А мне найти бы ключ к тому

      — Нам надо поговорить, согласен? — Альбедо улыбается дружелюбно, но сам нервничает и смотрит неуверенно, так на него не похоже.       Альбедо был… Приятным. Он источал ауру внутренней гармонии и уверенности в себе, которую приписывали обычно адептам, но Альбедо, пусть и жил в горах, таковым не был. Он был, как объяснял, искусственно созданным человеком. Сяо к их общему удивлению, довольно просто принял это как факт. Ему, на самом деле, было только легче от знания, что их общий с Итэром знакомый был не просто устойчивым к энергии адептов человеком, но и бессмертным, так было… Спокойнее. Итэр не расстроится, когда пройдет пара десятилетий, или сколько живут обычные люди? Очень мало. Он поначалу чувствовал себя немного лишним, но Альбедо рассказывал о своих экспериментах для всех, в целом, не требуя, чтобы кто-то из слушателей действительно в этом разбирался, и Сяо с облегчением обнаружил, что Итэр тоже ничего не понимает. Просто у Альбедо был приятный голос и темп повествования. А еще он был… Действительно увлеченным человеком. Сяо, который жил не ради интереса, а ради долга вот уже две тысячи лет, это казалось странным.       Но Альбедо любил Итэра. Любил так, как это делают люди. Он оберегал его, понимал его чувства, был надежным и безопасным. Был тем, кто нужен Итэру на самом деле.       — Согласен.       Не нужно им разговаривать. Все и так предельно ясно: Сяо должен оставить Итэра здесь, где ему будет лучше, с человеком, с которым он будет счастлив, и вернуться в Ли Юэ, чтобы продолжить исполнять контракт. Уже оконченный. И как-то горько от этого. Он нигде не нужен: в Ли Юэ справятся без него, ведь сами выдворили после стольких лет службы; Итэра он счастливым сделать не в состоянии, так как кроме убийств ни на что не способен. Он просто… Он не знает, что ему делать. Наверное поэтому до сих пор не покинул лагерь, хотя все уже для себя решил: к Итэру он больше не подойдет.       Но оттолкнуть Альбедо он не может: испытывая перед ним сильное чувство вины и желание не создавать проблем больше, чем он создает сейчас, перевешивает желание уйти молча, как он всегда это делал.       Альбедо садится рядом и смотрит прямо перед собой. Да, так определенно будет легче, в глаза ему он смотреть сейчас точно не сможет.       Они у него красивые, правда. Просто ему невероятно неудобно за то, сколько проблем он доставляет этому человеку. Они с Итэром любили друг друга, а Сяо со своим желанием защищать не замечал, как просто мешает им быть вместе так, как это «быть вместе» представляли себе люди. Ну, наедине. Он был лишним с самого начала.       Было вдвойне неловко от того, что он подумал, что однажды сможет взять Итэра за руку так же. Не сможет, конечно. У него уже был тот, кого он хотел держать за руку в своих путешествиях.       — Прошу тебя выслушать меня и… Принять мои извинения, если это возможно.       Сяо непонимающе моргает и смотрит на собеседника, взгляд которого какой-то слишком обреченный для того, кто просто хочет попросить Сяо уйти. У адепта нет привычки перебивать, поэтому он решает просто терпеливо дождаться, пока Альбедо договорит и даст официальную отмашку на то, чтобы Сяо покинул лагерь.       Так будет лучше для всех. Для него — особенно. Чувство стыда и раскаяние слишком душит для того, кому дышать вовсе необязательно. Было больно, почти так же, как когда тебя протыкают собственным копьем. Но копье легко вынуть, а это вынуть нельзя, ведь не понятно даже, что болит на самом деле.       — Я знаю, что являюсь просто препятствием для вас с Итэром: так невовремя появился, когда вы только стали ближе друг к другу. Есть вещи, на которые человек повлиять не способен. Чувства в их числе, — Альбедо говорит совсем тихо и как-то подбирается весь, стараясь стать незаметнее, Сяо хорошо знакомо это желание, но так непривычно видеть всегда уверенного в себе Альбедо таким: сейчас защитить его хочется больше обычного, только непонятно, от чего. — И я не могу ничего с собой сделать: вы оба дороги мне...       Что?       — ...и я хочу, чтобы вы оба были счастливы. Друг с другом. Поэтому прошу тебя: уходите. Так будет лучше для всех. Я не могу просто делать вид, что мне безразличны вы двое, что меня не волнует, как ты отшатываешься каждый раз, стоит только попытаться коснуться хотя бы твоей руки, или как Итэр улыбается сквозь усилия, когда бесконечное пользование окружающих его добротой выматывает окончательно. Мне не все равно. И я бы хотел… Но вы есть друг у друга. И это важнее. Поэтому прошу: уходите.       Альбедо улыбается. Так горько, что Сяо становится еще больнее. Ему, кажется, только бы уйти самому после всего, что он сказал. И он явно не понимает, с кем говорит сейчас. Кому открывает душу и кому хочет доверить человека, который ему дорог. Кого называет «дорогим себе» тоже.       