подвиг, не важно какой, главное — оставить свой след в истории. Он отнесся к Итэру снисходительно, заставив его бегать по сомнительным заданиям для своего небольшого исследования, которое, на деле, было не так уж ему и нужно: его не так сильно волновало, как парнишка подчиняет себе элементы, как то, почему к нему так тянет. Знакомится в привычном смысле этого слова он просто… Не умел.       А потом понял.       И о пренебрежительном отношении своем пожалел.       В глазах у него было не тепло, а только мука и усталость. Он с безразличием всемогущего существа оглядывал заснеженные просторы, как будто мог когда-то разрушить эти вековые скалы по щелчку. Альбедо угадал в нем то, что сразу за ярким блеском одежд и светом волос не разглядеть: сколы, на тех же местах, что и у него самого, как будто разбиты одинаковым образом и склеены теми же линиями, как будто каждая черта понятна от начала и до конца.       Они притворялись. Итэр — отважным путешественником, храбро берущимся за любое поручение, желающим помочь всем и каждому, а Альбедо — гениальным ученым, который всеми силами пытается выполнить задание своего Учителя — найти истину мира. Притворялись, но ночью грелись у костра и печальными глазами смотрели на пламя, вспоминая о том, как ярко горела Каэнри`ах от гнева богов.       — Замри и не двигайся, — Альбедо никогда не говорил так тем, кого рисовал с натуры, чтобы не доставить неудобств, но с Итэром они были, можно сказать, близки, а еще он понимал Альбедо даже слишком хорошо, чтобы не разглядеть в этой просьбе шутку, целью которой было просто обозначить, что его рисуют.       — Есть, господин Алхимик, — так же шутливо отчитался Итэр и продолжил ворошить угли и шутливо пререкаться с Паймон.       Альбедо не слушал, о чем, он просто рисовал. Когда-то украдкой, выводя округлые приятные линии слегка вьющихся на концах волос, белых щек и больших глубоких глаз. Теперь же на его рисунках линии были острыми, печальными и полными решимости, потому что таким был Итэр на самом деле. Они не говорили об этом прямо, и сам Альбедо за других предпочитал не думать, но…       Он брался за любое дело, за пустяки, потому что боялся, что если откажет — ему не помогут. Он соглашался быть просто инструментом, потому что хотел, чтобы о его помощи вспомнили, когда понадобится самому. Думал, что сам по себе никому не нужен.       Ему не нужны были приключения. Он не хотел никому помогать, проходить испытания и что-то доказывать. Он просто хотел, чтобы все это скорее закончилось.       Он ощущал себя незащищенным и одиноким, тем, о ком никто не позаботится. Паймон была хорошей подругой, она поддерживала его, но она нуждалась в заботе и защите сама. Это помогало Итэру быть сильнее, но она засыпала, а он украдкой уходил посидеть у костра еще немного, подставляя мерзнущие от нервов и холода ладони. Альбедо, если просыпался, сидел с ним. Молча, ничего не говоря. Он тоже… Чувствовал это.       Когда Учитель покинула его. Он не нужен. Не оправдал, не доказал и не справился, и был справедливо оставлен. Гений? Помилуйте, он просто забытый механизм, чуть сложнее внутри, чем культиватор с потухшим ядром.       Альбедо рисовал Итэра, чтобы запомнить. Память — потрясающая, но такая ненадежная вещь. Прямо как чувства. Они, вроде, должны быть чем-то хорошим, но почему-то от них опускаются руки, когда плащ скрывается за поворотом, и долго не слышно легкой поступи и нарочито бодрого голоса.       У Итэра был тот, кто мог его защитить. Альбедо был рад это слышать, что из них двоих, нервно смотрящих за горизонт и не видящих там ничего хорошего, хотя бы один будет укрыт чужой силой, которая сможет дать надежду на то, что очередное приключение не закончится смертью. Он думал, что никогда не увидит Сяо больше, поэтому после спасения быстро зарисовал то, что запомнил, но жизнь дала ему еще шанс на то, чтобы запечатлеть острый взгляд, росчерк бровей и вечно поджатые губы.       — Я правда так выгляжу? — он будто вспорхнул, как птица, и мгновенно оказался за его спиной, бесшумно, что Альбедо даже испугаться не успел толком.       — Не могу сказать точно, это же просто рисунок.       «Но я вижу тебя таким».       Позднее Сяо сказал, что не обязательно приносить ему тофу. Если будет нужно — он будет рядом, чтобы нарисовать его или защитить, не важно. Черты на рисунках стали намного мягче, показывая, что волосы у Сяо оказывается вьются на концах, особенно от воды, а изгиб бровей вовсе не острый, а часто даже плавный, удивленный. Например, когда рядом с ним садятся птицы. Он вообще считает, что враг всему живому, а сам подкармливает лисят ягодами (из его рук они готовы есть что угодно) и сидит по ночам с кошками на крыше. Он сломан под гнетом самобичевания и боли, которую несет с собой всю свою долгую жизнь, но у него есть нежность, чтобы касаться их с Итэром рук с трогательной улыбкой.       У Сяо есть сила, способная защитить каждого из них. Но у него нет сил, чтобы сказать себе, что он заслуживает любви и прощения.       Итэр очищает его страдающее от скверны тело. Душу он очистить не в силах, но в силах сказать, то, что поможет сделать это со временем.       Теперь Альбедо рисует их по-другому. Он рисует их вместе.