Единственное условие

— Я знаю, тебя это жжёт. Палит огнём. И, возможно, будет жечь всегда. Но знаешь, что грустно? Грустно то, что подобных историй за все годы я слышал-переслышал преизрядное количество. А тот, кто побывал в битве, на них и ухом не поведёт. Таково это чёрное дело. Пекарь делает хлеб, плотники — дома, а мы вот делаем покойников. Всё, что тебе дано, это принимать новый день, когда он наступает. Уживаться с ним. Так что попытайся как можно рачительней обходиться с тем, что тебе достаётся. Поступать по-правильному будет получаться не всегда, но можно пытаться. Поступил так один раз, пытайся поступить и в другой, и в следующий. По-правильному. А ещё, оставайся живым. Бек упрямо качнул головой. — Я убил человека. Я ведь должен за это заплатить? — Ты убил человека? — Зоб в комичной беспомощности всплеснул руками. — Но это же битва. Здесь кто как умеет. Одни выживают, другие гибнут, кто-то платит, кто-то нет. Обращай это себе на пользу. Пробуй. — Но как? Я же поганый трус. — Может быть. — Зоб через плечо указал большим пальцем на труп Виррана. — А вон у меня герой. Скажи-ка, кому из вас лучше. “Герои”. Джо Аберкромби.

Я также хочу научить вас, рождённые вчера, верить в вашего учителя, когда вы заблудились и что-то не понимаете. “Философия оружия”. Иеронимо де Карранза.

      — Я выгляжу... хм-м... чересчур?       Отражение в зеркале не стало ни возражать, ни соглашаться. Лишь повторило несколько придирчивых движений, которыми Юлиан поправил кружевные манжеты, выглядывавшие из-под обшлагов жюстокора, цвет которому — насыщенное тёмно-красное вино, выдержанное в крепких дубовых бочках. По ткани струилась великолепная вышивка золотом: солнце Союза в завитках лучей. В узор из блестящих нитей изящно декорировали россыпь рубинов. Это был очень торжественный наряд, приличествующий и надвигавшемуся празднику, и статусу наследника трона одновременно. Его сшили на заказ в лучшей портной мастерской Адуи.       Юлиан долго вглядывался в зеркало, но кронпринца в нём так и не увидел.       За окнами спальни сгущались декабрьские сумерки. Последние сумерки уходящего года. Где-то вдалеке пробил колокол. Юлиан отчётливо представил себе маленький храм Вечного Огня на окраине города: окутанный тёмно-лазурным маревом надвигающейся ночи снаружи, освещённый свечами внутри.       “Скоро люди преклонят колени, вознесут мысленные благодарности или просьбы. Пламя центральной жаровни высветит блики на окнах. Праздничные песнопения разнесутся эхом по залу... Все по-разному отмечают Канун года. Везде будет царить торжественная атмосфера”.       Юлиан провёл подушечками пальцев по дорогой ткани своего костюма. Стройный хор голосов в его воображении начал стремительно искажаться, как если бы смычок от скрипки съехал не на ту струну и принялся держать неверную ноту, скрежещущую и ржавую, страшно похожую на предсмертный вопль. На несколько мгновений Юлиан вновь очутился там, в заснеженных холмах, в пылу разверзшегося, точно пропасть, сражения. Лязг клинков ударил его по ушам сильнее, чем молот — по наковальне. Пальцы будто вновь обожгло спущенной тетивой.       Стрела вонзилась одному из наёмников в шею, чуть левее кадыка.       Ткань была мягкой, приятной на ощупь. Багровой. Словно снег, залитый кровью. Словно взгляд Геральта, когда Юлиан заметил арбалетный болт, торчавший у того из бока.       Юлиан даже не понял, как так получилось, что топор, который он подхватил с земли, вдруг проломил арбалетчику голову.       Он посмотрел на свои руки, замаранные убийством, и содрогнулся. Посмотрел на себя в зеркало и на миг ему показалось, что на нём не одежда, а кровь, как если бы его вымазали ей от ключиц до самых стоп. В горле тут же возник удушающий ком. Юлиан остервенело принялся сдирать с себя верхнюю одежду, жалея, что не может содрать вместе с ней собственные поступки.       — Принеси-ка другой, — крикнул он. — Мне не нравится этот цвет.       Камердинер, как раз показавшийся из гардеробной с новенькой обувью в руках, услужливо поклонился и поспешил обратно. Через минуту он уже стоял рядом с Юлианом, держа в каждой руке по новому костюму.       — Ваше Высочество предпочитает чёрный пурпур или янтарь?       Взглянув на тёмную ткань с чернильно-розовым отливом Юлиан почувствовал резкий прилив дурноты. Когда они с Геральтом очутились в доме Шенкта после схватки в холмах, ему несколько раз доводилось наблюдать за тем, как его возлюбленному меняют повязки. Сначала белые полосы ткани, по мере разматывания, становились жёлто-бурыми, потом просто бурыми, потом чёрными. Потом открывалась рана. Хуже всего в такие моменты был не вид крови и плоти.       Хуже всего было осознание, что эти кровь и плоть, эта боль, угнездившаяся в ране, принадлежали не какому-то незнакомцу, а человеку, которого любишь всем сердцем.       “И которому в такие моменты ничем, абсолютно ничем не можешь помочь”.       Юлиан перевёл взгляд на костюм, зажатый у камердинера в другой руке, и ему сделалось совсем плохо. Оранжевые бриллианты на обшлагах, цитриновая вышивка, ползущая по бортам в виде растительного орнамента, янтарная ткань, переливающаяся в свете свечей десятком оттенков: от искрящегося песочного до жжёного апельсина.       “Таких же цветов... таких же цветов было...”       По его позвоночнику пробежал холодок ужаса, ледяного и мертвенного.       Огонь взбирался вверх по поленнице. Сначала Юлиан ощутил приятное тепло, затем — неприятный жар.       — Нет, — выдохнул он, — это совсем никуда не годится. В этом я буду выглядеть...       “Осуждённым на смертную казнь”.       — ...наследником трона? — подсказал камердинер с надеждой.       Юлиан улыбнулся. Весьма искренне, но всё же через силу. В последнее время уголки губ как-то совсем его не слушались.       — Я хотел сказать дураком. Но знаешь, это ведь почти одно и то же, а? Найди мне в этом лабиринте вешалок что-нибудь ещё. Что-нибудь... зимнее?       Камердинер удалился с очередным поклоном, предписанным этикетом. Улыбка Юлиана стала чуть шире, когда он вновь повернулся к зеркалу.       “Давай, Лютик, взбодрись. Ты же идёшь на праздник, а не на собственное повешение. Будет весело! Разве ты всегда не за этим гонялся — за весельем? Разве не потому напивался, и трахался, и проигрывал в карты? Где твой запал, где твоё... обаяние, в конце-то концов?”       И он крутанулся перед зеркалом, старательно вкладывая в движения привычную павлинью грацию. Когда Регис вернул ему ухо, Юлиан так обрадовался, что не сразу заметил, как вместе с тем у него исчез перелом носа, а с тела сошли все синяки и ожог на голени в том месте, рядом с которым загорелся кончик плаща. Теперь у него больше ничего не болело.       (Кроме, может быть, души.)       — Ваше Высочество, — обратился к нему камердинер, выходя из гардеробной с новым костюмом в руках. — Что насчёт...       — Да! — Юлиан хлопнул в ладоши. — Именно! Вот это уже совсем другое дело!