Они с Итэром «дороги друг другу»? Итэр ни разу не звал его на помощь во время боя. Он держал за руку Альбедо, а не Сяо. Так с чего он взял… И вообще, он не «появился». Сяо сам решил защищать их обоих, он под его ответственностью не по своей «вине», это целиком и полностью решение Сяо, причем тут вообще...       Альбедо такой добрый. Он заслуживает доброты Итэра намного больше, чем Сяо. Он за две тысячи лет убийств не заслужил вообще ничего. Моракс правильно сделал, что лишил его даже контракта. Чем быстрее Сяо осознает, насколько ему нет места в этом мире, тем лучше для него же.       Он ведь год за годом просто продолжает причинять другим боль. Прямо как сейчас.       — Оставить Итэра со мной равносильно его убийству. Я опасен. Я оружие, — тихо отвечает Сяо после длительной паузы, нервно сглатывая.       Альбедо настороженно оборачивается и недоуменно смотрит на него. Ясно, придется объяснять. Почему они так глухи? Он говорил им множество раз. Но если надо: повторит еще. Чтобы поняли: он не шутит.       Альбедо всегда казался таким собранным и критичным, здравомыслящим и надежным. Так почему он смотрит так жалостливо? Он лучше других должен понимать, каково это — иметь дело со скверной.       — То, которым две тысячи лет ежедневно истребляли. Невинных людей. Чудовищ. Богов. Это оружие опасно.       Говорить о себе так безучастно проще. Он просто описывает предмет, которым является, не более.       — У него нет чувств, а если бы и были, то права на них нет: эти руки не просыхают от крови. Оно было создано, чтобы убивать. И ни на что не способно более. И… Не может понять вас.       Никогда не сможет. Не сможет понять, каково это — чувства смертных, которые восхищаются закатами и не видят в его багрянце пролитой в прошлом крови. Пусть эти двое не были обычными смертными, но…       — Это оружие не может понять то, что вы испытываете. Не сможет помочь Итэру, если ему станет больно. Ты человек, и ты поймешь его, вы сможете преодолеть это вместе. Я же постоянно делаю ему больно, и дальше будет только хуже. Делаю больно тебе. Отбираю у тебя того, кто может сделать тебя счастливым. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я опасен, понимаешь? Я могу выйти из-под контроля в любой момент. Со мной нельзя оставаться.       Альбедо смотрит в его глаза с такой жалостью и пониманием, что Сяо хочется умереть прямо сейчас, но, увы, если бы он мог. Он снова делает больно. Ну что он наговорил, зачем расстроил? Надо было просто уйти.       — Но я же здесь, — улыбается ободряюще, совсем сбивая Сяо с толку.       — Что?       Шепотом, совсем тихо.       Что он имеет в виду?       Опустив глаза, сидят друг перед другом. Альбедо как будто бы не слышит.       Почему он…       Уф.       — Ты дорог мне, Сяо. И я считаю, что все, чего ты заслужил после стольких лет мучений: покой и любовь. Любовь того, кто тебе дорог. Абстрактно, но других слов подобрать не могу, — Альбедо набирает в грудь побольше воздуха. — Я бы напомнил, что сам не являюсь человеком, а лишь созданным людьми существом, поэтому тоже могу говорить, что не нуждаюсь в таких вещах, но тогда мои упреки в сторону твоей идентификации себя как такой же вещи, оружия, потеряют свою ценность. Как я уже говорил — ценна любая жизнь. Таким образом, мы приходим к выводу, что оба… Заслуживаем любви и счастья, этих расплывчатых и неподдающихся изучению понятий, с теми, кто дорог нам. Ты дорог мне, Сяо. Как и Итэр.       Он… Дорог ему? Он, две тысячи лет орошавший земли Ли Юэ только кровью?       Сейчас этот человек, такой рациональный и бесстрастный обычно, так пылко вверяет ему свое сердце с такой искренностью, как будто не передает его чудовищу, которое может уничтожить его одним неосторожным словом. Каким Сяо и является. Он смотрит в ответ и молчит.       «Ты тоже мне дорог».       Это ведь… Так называется? Когда считаешь, что человек заслуживает счастья, и ты готов отдать ему свое. Когда хочешь защищать его. Когда дрожь в его голосе больнее, чем сквозная рана. Когда...       Такие простые четыре слова, но что он совершит, сказав их? Это те слова, которые нужно сказать сейчас? Две тысячи лет сделали его способным успокоить свой разум даже в такие моменты, когда иллюзорное сердце бьется в смятении и сжимается от каждого вздоха. Он не может позволить этим прекрасным глазам, полным жизни, потухнуть снова. Замкнуться в образе глухой благонадежности и остаться одному на этой холодной мертвой земле, по жилам которой течет скверна.       «Но я не могу быть дорог тебе. Ты ошибаешься. Такой добрый человек, как ты, не может любить убийцу».       Он боится. Но Итэр говорил, что в таких ситуациях следует сказать то, что тебя беспокоит, а не придумывать ответ, который не расстроит собеседника. Это называется «искренность». Кажется.       