А мне найти бы ключ к тому

      Руки в длинных перчатках обвивают аккуратно, слитным движением, не прижимая к себе до конца, как бы спрашивая: «это удобно, ты хочешь?». Альбедо всегда деликатен и вежлив, его руки эфирны и холодны, пока не возьмешь их в свои и не согреешь. Они белые и мягкие, как снег. Пальцы просачиваются сквозь собственные робким светом, будто в окна лаборатории, пустующей, потому что увел его любоваться рассветом на крышу. Спал ли он? Не знаешь, просто с тихой улыбкой гладишь светлые волосы, пока он лежит на коленях и безмятежно сопит, может, щурясь слегка от солнца, играющего на кажущихся прозрачными ресницах.       Его объятия всегда присваивающие. Собственнические, помечающие, но не потому что они не дают воли и воздуха, а потому что просят остаться. Каждым движением и неловким заломом руки просят остаться, не держат, но умоляют, несмело сжимая тонкими пальцами одежду. И нельзя отказать, потому что весь и так полностью его: доверяешь каждому взгляду и каждой шутке, воспринимая ее сначала всерьез, и только потом дожидаясь утешающих объятий. И даже они говорят: останься. Я не стану держать, только не уходи.       «Только согрей меня еще немного».       У Итэра руки всегда теплые, прогретые солнцем, обласканные летним ветром: они притягивают к себе уверенно и нежно, с заботой и обещанием оставаться рядом. Они всегда означают что-то родное и знакомое, обещают уютный уголок на самых задворках вселенной и делятся первозданным теплом, которое появилось, кажется, раньше первого слова. Первое слово в этих объятиях — «люблю». Оно всегда точное и убедительное, не подлежащее сомнениям, его шепчут ласково на ухо, заправляя выбившуюся прядь волос, его повторяют много-много раз каждым нежным жестом.       Его объятия всегда согревающие. Будь то обдуваемый ветрами самый верхний балкон Ваншу или заснеженные мертвые горы Драконьего Хребта, эти объятия всегда будут теплее костра и надежнее крепости старинного дворца, что уцелела даже тогда, когда пала строившая ее нация. Эти объятия всегда будут желаннее любых тайн и загадок, любого покоя под светом фонарей. Они всегда говорят: я рядом.       «Я согрею».       Долгое время не тянутся первыми, долгое время облачены лишь в перчатки и многовековую скорбь, руки Сяо слегка дрожат, не решаясь обнять. Вдруг сделает больно? Люди такие хрупкие. Вдруг все рассыпется: хрупкое доверие, время, и он сам расстелются прахом по земле, которая переживет все, их чувства тоже. Он сомневается долго, но обнимает крепко, прижимая к себе, будто желая слиться на совсем. Он отдаст все: свою жизнь, все свои силы на то, чтобы защитить, он объятиями обещает: буду рядом. Руки, слегка прохладные, но надежнее каменных сводов, несмело прижимают к себе. Робко надеясь, что не оттолкнут.       Его объятия всегда успокаивающие. От них веет чем-то родным, не несущим опасности, как рассказанная в детстве перед сном легенда, что, ожив, обещает защиту и спокойный сон под сенью вековых деревьев. Он растает, как сладкий сон, но вернется вновь, ласковым ветром оседая в руках и обещая быть всегда рядом. Он приходит по первому зову, то нестерпимо далекий, чей образ виден только на обратной стороне век, то близкий, пахнущий уютным совместным утром и рассветными лучами, под которыми хочется греться.       «Я буду рядом».       — Сними наплечник, — Итэр не просто просит, но уже сам ищет, как его отстегнуть, не сомневаясь, что ему можно, а еще нужно и просто необходимо.       В целом, он прав. Сяо нехотя тянет руку, чтобы помочь, стараясь не побеспокоить уютно устроившегося на свободном от украшений плече Альбедо.       Ну лег бы к нему на колени, и ничего не нужно снимать...