***

      Зеркальный зал во дворце идеально подходил для празднования самых грандиозных событий. Здесь проводились королевские свадьбы, церемониальные балы и дипломатические приёмы. Огромный, как поле битвы, он тянулся на сотни шагов. Цилиндрический свод украшали рельефы и росписи. По одну сторону зала шёл ряд окон в арочных проёмах, восходивших к самому потолку; по другую сторону, прямо напротив окон, располагались идентичной формы виссеринские зеркала. Между окнами стояли позолоченные скульптуры в две трети человеческого роста. У каждой такой скульптуры в руках покоился канделябр. С потолка свисали хрустальные люстры. В позолоченные бронзовые капители вмонтировали эмблемы Союза. И везде были пышные лепные гирлянды, и картуши, и овальные медальоны. Тысячи и тысячи свечей освещали зал, отражаясь в стёклах и зеркалах. Даже у Юлиана, выросшего во дворце, захватывало дух, когда обстоятельства венценосной жизни закидывали его в этот зал.       — Это что? — тихо спросил Феррант, едва ощутимо толкнув его в бок. — Апельсины?       И он указал на тоненькие деревья, высаженные в серебристые кашпо по обе стороны от парадного входа. Крупные листья, приятный запах, наливающиеся оранжевым цветом фактурные шарообразные плоды.       — Когда они успели их посадить?       — Да хрен его знает, — ответил Юлиан, рассматривая прибывающих в зал гостей; их было так много. — Ты случайно не видишь, где бы мне раздобыть бокал? Или нет, лучше сразу бутылку.       Весь вид Ферранта, даже его строгий камзол синевато-серого цвета, расшитый сапфировой нитью, выражал крайнее неодобрение. Он наклонился к Юлиану и прошептал:       — У нас сегодня намечено важное дело, ты не забыл?       Юлиан вздохнул.       — Да, да, милый кузен, — произнёс он столь же тихо, — я не начну закидывать за воротник до тех пор, пока мы не приблизимся к пониманию того, кто из этих верноподданных ублюдков, — и он мотнул головой в сторону толпы, — хотел меня укокошить.       — Ты сможешь напиться завтра, — подбодрил его Феррант. — У меня в гостях.       — По крайней мере, у тебя дома я могу не волноваться, что моё вино отравлено... Ты всерьёз веришь, что нам удастся сегодня что-то выяснить?       — Как знать, — Феррант пожал плечами. — Мои люди повсюду. Слушают. Подслушивают. Разговаривают. Воруют чужие письма из карманов при возможности. Если кто-то из Закрытого совета хочет от тебя избавиться, мы это выясним. Сегодня, или завтра, или через год. Рано или поздно таинственный заговор будет разоблачён, обещаю тебе.       “Лучше рано, чем... — начал было Юлиан, но тут же остановил себя. — Нет. Как там говорил Геральт? Лучше поздно, чем слишком поздно. В любом случае, не могу сказать, что верю, что из этого всего выйдет толк. Феррант, конечно, не дурак, но в Закрытом совете сидят самые хитрые, честолюбивые и жестокие негодяи, каких только можно отыскать во всём Земном Круге. Они умны и расчётливы. За ними и Инквизиция, и армия, и разведка. За ними всё. У Ферранта же только... люди. Это далеко не одно и то же. Его люди могут быть десять раз перекуплены. Он что, не понимает, что раскрыть заговор — не улицу перебежать? Здесь мало просто людей, здесь необходимы деньги, влияние и хоть какие-то зацепки. Здесь нужна власть, настоящая власть, а её-то как раз у меня и нет”.       — Ладно, — Юлиан махнул кузену рукой. — Мне следует поприветствовать гостей, иначе королева сожрёт меня живьём. Но завтра я выхлебаю у тебя всё вино, какое только найду, понял? Видит небо, я в этом нуждаюсь.       И он поплыл прямо в эпицентр наивлиятельнейших и богатейших людей Союза, в ряды знатнейших лордов, в омут прекраснейших леди, в водоворот великих мужей из Закрытого и Открытого советов. Ему приходилось кивать и царственно улыбаться в ответ на демонстративное почтение тех, с кем он здоровался, перепархивая от одной группы превосходно разодетых гостей к другой.       Как-то раз, года полтора назад, Юлиану довелось играть короля в одной весьма посредственной пьесе. (Ещё бы! Её ведь написал Вальдо Маркс!) Владелец театра тогда очень хвалил его перевоплощение в монархический образ. Разумеется, он не мог знать, что ту же самую роль Юлиан играл всю свою жизнь.       “Впрочем, лучше было бы сказать — влачу, а не играю”.       На празднование Кануна года были приглашены и представители других государств. Юлиан не без недовольства, полностью скрытого за безупречной улыбкой, стал прокладывать путь к королеве, подавшей ему едва заметный знак подойти. В последний раз он виделся с матерью, кажется, ещё до того, как они с Эсси поставили “Величайшее преступление”. Рядом с королевой стояла незнакомая Юлиану девушка в окружении многочисленной свиты. Изящная, стройная и юная — на вид ей можно было дать лет четырнадцать — она была прекрасна, как утренний рассвет.       — Позволь представить тебе, — королева едва взглянула на сына, — принцессу Терезу, дочь великого герцога Орсо Талинского.       “О нет, — подумал Юлиан, кланяясь по всем правилам этикета и целуя девушке руку, — только не говорите, что меня собираются женить на этом малолетнем создании. Проклятье, надо сматываться из страны как можно быстрее. Она, конечно, красивая, но я вообще-то не собираюсь вступать в брак. Ни сейчас, ни когда-либо вообще. И уж точно не с ребёнком”.       — Ваше Высочество, — произнесла Тереза, приседая в элегантном, безупречном реверансе; говорила она очень хорошо, однако в её произношении сохранялся приятный, напевный стирийский акцент. — Мой отец передаёт свои глубочайшие извинения. Срочные дела в Стирии помешали ему приехать на зимние торжества.       “С другой стороны, — подумал Юлиан, торопливо прокручивая в голове варианты, — если я произведу благоприятное впечатление на дочь человека, подмявшего под себя всё соседнее государство, это даст мне хоть какой-то шанс подобраться к самому герцогу Орсо... В его лице можно обрести сильного союзника, а они мне очень нужны. Больше чем когда-либо”.       На губах Юлиана появилась жемчужная улыбка. Он ответил Терезе на стирийском, которому выучился у Региса ещё много лет назад:       — È per me un grandissimo onore fare la vostra conoscenza, principessa. Le voci sulla vostra bellezza non vi rendono giustizia.       В красивых девичьих глазах, там, за маской этикета и вежливости, мелькнуло неподдельное удивление. Юлиан счёл это за добрый знак.       — Lei è molto buono a parlarmi così, — ответила она. — Ma le posso assicurare che anch’io provo una gioia di conoscerti indescrivibile.       Юлиан склонил голову:       — Меня ждёт несколько срочных бесед, но я обещаю вернуться к вам позже.       И он поплыл прочь, на корню пресекая попытку королевы завести разговор о помолвке. Дальше его ожидало общение с послами из Старой империи, Тхонда и Давы. Все они надеялись заручиться его расположением и поддержкой, а Юлиан делал, что мог, не давая ни прямого отказа, ни прямого согласия. В конце концов, не в его власти было решить те вопросы, которые они так старательно пытались с ним обсудить. Время от времени его начинал осаждать кто-нибудь из лордов, силясь лестью и комплиментами отхватить себе место под солнцем.       Как бы Юлиану хотелось покинуть этот зал, отправиться за городские стены и закопаться в сугроб. Или прогуляться по украшенным улицам и завести что-нибудь бойкое и праздничное, под что разморённые вином с пряностями гуляющие могли бы пуститься в пляс. Или спеть любовную балладу у какой-нибудь девицы под окном. Или посетить доки и посидеть на пристани, бездумно перебирая струны лютни и пялясь в стылое море, густо-чёрное в ночи.       Однако для всего этого было слишком рано. Впереди его ждали несколько долгих часов.       Ещё месяц назад Юлиан прикрыл бы рот рукой, скрывая зевок и скуку. Венценосная жизнь — традиционная, надменная, приличная напоказ — всегда его утомляла. Не было в ней огня, и веселия, и радости.       Но беззаботные деньки остались позади.       Теперь Юлиан чувствовал не скуку и желание удрать в какую-нибудь шумную таверну да спустить все деньги за игрой в кости, а угрозу. Раньше он видел дворян, глупых, лицемерных и амбициозных, слышал их невозможные разговоры и праздные сплетни. Теперь он видел опасность. Гадал, не спрятан ли вон у той леди нож за корсажем. Не пырнёт ли она его в спину. Не подмешает ли ему слуга яд в бокал. Не свернут ли ему шею, когда он отойдёт помочиться.       — Ты кажешься таким умиротворённым, — прозвучал тихий голос Геральта над самым его ухом. — Слишком умиротворённым для человека, который всего несколько дней назад пережил... столько.       В воздухе что-то щёлкнуло, и Геральт дёрнулся, хватаясь за бок.       Огонь, взбирающийся вверх по поленнице.       Древко торчало в боку, древко торчало в плече.       Несколько фигур в тёмных одеждах. Нижние части лиц закрыты масками.       Кровь брызнула Юлиану в лицо, попала в глаза, на губы. Вдруг он увидел, как чужое тело сползает к его ногам.       Инквизитор положил лист с признанием и пододвинул к нему перо и чернильницу.       Человек, которого он убил.       Треск дров. Дым, бьющий в лицо.       Что-то разодранное и мокрое оказалось на месте левого уха. По шее заструилась горячая кровь.       Крохотное, иссечённое прутьями оконце под потолком.       Геральт припал на одно колено. Бинты на месте его ран стремительно багровели.       Пламя взвивалось вокруг, обдавая жаром.       Дверь тюремной камеры захлопнулась, безжалостно отрезая их друг от друга.       Огонь. Вокруг один огонь. Везде, повсюду. Огонь.       Юлиан не вздрогнул лишь усилием воли. Развернувшись, он улыбнулся так естественно и безмятежно, как только смог, и пожал плечами:       — Ты же знаешь: дураки всё переносят проще.       — Воистину.       Геральт, по обыкновению, облачился во всё тёмное. Разница между тем, как он выглядел всегда, и тем, как он выглядел сейчас, заключалась лишь в том, что куртка с заклёпками у него была явно новая и из гораздо более качественной кожи. Ещё он собрал свои тщательно вымытые серебристые волосы на армейский манер, перевязав их чуть ниже затылка грубоватой чёрной лентой, и теперь выглядел как бывалый офицер в отставке и, быть может, поэтому на него практически никто не обращал внимания.       От Юлиана не ускользнуло, что держался Геральт без видимых усилий, почти так же бодро как и всегда. Его раны по-прежнему требовали тщательного ухода, но, судя по всему, травы, которые Юлиан добыл для него у Региса, значительно ускорили процесс заживления: Геральт уже мог спокойно ходить без риска свалиться в первую попавшуюся канаву. Впрочем, цвет его лица — бледный и в лучшие дни — всё ещё сохранял болезненный, истощённый оттенок. И под одеждой у него прятались искусно обработанные и перевязанные уродливые швы, постепенно превращающиеся в шрамы.       Что-то внутри Юлиана в очередной раз сжалось при мысли об этом.       Всё уже давно закончилось, Геральт больше не истекал кровью у него на руках, дрова больше не горели у него самого под ногами, а он всё никак не мог унять тянущее беспокойство в груди.       Геральт тем временем осмотрел его с ног до головы и, что-то про себя решив, едва заметно кивнул. Юлиану даже показалось, что он потянулся бы разгладить ткань на его плечах, если бы не зал, битком набитый лордами и их жёнами.       “А ещё шпионами, соглядатаями, доносчиками и наёмными убийцами”.       — Dobrze ci w bieli, — произнёс Геральт одобрительно.       Белый цвет и правда стал лучшим выбором, который Юлиан сделал нынче вечером. Он не напоминал ему ни о чём, кроме чистого листа бумаги, и хорошо сочетался с серебряным обручем на голове. Борта и обшлага украшал изящный узор из тонкой блестящей нити, жемчуга и бриллиантов.       “Чистый цвет. Хороший цвет”.       — Ткань искрится, как снег на солнце, — заметил Геральт. — И как твоя улыбка. Рад, что ты чувствуешь себя лучше.       “Снег на солнце... — подумал Юлиан, ощутив, как что-то внутри него замирает в приступе холодной, безголосой паники. — Ну я и дурак!”       Искрящийся снег он видел, когда они спускались с Геральтом с холмов. Он всё боялся, что ведьмак умрёт по дороге, и просил его не молчать, не терять сознание, держаться. Рассвет тогда вымазал снег сначала багровым, потом оранжевым, потом золотым и белым. Глаза слепило от блеска, но Юлиана это не заботило. Ничего не заботило, кроме ран Геральта и утекающего сквозь пальцы времени, которое у них оставалось, чтобы найти помощь.       Снег впереди них, белый и чистый, блестел точно бриллианты, вшитые ныне в ткань его костюма. Снег позади них был растревожен следами и мокрыми отпечатками. Вытоптанная ими тропинка уводила вверх, а там снег и вовсе был залит кровью, остывшей, но всё ещё свежей.       Залит кровью и усеян трупами.       Стрела вонзилась одному из наёмников в шею, чуть левее кадыка. Топор, подхваченный с земли, проломил арбалетчику голову.       “Белый... — Юлиан коротко глянул на рукава своего костюма; бумагу он больше в нём не видел, он видел снег. — Выбор я сделал всё-таки неудачный”.       Он поспешил сменить тему и прогнать невесёлые воспоминания.       — Ге-ральт, — произнёс он, по обыкновению выделяя оба слога в столь полюбившемся ему имени, — а ты как сюда попал?       — Роше, — отозвался ведьмак, будто это всё объясняло. — Он не хочет, чтобы с тобой что-нибудь случилось.       — Но ведь здесь полно народу, — возразил Юлиан.       — В том-то и беда. В толпе убить проще простого.       — Это необычная толпа.       — И потому она хуже любой другой. — Геральт указал на группу послов из Старой империи. — Сколько их здесь? Помимо этих вот я видел людей из Стирии и Тхонда, но они не единственные. Если тебя укокошат, то, вероятно, свалят на кого-то из чужестранцев, хотя те будут совершенно непричастны. Это ведь обычное дело. Чем ещё можно было бы объяснить смерть наследника трона, как не злыми кознями живущих за бугром?       Юлиан не знал, какая мысль его тревожила больше: то, что его могут убить здесь и теперь, или то, что его хотят убить вообще.       — Да уж, Геральт, ты любой праздник сделаешь веселее, — фыркнул он. — Чем размышлять о моей смерти, мог бы сказать что-нибудь... ну не знаю. Хорошее?       — Ты же больше всего ценишь честность, разве не так? Я сказал тебе всё как есть.       — Хотелось бы мне, чтобы “как есть” было другим.       Придвинувшись чуть ближе, Геральт коротко и незаметно коснулся его локтя. В любой другой ситуации он, вероятно, положил бы ему руку на плечо или даже скупо поцеловал в спутанные локоны на макушке, но здесь, перед сотнями людей, это был бы слишком компрометирующий жест, хоть дружеский, хоть нет.       — Пока я жив, никто тебя не убьёт.       Юлиан подавил печальный вздох, вспоминая, что свои раны Геральт получил как раз из-за того, что пытался его защитить. И улыбнулся. Впрочем, сквозь силу.       — Тогда живи вечно.       Они постояли ещё немного, свернув разговор в сторону праздника, а потом Юлиан повёл его по залу, показывая фрески на сводчатом потолке. В конце концов Геральту едва ли представится шанс увидеть всё это снова.       — Вот здесь, — Юлиан указал на семь крылатых женщин в доспехах на фоне грозового неба, — Аропелловы “Судьбы”. Я слышал, что ещё одна такая фреска есть в крепости Фонтезармо в Стирии. Говорят, там она куда больше и украшает огромный купол. Ещё говорят, что работа над ней заняла у Аропеллы целых восемь лет. Но у нас во дворце экземпляр поменьше. Зато сюжетов у нас много. Вон весь зал ими пестрит.       Юлиан указал на следующую крупную фреску чуть дальше. На ней был истекающий кровью старик, лежащий посреди леса. Пять фигур уходили от него с одной стороны, шесть с другой.       — “Убийство великого Иувина”, — кивнул Геральт. — Что может быть хуже братоубийственной войны.       — Ага. Наверное поэтому они написали “Падение мастера Делателя” рядом. Чтобы люди об этом помнили. Что зло всегда возвращается.       Он качнул головой в сторону соседней фрески, где изображался Канедиас, широко раскинувший руки, на фоне пламени, полыхающим за его спиной.       — Люди никогда ничего не помнят, — проворчал Геральт. — История никого ничему не учит. Если бы учила, войн бы больше не было. Но люди есть люди.       — Ну...       Юлиан резко замолк, царственно улыбнулся прошедшей мимо них пожилой чете из Старикланда и, только когда те отошли, продолжил:       — Любая война — это выгода. Может быть, всё дело в том, что однажды люди научились её извлекать и с тех пор попросту не могут остановиться... О, “Борьба магов против демонов”, смотри!       Они прошли ещё дальше по залу, впереди замаячили двери, не парадные, а другие, ведущие в залы по меньше. Над ними раскинулась очередная фреска из истории Земного Круга: всемогущий Эус изгоняет демонов и запечатывает врата между миром людей и другой стороной.       — Я читал об этом в Университете, — гордо заявил Юлиан. — Вместе с теми рукописями, в которых рассказывалось о сыновьях Эуса.       — А я в своё время наслушался обо всём об этом от Байяза.       Геральт выплюнул имя мага с такой неприязнью, что Юлиан в очередной раз захотел расспросить его о случившемся между ними, но потом вспомнил и про огонь, и про снег, и решил, что некоторые угли лучше не ворошить.       Они пошли дальше, минуя “Заповеди”, где Эус даровал сыновьям Первый и Второй законы, и остановились возле небольшого изображения, вписанного в овальный медальон. Юлиан не один раз проходил мимо, совершенно не задумываясь, что у неё вообще за сюжет, пока не встретил Геральта полгода назад.       — Видишь?       Он указал на медальон, там были изображены две фигуры. В центре полотна находился пожилой седовласый мужчина, облачённый в старинную тогу, с воздетой к лицу рукой, где меж пальцев плясал холодный синий сгусток — не то огонь, не то туман. Он стоял вполоборота ко второй фигуре: молодому воину, одетому в доспехи из варёной кожи и стальных пластин, с острыми чертами лица, заплетёнными в косу волосами, татуировками на бритых висках и глазами жёлтыми, как золото. Старик что-то говорил воину, и оба смотрели на светящееся нечто у него в руке.       — Это Бедеш, — пояснил Юлиан, кивая на старика. — Он получил от Эуса дар разговаривать с духами и подчинять их своей воле. Но меня интересует не он. Тот, второй. Видишь его глаза, Геральт? Они совсем как у тебя. Ведьмачьи.       — Верно.       — Ты не знаешь, что это за сюжет?       Геральт помолчал немного и ответил задумчивое и чернильное, как разгоревшаяся ночь за окном:       — Это из ведьмачьей истории самого раннего периода, но вряд ли что-то значимое, такое я бы не вспоминал так долго. Про Бедеша вообще очень мало что известно, но у нас в библиотеке были какие-то записи о том, что он сотрудничал с моим орденом, в частности, с Эрландом из Ларвика. Видимо, это и есть Эрланд.       — Ага, — кивнул Юлиан. — А ты мог бы... ну, написать своему бывшему учителю и поспрашивать об этом?       Геральт смерил его удивлённо-весёлым взглядом.       — Тебе так нравится лезть в кроличьи норы, да, Jaskier?       — Что я могу сказать? — Юлиан игриво повёл плечами. — Я весьма любознателен. А из такого материала может выйти отличная баллада.       Они были уже почти в самом конце зала, здесь фрески с сюжетами из истории Союза сменялись портретами королей. Были тут и Гарод Великий, объединивший мелкие княжества в Союз шесть сотен лет назад, и Морлик Безумец, чьё правление привело к гражданской войне, и Арно, эту самую войну завершивший, и Казамир Стойкий, завоевавший в своё время всю Инглию. Лицо последнего показалось Юлиану странно знакомым, как если бы он видел кого-то похожего совсем недавно, но он так никого и не вспомнил.       “Наверное, просто показалось...”       — А это твой отец? — спросил Геральт, указывая на последний портрет; за ним дальше тянулся пустой участок стены, предназначенный для изображений грядущих, ещё не родившихся королей.       — Гуслав Пятый, — кивнул Юлиан и понизил голос: — Ale nie chciałbym go nazywać swoim ojcem. Za każdym razem, kiedy go tak nazywam, czuję, jakbym zdradzał Regisa.       Портрет явно был написан очень давно, поскольку король на нём ещё не выглядел невероятно толстым, его взгляд ещё не стал пустым и остекленевшим, а выражение лица — умственно отсталым. Рядом с ним на портрете был запечатлён ещё один человек: худощавый мужчина с очень красивыми чертами и крайне привлекательной внешностью. Заметив его, Геральт едва заметно изменился в лице.       — Это же... Фольтест, — опешил он, — бывший лорд-губернатор Инглии.       Юлиан утвердительно кивнул:       — Он самый.       — А что он делает на портрете рядом с королём?       — Ты разве не знаешь? — Юлиан вскинул брови, но почти сразу махнул рукой, мол, не так уж это и важно. — А, да что там, ты ведь сам говорил, что политикой не интересуешься.       — Зато она активно интересуется мной... — проворчал Геральт.       Юлиан мотнул головой в сторону портрета.       — Его написали ещё до того, как Гуслав взошёл на престол, до того даже, как он женился, — начал он. — Об этом сейчас никто не вспоминает, но на тот момент, почти тридцать лет назад, претендентов на престол было двое. И Гуслав, и Фольтест оба ведут свою родословную от Казамира Стойкого. Только Гуслав имеет право на престол по прямой линии, а Фольтест — по какой-то из боковых. Но королевской крови в нём ничуть не меньше. Если бы Гуслав, например, умер, не оставив наследника, то королём по праву наследования стал бы его самый ближайший родственник.       Геральт кивнул, давая понять, что внимательно слушает.       — Ты знаешь, как это бывает. Допустим, у короля два сына. Старший наследует трон и женится на ком-нибудь, дальше наследуют его дети. Но ведь и младший сын женится тоже. Если у старшего наследников нет, и он вдруг умирает, корона переходит его младшему брату, а затем уже его детям, а потом детям этих детей и так далее. Если у него нет младшего брата, то тогда это кто-то другой из семейного круга. Понимаешь, к чему я веду?       — Насколько мне известно, — ответил Геральт, — у Его Величества нет братьев, как не было их и у твоего деда, а женщины у вас на юге почему-то наследовать не могут.       — Именно. Вот почему если бы Гуслав умер, не оставив наследника, то есть меня, то королём стал бы его ближайший родственник, а этим самым родственником по всем династическим правилам, по всем хитросплетениям родословной, записанной в отдельный толстенный том, оказывается Фольтест. Он был первым, хотя и не единственным, в списке, кто мог стать королём после Гуслава, а Гуслав... ну, он никогда особо не отличался здоровьем, к тому же было неясно, сможет ли он завести детей, поэтому тридцать лет назад, как я слышал, многие в Союзе всерьёз полагали, что на престол взойдёт Фольтест.       — Это как у тебя с Феррантом? — спросил Геральт. — Он ведь тоже носит монаршью фамилию.       — Да, но чтобы Феррант стал королём, придётся укокошить Гуслава, меня, двух моих младших братьев, возможных бастардов Гуслава, бастарда Фольтеста по имени Бусси... Адду и Анаис мы в расчёт не берём по понятным причинам... а потом ещё несколько родственных нам по крови лордов. После этого всего — да. После полутора дюжины трупов трон окажется за Феррантом.       — Разве он не должен быть в списке где-то поближе? Он же тебе кузен.       — Он мне седьмая вода на киселе, — фыркнул Юлиан. — Дальний кровный родственник с кем-то там в каком-то там колене, но это, конечно, не помешает тебе снова упрекнуть меня в том, что случилось после премьеры нашей с Эсси пьесы.       Геральт прижал руку к сердцу.       — И в мыслях не было, — заявил он с плохо скрываемой ухмылкой, жутко отдающей сарказмом. — Судя по Фольтесту кровосмешение у вас что-то вроде семейной традиции.       — Ах ты несносный северный засранец.       — Ещё у вас в крови острый ум, непомерная любвеобильность и красота.       — Моё ты солнышко ненаглядное.       Они обменялись по-дружески колючими взглядами. Где-то в центре зала оркестр начал играть приятную лёгкую музыку; слышались скрипки, флейты, гобои, рожок, труба, лютня, клавесин, виолончель и контрабас.       “Скоро объявят бал, и открыть его придётся мне”, — подумал Юлиан, понимая, что ему нужно закончить разговор и вернуться к лордам, и послам, и принцессе Терезе.       Но ему так хотелось постоять с Геральтом ещё чуть-чуть, хотя бы пару мгновений.       — Я не знал Фольтеста, — сказал он, вновь обращая своё внимание к портрету. — Видел раз или два в раннем детстве, до того, как его назначили лорд-губернатором Инглии и он уехал. Может, если бы не уехал, то остался бы жив.       — Зато я его немного знал, — произнёс Геральт. — Он искал ведьмака для одного дела много лет назад. Потом я работал на него ещё несколько раз, но уже как учитель фехтования для его гвардейцев и внебрачных отпрысков, в том числе девочек. Ко всему прочему я согласился стать телохранителем Фольтеста, поэтому в его убийстве первым обвинили, разумеется, меня.       — Но... ты ведь его не убивал, правда? — уточнил Юлиан просто на всякий случай.       — Нет. Убийцу я потом выследил... Долгая история. Он был хорошим человеком. Фольтест, в смысле. Не убийца.       — Ясное дело.       — Но если ты хочешь узнать о нём больше, то лучше поговори с Роше. Он был его правой рукой и доверенным лицом долгие годы.       — Что, правда? Я этого не знал.       Если подумать, Юлиан вообще очень мало что знал о командире Синих полосок. Он слышал только, что Роше работал на Мида, следующего после Фольтеста лорда-губернатора Инглии, а потом переехал в столицу и оказался в разведке под начальством лорда Дийкстры.       “Ещё я знаю, что он родом с пограничных инглийских земель, друг Геральта, хорошо владеет мечом и арбалетом, а также по уши в интрижке с каким-то там одноглазым горцем. М-да, не густо. Жаль, что самого главного я не знаю: зачем ему сдались моя жизнь и моя безопасность”.       Геральт указал на пустой участок стены, оставленный для портретов королей завтрашнего дня.       — Там нет твоего.       — Их обычно пишут, когда кронпринц меняет свой обруч на корону. Если не считать пары исключений.       — Ну, может, ты ещё сменишь.       — Одну клетку на другую? Nie ma mowy! — Юлиан мотнул головой в сторону центра Зеркальной залы. — Больше времени сегодня я тебе уделить не смогу. Мне нужно вернуться к своим обязанностям в этой толпе. А ты развлекайся, выслеживай наёмных убийц... или что ещё ты там собрался делать? Всё, что хочешь, словом. И не забудь про вино, оно здесь бесплатное. Мне нужно идти. Хотя не могу сказать, что я этому ра-... ты слышал?       Юлиан замер.       “Нет, может, показалось? Здесь ведь так шумно”.       Но вот оно повторилось опять. Даже сквозь мерный гул разговоров и заполнявшую зал музыку он всё равно услышал это: тонкий и короткий звук, будто бы прерванный насильно. Тонкий и короткий, подозрительно похожий на...       “...вскрик”.       Юлиан обернулся и, стараясь не привлекать лишнего внимания, направился к ближайшим дверям, ведущим в зал поменьше. Геральт, — видимо, он тоже что-то услышал, — не отставал от него ни на шаг, пристроив ладонь на рукояти кинжала, спрятанного под курткой. Юлиан распахнул двери и вошёл. Свет свечей пролился из-за его спины в темноту блёклым прямоугольником, давая разглядеть в безлюдном зале лишь очертания мебели. Пусто. Никого. Юлиан нахмурился.       — Туда, — сказал Геральт, указывая на дверь сбоку и тонкую полоску света под ней.       Теперь, когда музыка и чужие разговоры остались позади, и их обоих объяла резкая тишина, он тоже это услышал. Какую-то возню и приглушённые ругательства. Юлиан не помнил, что за комната там находилась — кабинет, или дворцовая библиотека, или, быть может, курительный салон, — ему это было безразлично. Особенно в ту секунду, когда Геральт, толкнув дверь, предусмотрительно вошёл первым, и происходящее внутри, хотя Юлиан и видел всю картину лишь через чужое плечо, тут же разверзлось перед ним как самая настоящая пропасть.       Их было четверо. Двое стояли поодаль на нетвёрдых от выпитого ногах и над чем-то смеялись. Один держал служанку, крепко прижимая её щекой к зелёному столу, по которому обычно катали шары, когда играли в королевские укрепления. Последний пристроился к женщине сзади, задрав её платье, и теперь возился с ремнём на собственных брюках. Его невнятные ругательства, как и смех тех двоих, резко оборвались, стоило Геральту распахнуть дверь.       — Какого долбанного хрена?.. — опешил Юлиан.       Что-то всколыхнулось у него в душе. Что-то тёмное, холодное и страшное, заставившее его правую руку сжаться в кулак, а мышцы напрячься перед сильным, тяжёлым ударом. Но прежде, чем он успел что-либо предпринять, тот, кто собирался совершить насилие, внезапно обернулся, и Юлиан с рухнувшим вниз сердцем узнал в нём своего брата.       Ладислав вперил в него свой обычный, беспомощный, глупый взгляд. У него было такое лицо, словно кто-то прервал его завтрак. Он неловко отступил назад и растерянно улыбнулся.       — Что ж, я надеялся, что нам не станут мешать, — произнёс Ладислав с лёгким смущением.       Юлиан посмотрел на служанку. На её заплаканное лицо, искажённое отчаянием. На чужую руку, зажимавшую ей рот. Ему вдруг нестерпимо сильно захотелось приложить Ладислава головой об этот самый стол, на который повалили несчастную. Бить его лицом о столешницу до тех пор, пока оно не превратится в кровоточащее месиво костей.       Едва Юлиан успел подумать об этом, как тут же пришёл в глубокий ужас от себя самого.       — Отпустите её, — приказал он, повернувшись к стремительно бледнеющим прихлебателям из свиты Ладислава.       Повиновались они беспрекословно, и служанка, дрожа и плача, отбежала от них в сторону. Где-то за дверями послышались шаги и голоса: видимо, кого-то ещё привлёк шум.       — Ваше Высочество, всё в порядке?       В комнату влетел Феррант, а за ним несколько вооружённых людей.       — Ваше... проклятье.       — Вас троих, — произнёс Юлиан настолько ровно, насколько мог, — ждут очень большие неприятности. Очень.       Он щёлкнул пальцами, и стражники схватили трёх молодых дворян, едва ли старше Ладислава, и повели прочь. Юлиан жалел, что не может отправить за решётку и Ладислава тоже. Ладислав был сыном короля, и это защищало его лучше, чем любой щит.       — Да мы только хотели немного повеселиться, — попытался оправдаться Ладислав, но, видимо, было что-то такое в лице Юлиана, отчего он тут же замолк.       “Ему ещё только пятнадцать, а он уже... Будь оно всё проклято, мы ведь даже написали целую пьесу о том, что женщин обижать нельзя. Ну почему всё всегда заканчивается именно этим?”       — Я вижу здесь не веселье, я вижу здесь проблему, — отрезал Юлиан, отворачиваясь от брата.       Он боялся, что ударит его. Боялся, что удар будет слишком сильным.       “Тому, другому, я череп проломил без труда...”       На секунду ему показалось, что его руки снова стали липкими и тошнотворно багряными.       Юлиан сжал челюсти, ища взглядом служанку. Она жалась к стене как можно дальше от Ладислава, боясь оставаться с ним в одной комнате, но при этом боясь уйти без разрешения кронпринца. Его разрешения. Только теперь Юлиан заметил, что она была в полном беспорядке: волосы растрепались, лицо опухло от слёз, из разбитого носа сочилась кровь, передняя часть корсажа оказалась наполовину разорвана, так что ей приходилось прижимать испорченную часть одежды к груди в попытках прикрыться. Но, невзирая на весь хаос, она была красива, отнять этого было нельзя.       — Миледи, они успели... обидеть вас?.. — спросил Юлиан.       Дрожащее, звенящее, испуганное в ответ:       — Нет, Ваше Высочество.       — Хорошо, — кивнул он с некоторой долей облегчения. — Пусть другие служанки о ней позаботятся.       — Я всё устрою, — подхватил Феррант. — Но вам сейчас же нужно вернуться в зал, Ваше Высочество.       Юлиан кивнул, но прежде чем уйти вновь обратился к испуганной женщине:       — Корона возместит вам ваши невзгоды, даю слово.       И он вернулся в зал, на ходу меняя выражение своего лица обратно в приветливое и добродушное. Геральт шёл рядом. Его испытующий взгляд, льющийся искоса, ввинчивался Юлиану куда-то в скулу несколько долгих, безмолвных секунд.       — На какой-то миг мне показалось, что ты его убьёшь, — в конце концов произнёс ведьмак.       — Мне и самому так показалось.       Он улыбнулся Геральту своей обычной лучезарной улыбкой. Геральта это, судя по всему, выбило из колеи.       — Ты не... ты не удивлён тем, что случилось, — заметил он.       — Это же королевский дворец, Геральт. Самые мерзкие вещи в стране происходят именно здесь. А я слишком долго тут живу, чтобы об этом не знать. Я... не в восторге, мягко говоря. Но да, я не удивлён.       — Как тебе удаётся? Так легко улыбаться. Будто ничего не случилось.       — Это же королевский дворец, Геральт. Улыбаться, будто ничего не случилось, здесь учатся раньше, чем ходить.       Юлиан сделал глубокий вдох, поправил серебряный венец на голове, коротко, но со всей сердечностью кивнул ведьмаку в знак временного расставания и направился в центр зала, чтобы открыть бал. Оркестр начал торжественное и величественное вступление.       Однако в душе у Юлиана по-прежнему играла совсем другая музыка.       (Щёлкающий клёкот спущенной тетивы. Хруст костей под тяжестью острозаточенного топора. Треск зажжённых под ногами дров.)