Он же старше, он должен быть решительнее? Так почему он краснеет и смущается, как мальчишка, которому признались…       Черт, ему действительно признались в любви. А в этих делах он действительно… Просто мальчишка.       — Я боюсь все испортить, — наконец, выдает Сяо, опуская голову. — И… Ты тоже мне дорог.       — Ты мне врешь?       Сяо хмурится.       — То есть, ты считаешь, что я так нервничаю, потому что придумываю, как поудачнее тебе совра-       Альбедо облегченно смеется своим прекрасным искренним смехом, и Сяо готов быть искренним сколько угодно раз, чтобы услышать это снова.       Он наконец-то не смотрит расстроенно или с жалостью. Он улыбается не горько и не сломлено. Сяо облегченно выдыхает, и иллюзорное копье, которое нельзя было вынуть, само пропадает из груди, давая существу, которому не нужен воздух, дышать спокойнее.       — Хорошо, тогда… Кхм. Тогда вы не уходите с Хребта, мы с тобой говорим с Итэром, а еще ты даешь мне подержать себя за руку, — Альбедо возвращает в голос свой уверенный тон, и от этого, признаться, становится только легче.       — Столько условий, — Сяо делает ужасно непривычную для себя вещь — он легко усмехается, — Ладно. А причем тут моя рука?       — Надо же с чего-то начинать, — Альбедо снова обретает уверенность, и видеть его искренним и несломленным одновременно — то, чего Сяо хочет больше всего сейчас.       Ну, он обещал быть с собой честным. Он же хорошо справляется?       Сяо снимает перчатку, показывая свою, наверное, не совсем обычную для смертных руку: ее будто окунули в черную краску, а в иллюзорных трещинах проглядывает лазурь. Но он, наверное, даже хочет, чтобы его рука заинтересовала падкого на необычные вещи Альбедо. Сяо также думает, что если он назовет себя «необычной вещью», то Альбедо будет смотреть на него осуждающе. «И будет прав» — голосом Итэра в мыслях.       — У тебя руки красивые. Ты красивый, — и в глаза не смотрит.       И на том спасибо. Этого Сяо бы не перенес, он уже зарделся так, как будто его поцеловали, не меньше. О боже. Нет. Альбедо точно не следует делать с ним что-то подобное, он не переживет этого. Войну Архонтов пережил, а это — нет, не переживет.       Альбедо бережно берет его руку в свою и проводит изящными пальцами по костяшкам. Руки у них одинаково холодные после совместного пребывания на морозе. Пальцы Альбедо длиннее слегка, он так осторожно проводит ими по ладони Сяо и берет их в обе руки, как ни странно, согревая. Сяо ловит себя на том, что не дышит. Ему и не обязательно, но все же. Он также не может сказать, сколько его рука уже находится в руке Альбедо.       — Кхм. Думаю, нам стоит вернуться в лагерь. Честно говоря, я замерз. Пойдем?       Сяо кивает.

***

      — Концфи...кофе...конфеденциональный?       — Конфиденциальный, — хором отвечают Итэру с обеих сторон, и он падает между двумя парнями, закрыв лицо ладонями.       — Я так больше не могу. Мне никогда не выучить тейватский.       Альбедо подпирает щеку рукой и смотрит насмешливо, даже не пытаясь скрыть умиление чужими попытками выговорить очередное сложное слово. Итэр делает большие успехи в тейватском. Он все еще до ужаса очаровательно запинается, когда увлечен диалогом, иногда забывает слова и вставляет забавные синонимы, говорит странными конструкциями, но все без исключения считают это милым.       — Ты уже прекрасно владеешь тэйватским. То, что ты не можешь с первого раза выговорить сложное слово, не делает твой навык хуже.       — Да это не первый, это уже… пятидесятый!       — Преувеличиваешь. Пятнадцатый, — Сяо зевает в попытке скрыть улыбку.       — Ты! Ты еще и считал! Да как вы…       — Нет. Мне просто было интересно, как ты отреагируешь.       Сяо и Альбедо делают этот кошмарный жест, которому Итэр научил их сам: хлопают по раскрытым ладоням друг друга. Они с Альбедо определенно испортили Сяо, этого честного адепта. Ну, если «испортили» — это помогли начать говорить без страха сделать кому-нибудь больно, раскрыв тем самым какое-никакое чувство юмора (на которое явно также повлияла одна небезызвестная владелица похоронного бюро и общие безнадежные настроения его безнадежно долгой жизни), то определенно да, испортили. Мир им этого не простит. Итэр смотрит на них с осуждением, но больше это похоже на смущение: розовые щеки, поджатые губы, дрожащие от попытки скрыть улыбку.       — Альбедо уже сказал тебе: неспособность выговорить «конфиденциальность» с первого раза — не конец жизни. Научишься еще.       — Ты специально выговорил его своим красивым голосом с прекрасной дикцией, чтобы я тут убивался, да? — поворачиваясь к нему, спрашивает Итэр, все еще пытаясь смотреть осуждающе.       У него не получается.       — Он всегда так красиво разговаривает, если ты не знал, — под хихиканье Альбедо Сяо отворачивается от этих ужасных людей, с которыми больше не хочет иметь никаких общих дел.