***

      Ночь простиралась над шумным, весёлым, гуляющим городом. В уличных жаровнях ярко пылал огонь. Отовсюду тянуло хвойной смолой и свежей выпечкой. Нищие сидели возле жаровен и на ступенях домов, деля меж собой хлеб, мясной суп и говядину, по традиции пожертвованную им на праздник лордами. Эль лился рекой. Смех и музыка звенели от Аргионта до самых доков. Снег кружил в воздухе, люди кружили тоже — друг друга — в бойком танце бедняков.       Было уже далеко за полночь, когда Юлиан покинул непрекращающийся бал во дворце и, спешно переодевшись в цветистую, но потрёпанную одежду менестреля и слегка изодранный дорожный плащ, подбитый мехом, отправился в один из самых бедных районов Адуи, как раз туда, где находилась затеянная им стройка, чтобы оказаться на пике празднества в самой гуще толпы.       Но даже добравшись до места и вдохнув полной грудью студёный запах порта и нищеты, убогих одежд и ветхих домов, скудный праздничных яств и полной свободы, он не почувствовал себя самим собой. Облегчения не последовало. Его весёлость, его смех, его радость — всё оказалось под массивным замком где-то в недрах тщательно оберегаемых сокровищниц его сердца. И как впустить всё это обратно в свою собственную жизнь Юлиан не ведал.       Он с чувством ударил по струнам, заводя новую песню и отчаянно надеясь ощутить во рту вкус праздника, а не крови и пепла:

За порогом мороз, За порогом метель. У Джо красный нос, Джо тащит в дом ель. А та ель хороша, Но не так, как наш эль. В такие холода — Наливай, не робей! Пьёт кузнец, пьёт солдат, Пьёт король и пастух, Пьёт бедняк и богач, А поэт пьёт за двух!

      В толпе разлились одобрительные возгласы. Юлиан продолжил играть и петь, а люди вокруг танцевали и смеялись, однако при виде чужой радости, такой незамутнённой и искренней, внутри у него всё болезненно сжалось. Его собственные чувства только отдалённо напоминали то былое ослепительное ликование, испытываемое им раньше. Теперь Юлиан казался самому себе грудой углей, некогда пылавших ярче звёзд, но потом жестоко залитых проливным дождём.       Как бы он ни старался, тот извечный свет внутри него всё никак не хотел загораться вновь.       Даже огонь в жаровнях — огонь, что в эту ночь согрел столько бездомных, накормил стольких голодных и ободрил своим теплом стольких больных — в Юлиана вселял лишь тревогу. Словно преследующие его повсюду со дня недоведённой до конца казни, языки пламени вспыхивали то тут, то там, неизменно суля беду.       “Как жаль, что Геральта здесь нет! Уж его-то присутствие не позволило бы мне бояться собственной тени... С другой стороны, разве все эти месяцы он не учил меня управлять своими инстинктами? Направлять их в колющие и режущие удары, в атаку и контратаку? Что бы он сказал, если бы узнал, насколько неспособен я теперь с собой совладать? Насколько мой природный здравый смысл и таким трудом постигаемый образ мысли настоящего фехтовальщика сейчас не работают?..”       Вот чем полнились его мысли весь остаток ночи, проведённой в городе.       Однако он упорно выгонял мрак из своей головы, силясь заглушить его то одной весёлой песней, то другой, то следующей. Через час толпа, несколько выбившись из сил, немного поредела. Тогда Юлиан встряхнул руку, уставшую от быстрой и задорной игры, и принялся за медленные, проникновенные композиции, больше подходившие людям, что уже нарезвились, но всё ещё жаждали праздновать и улыбаться.       Присев на опустошённый бочонок эля, Юлиан неспешно перебрал струны и затянул одну из своих самых свежих баллад. Одну из тех, что он написал во время их с Геральтом совместного проживания в таком далёком, недосягаемом ныне, маленьком милом домике в глубине лесов.

За годом год идёт вперёд. Зима сменяет осень, И месяц маленький ползёт, Светя серпом средь сосен. Сияет в темноте звезда На небосклоне чёрном, И снег ей вторит без конца, Красуясь цветом гордым. И где-то крохотный ручей Льдом свежим обернулся, А бард с бумагой близ свечей Над строками согнулся. Чернила льются через край, Словами облекаясь. А бард всё пишет, глядя в даль, То ли смеясь, то ли вздыхая. Он хочет миру предложить Добро, и свет, и радость, Больных, голодных ободрить, С жестоких сбить всю ярость. Он хочет словом защитить Отправленных в темницу. И словом хочет приютить Заброшенных сирот в столице. Любому, кто стихи прочтёт, В какой бы час, в какой бы год, Он утешенье принесёт На миг хотя бы от невзгод. Свои стихи дать может он Несчастным и страдальцам. Жалеет бард лишь об одном: Что дать не может больше.

      Он всё играл и играл, и даже когда толпа — утомлённая, но довольная — начала расходиться, он продолжал напевать одну балладу за другой для кучки сгрудившихся у ближайшей жаровни бездомных, пока та не прогорела, не погасла, и они тоже не разбрелись.       Ночь начала иссякать, неотвратимо перетекая в рассвет. Тогда Юлиан, плотно закутавшись в свой тёплый плащ, уселся меж двух ещё недостроенных зданий: лечебницы для нищих и школы-пансиона для беспризорных детей. У них уже были стены и крыши, двери и окна, печи и подобие водопровода. В пансион недавно заселили детей; Вимми Вивальди в его отсутствие нашёл им хороших воспитателей и наставников. В лечебнице однако ещё не было врача, и с внутренней отделкой дело продвигалось не быстро, но бездомных пускали туда греться, и Юлиан был этому рад. Он сидел на грубых промёрзших ступенях одного из зданий, в которые вложил столько денег и ресурсов, и вглядывался в тяжело занимающийся над морем рассвет, что всё никак не мог стряхнуть с себя объятия ночи и пробудиться от долгого сна.       Пальцы у него окоченели от холода, а глаза слипались от усталости, но Юлиан не хотел уходить.       Не было мира у него на душе.       “А ведь раньше этого хватало: толпы весёлых людей, довольных моими историями...”       Но тут же он вспомнил другую толпу, оскорбления на чужих устах, осуждения во взглядах, и другую историю, ту, что рассказана была о нём в обвинительном акте, зачитанным перед эшафотом.       Когда небо понемногу начало светлеть, но измотанный после торжеств город ещё не проснулся, Юлиан вспомнил о клочке бумаги, что наспех затолкал в один из карманов перед выходом в город. Порывшись тут и там, он извлёк наружу помятый листок и уже собрался было выбросить его в одну из остывающих жаровен, но в самый последний момент что-то остановило его руку.       (Провидение, быть может.)       Он нехотя развернул клочок и вгляделся в неровные строки, написанные как-то резко и издёрганно, растревоженными штрихами. Если бы ему показали этот листок месяц назад, он бы ни за что не признал бы в нём свой собственный почерк. Так далеко то было от его красивых, витиевато выведенных линий, какими заполнены были все его тетради со стихами и пьесами.       Разгладив измятую бумагу и бегло просмотрев текст, накиданный за несколько часов до бала в Зеркальной зале, Юлиан задумчиво перебрал струны, передумал, попробовал снова, сочиняя музыку на ходу. Через несколько минут он уловил ту мелодию, что созвучна была творившемуся у него на душе, и, приноровившись, запел:

Сколько баллад неисполненных, Сколько радости и грусти, Сколько дел несделанных, Из-за решётки видит узник. Скажи, что с мечтой моей станет, После всех пройдённых дорог? Зацветёт она иль увянет? Иль водой утечёт в песок? Скажи, мой приговор отменили? Скажи, вся жизнь ещё впереди? Они сжечь меня позабыли? И чьи это в коридоре шаги? В тюрьме ли стоит оказаться И там несчастье перенесть, Чтобы самим себе признаться: Свобода — всё, что у нас есть? Слишком короток был мой век, Слишком мало я прожил дней, И багровым забрызган снег, И судьба мне моя всё ясней. Скажи, что с любимыми станет, Когда меня у них заберут? Что рану такую затянет? Они покой потом обретут? Нужны ли уловки и сказки, Нужны ли страх, решётка, болезнь, Чтобы самим себе признаться: Жизнь — это всё, что у нас есть? Сколько узлов недовязанных, Сколько радости и грусти, Сколько слов любви несказанных, С эшафота видит узник.

      Стоило последним аккордам затихнуть в безлюдной тишине, как Юлиан крепко прижал к груди лютню и тяжело посмотрел вдаль на неотвратимый прибой свинцовых волн, бьющихся о пристань, и на по-морозному пурпурно-алое небо, будто бы рассечённое на востоке ударом сабли.       Когда же с моря стал понемногу задувать колючий ветер, кронпринц неохотно зашевелился, стряхивая с мышц одеревенелость, и поплёлся обратно во дворец.

***

      — Она здесь?       — Где ещё ей быть? — фыркнул Феррант. — Поторопись, ладно? Не хочу, чтобы Эсси разнесла нас за опоздание.       — Это много времени не займёт.       Юлиан приблизился к двери, возле которой за высоким столом сидел один из служащих банка. Через пару мгновений тот оторвался от книги, где что-то неспешно писал или подсчитывал, и смерил Юлиана нечитаемым взглядом.       — Проходите, вас уже ожидают, — почтительно произнёс он, возвращаясь обратно к подсчётам.       Юлиан толкнул дверь и вошёл в кабинет.       “Во дворце такие дела вести в любом случае было бы не самой лучшей идеей...”       — О, а вот и вы, Ваше Высочество! — кивнул Вимме Вивальди с лёгкой улыбкой закоренелого дельца. — Мы как раз только начали.       В кресле для посетителей через стол от банкира сидела молодая женщина. Выглядела она ни в пример лучше, чем когда Юлиан видел её прошлой ночью в изодранной одежде и прижатой к столу его бестолковым, безобразным братом. Она тут же поднялась на ноги, разглаживая подол скромного платья с простой, однако очень искусно сделанной вышивкой, и присела в нервном, но вполне милом реверансе.       — Нет-нет, не утруждайтесь, — мягко обратился к ней Юлиан, дожидаясь, пока она сядет обратно в кресло. — Как ваше самочувствие? Впрочем, не отвечайте, я и сам знаю, что паршиво. Мне очень жаль, что вы попали в такую... я хотел бы сказать затруднительную ситуацию, но это и близко не описывает едва не случившегося с вами кошмара. Так что, с вашего позволения, мне очень жаль, что вы попали, скажем прямо, в такую беду. Вы читаете?       — Я... простите, что?       — Ну. — Юлиан присел на край письменного стола вполоборота и к женщине, и к банкиру. — Я имею в виду, вы ведь владеете грамотой, верно? И шьёте хорошо?       — Да, я... помогаю заниматься гардеробом Её Величества. Я вышивальщица, Ваше Высочество.       — Помогали.       — Прошу прощения?..       — Вы помогали заниматься гардеробом моей матери, — пояснил Юлиан. — Вам нужно собрать вещи и покинуть дворец в течение дня.       Она побледнела. Стремительно и испуганно.       Юлиан чуть не хлопнул себя по лбу, осознав, как прозвучала его последняя фраза.       (Хотелось бы ему выбрать иные слова, не столь резкие, не столь острые. Только вот всё-то у него теперь было таким: резким и острым, как треснувший и сломавшийся под неверным шагом речной лёд, впивающийся в ладони до крови, и такой неустойчивый и скользкий, лишающий любой возможности выбраться из ледяной воды обратно в жизнь, и в радость, и в веселие, и в тепло.)       “Просто не ходи по тонкому льду — и проблем не будет”.       Перед мысленным взором у него встала улыбка Геральта и озорной блеск в его золотых глазах. Губы закололо от одного лишь воспоминания об их горячих поцелуях и взаимных дружеских колкостях. В груди защемило от собственной сильной, верной, неизмеримой любви.       Однако среди всех этих воспоминаний отчётливо звучал голос инквизитора Лорсена, его тяжёлые, острозаточенные слова, забиваемые в крышку гроба вместо гвоздей: аморальное поведение, порочная связь, свидетель, признание, обвинение, приговор, на костёр.       “Не ходи — и не будет проблем... Ах, если бы всё было так просто! Любить другого мужчину и значит ходить по тонкому льду, ежесекундно рискуя провалиться. Провалиться, утонуть и... сгореть”.       Юлиан моргнул. Женщина перед ним смотрела на него со страхом, медленно перерастающим в отчаяние. Он тут же поспешил объясниться:       — Видите ли, дело в том, что Ладислав, скорее всего, предпримет ещё одно посягательство на вашу честь, а мне бы хотелось этого избежать. И единственный способ это сделать — убрать вас из дворца.       — Вы увольняете меня со службы?       — Нет, вовсе нет. Как раз наоборот. Я хочу взять вас на службу. Мы хотим.       Она перевела взгляд с кронпринца на банкира и обратно.       — Вам, наверное, доводилось видеть стройку возле доков? — продолжил Юлиан.       — Лечебница и... приют?       — В точку. Видите ли, господин Вивальди как раз недавно собрал небольшую группу сирот. Мы решили, что было бы неплохо обучить их всех грамоте и дать им какую-нибудь профессию. Некоторые мальчики сейчас учатся на плотников, в том числе корабельных. Двое обучаются у кузнеца. Один особо одарённый субъект приступил к изучению цифр и банкирского дела, чтобы потом работать здесь, у господина Вивальди. Но что делать с девочками? До вас, конечно, дошли слухи о моих бордельных похождениях, на шлюх я насмотрелся за эти годы так, что любой позавидует, но могу вас заверить, такой судьбы я ни одной девочке не желаю. Так что, мы вот всё думали, чему бы их научить... И тут появляетесь вы.       Женщина ничего не сказала, однако тень сбежала с её лица, а кожа с каждым произнесённым им словом начала приобретать свой естественный, первоначальный оттенок. Юлиан счёл это за добрый знак.       — Вы были одной из вышивальщиц королевы. Было бы так чудесно передать ваши таланты подрастающему поколению. Оплата, конечно, будет более чем щедрой. Ну что, вы согласны?       Она приоткрыла рот, закрыла его и молча кивнула, по-прежнему слишком ошеломлённая столь стремительными переменами.       — Вот и славно! — Юлиан хлопнул себя по бедру и встал. — Что ж, обстоятельства вынуждают меня вас оставить. Не думайте, что я намеренно бросаю вас посреди незавершённого дела в ворохе ещё необговорёных пунктов, но мне действительно нужно идти. Вимме, я загляну к вам на днях, чтобы утрясти вопрос с теми бумагами, о которых мы говорили. И ещё. Поздравляю вас обоих с минувшим Кануном года!       — И вас, Ваше Высочество, — охотно отозвался банкир со своего удобного, приносящего доход кресла.       — С прошедшими праздниками, — несмело поздравила женщина. — Пусть наступивший год принесёт вам больше, чем предыдущий, а отнимет меньше.       — Благодарю, — сказал Юлиан, улыбнувшись жемчужно и по-доброму, но улыбнувшись сквозь силу, после чего поспешил присоединиться к Ферранту. — Ах да, прошу меня извинить, — произнёс он уже на пороге. — Как это бестактно с моей стороны. Напомните, пожалуйста, как вас зовут?..

***

      — Да, вот так! — воскликнула Трисс. — До самого дна!       Эсси опрокинула очередной стакан жутко дорого дерьма под названием сворфен, который делали, если Юлиан правильно запомнил, только в одном единственном месте во всём Земном Круге где-то неподалёку от Якры. Допив последний глоток, она крепко хлопнула стаканом по столешнице. Чудо, что не разбила при этом.       — Ну и дрянь же эта мерзость, — заявила Эсси, наливая себе ещё. — Где ты это достал, Лютик? Мне нужно знать!       — У одного прожжённого чернокожего пропойцы в одной прожжённой дыре. Я как-нибудь тебя туда свожу. Ну знаешь, как это обычно выглядит: таинственный подвал, сводчатые низкие потолки, кирпичная кладка, тусклые разноцветные фонарики повсюду, в углу медленно завывает скрипка, тянет крепким табаком с Тысячи Островов, люди покуривают в гамаках, пьяно танцуют, небрежно тасуют карты, а бармен всё подливает и подливает, в основном клиентам, но и себе тоже чуть-чуть. А, да что там! Ты ведь знаешь, как это бывает: тут глоток, там глоток — так они и не просыхают годами.       За его словами последовал взрыв звонкого смеха (это Эсси запрокинула голову, смеясь с милым, соловьиным изяществом) и глухого забавного фырканья (это Геральт ухмыльнулся в свой полупустой стакан, с мягкой игривостью толкнув коленом Юлиана в бедро). Юлиан довольно откинулся на спинку стула, обитого мягкой узорчатой тканью, и описал взглядом круг, всматриваясь в лица друзей, деливших праздничную трапезу и праздничное настроение.       Они собрались в доме Ферранта в его просторной, но весьма уютной столовой. Стены были обшиты резными деревянными панелями. На потолке красовалась лепнина. Высокие окна, зашторенные богатыми шторами, судя по всему давали много света, особенно в мае. Был здесь и камин, горевший тепло и ярко, и приличествующие празднику украшения.       Трисс устроилась рядом с Феррантом. Она надела парадное сине-изумрудное платье настолько густого и тёмного оттенка, что он мгновенно наводил на мысли о долгих северных ночах, ледяных скалах и мерцающем сиянии, протекающем по небу, словно река. Воротник, рукава и подол снизу до колена были усеяны вышивками созвездий и звёзд, сделанных тонкой золотой нитью. Нынче вечером Трисс выбрала лишь несколько незатейливых и небольших украшений — серьги, кулон, пара колец, — но все они были из чистого золота, к тому же очень искусно обработанного. Очевидно, это был один из недавних подарков Ферранта. В те времена, когда Юлиан впервые попал в “Пассифлору”, а Трисс ещё не стала мадам, она носила куда более бросающиеся в глаза украшения: массивные, сложные, притягивающие внимание, но дешёвые. Юлиан искренне надеялся, что Трисс никогда больше не придётся снова носить что-либо, стоящее меньше, чем она заслуживает. Её густые вьющиеся каштановые волосы были собраны сзади, однако две вьющиеся пряди особенно привлекательным образом лежали свободно по обе стороны лица. Юлиан знал, что Трисс, конечно, оставила их намеренно, стремясь подчеркнуть свою и без того ослепительную красоту.       “Неужели она всегда была такой яркой? Или я просто забыл об этом сиянии её светлого лица? Об этом жизнерадостном блеске в её добрых, проницательных глазах? Да разве можно забыть о таком за несколько недель?..”       Феррант оделся чуть ли не лучше, чем на Канун года в королевский дворец. Проще, более по-домашнему, но как-то ярче и веселее. Тёмно-красный, почти малиновый цвет его костюма хорошо сочетался с платьем Трисс. Юлиан разбирался в цветах не так хорошо, как в историях и музыке, но то, насколько гармонично смотрелась эта пара, заметил бы и знаток с куда меньшим чувством вкуса.       Ещё больше бросалось в глаза то, как Трисс и Феррант друг на друга смотрели. С какой глубокой очарованностью. С какой простой, естественной любовью.       “Мне ли не знать, как выглядит этот взгляд? — подумал Юлиан, вспоминая, как сам он светился от счастья все те дни, проведённые с Геральтом в маленьком домике в лесу. — Мне ли не знать...”       Он игриво толкнул Геральта в ответ. Поймал его косую, мимолётную улыбку. Приложил её к своему измождённому переживаниями сердцу так, как иные прикладывают мокрую тряпку к губам обезвоженного человека.       Эсси была вся в голубом и лазурном. Как морская волна, пронизанная солнечным светом в жаркий августовский день в далёких южных морях. В её золотистых волосах, по-обыкновению закрывавших один глаз, притаились несколько маленьких заплетённых косичек, украшенных жемчугом. Она выглядела столь радостно, что у Юлиана внутри всё сжалось в тугой, режущий узел. Быть свидетелем её радости было и приятно, и одновременно слишком больно. Юлиан бы ничего в жизни так не хотел, кроме как чтобы она была счастлива. Однако он не мог не думать о том, что она так весела и довольна лишь потому, что не знает, с кем теперь делит трапезу.       Не знает, что он сделал.       Не знает, не задумывается, совершенно не подозревает, что руки у него по локоть в чужой горячей, густой крови.       Юлиан не мог не задаваться вопросом, смеялась бы Эсси — да и Трисс с Феррантом, если уж на то пошло, — столь же звонко, если бы ей, им всем стало бы это известно.       Из всех его дорогих друзей (и не единожды любовников), собравшихся в уютной гостинной Ферранта возле жаркого камина за праздничным ужином, только Геральт знал обо всём, во что Юлиан успел вляпаться.       “И то лишь потому, что мы вляпались в это дерьмо вместе, если подумать. Он просто оказался рядом и всё”.       Наследный принц Союза и прославленный поэт в одном лице украдкой взглянул на ведьмака, но тут же вернулся к своему стакану, на дне которого призывно поблёскивал сворфен.       “Он всё ещё рядом, — подумал Юлиан. — Но ведь Геральт — это Геральт, — возразил он самому себе. — А они... Что бы они сказали?.. Феррант знает только о костре и покушениях. Но не о холмах. Не о двух трупах, оставшихся там гнить со стрелой в горле и топором в черепе. Занд, ну... Не думаю, что есть смысл ему рассказывать, когда он вернётся. Трисс и Эсси не знают ничего и хорошо бы, чтобы так оставалось и впредь”.       После того, как они возвратились в Адую, Юлиан попросил кузена передать девочкам, что его задержал или выпавший снег, или лошадь срочно понадобилось подковать, или поклонники поэта Лютика осадили его дружной толпой в одном из городков, попавшихся на пути, словом, что угодно, кроме правды.       “Впрочем, осадили толпой — это-то как раз-таки правда”, — мрачно подумал он, вспомнив, как сомкнулась за ним толпа, когда его подвели к столбу; так волны смыкаются над головой утопленника.       Юлиан в свою очередь облачился в самый яркий и броский менестрельский наряд, какой только сумел у себя отыскать: в сливовую курточку с рукавами пуфом, с белоснежными кружевными манжетами и таким же вычурным жабо. На голову он нацепил некогда подаренную ему шапочку с эгреткой. Перед выходом он вытащил перо цапли и воткнул на его место павлинье.       (Только это не сделало его счастливее.)       На Геральте был тот же самый чёрный костюм, что и во дворце. Юлиана это странным образом успокоило. У Геральта было много привычек и особенностей, создающих впечатление стабильности и уверенности в завтрашнем дне.       — Предлагаю тост! — произнесла Эсси, воздев руку с вновь наполненным стаканом. — Прежде, чем мы перейдём к чаю. Мы же не собираемся напиваться, верно?       Она покосилась на Трисс, словно хозяйкой в доме была именно она, а не Феррант.       “Может, Глазок просто слишком привыкла действовать с позволения своей мадам. Может, дело в десяти зимах, разделяющих их по возрасту. А может... — Юлиан внимательно взвесил то, насколько тепло его кузен и его бывшая любовница смотрели друг на друга. — Может, дело совсем в другом?..”       Тем временем Эсси продолжала:       — Предлагаю поднять наши кубки... или что у вас там в руках... за нашего дорогого отсутствующего полковника Занда дан Глокту. И пусть никакие инглийские пейзажи не вскружат ему голову и не воспрепятствуют вернуться домой.       — Целым и невредимым, — добавил Феррант.       — В сухих сапогах и не промёрзшим до костей, — подхватил Геральт.       — Довольным своей поездкой и минувшим праздником, — кивнула Трисс.       Повисло молчание. Все ждали слов Юлиана. Но у него не было в запасе ни шутки, ни тёплого пожелания, никаких напутствий.       Лишь его собственная окровавленная совесть.       — Радостным, — выдавил он наконец. — Пусть... пусть наш полковник вернётся радостным.       “И пусть судьба будет к нему благосклоннее, чем была в последнее время ко мне”.       Стук стаканов. Звон стекла. Так они осушили то немногое количество сворфена, которое Юлиан предложил к ужину. Достаточно, чтобы поднять настроение, но не потерять ни контроля, ни рассудка. Только у Трисс стакан остался почти нетронутым с самого начала вечера. Она пригубила лишь каплю, очевидно, из солидарности, и отставила его в строну, едва заметно сложив руки на животе.       Затем они закусили копчёным лососем на блинах с лимоном, маленькими сырными рулетиками и черносливом, завёрнутым в бекон. После этого Феррант позвонил в колокольчик, вызывая слугу, и распорядился подать основные блюда и чай.       — Пусть никакие инглийские пейзажи не вскружат ему голову... — повторил Юлиан в попытках отвлечься от собственного безрадостного состояния. — Бьюсь об заклад, под пейзажами ты имела в виду других женщин? Ты что же, положила на полковника глаз, а, Глазок?       Она откинула волосы с плеча и озорно ухмыльнулась.       — Ну что сказать, я люблю мужчин в офицерской форме. Жаль, ты не познакомил меня с Ганмарком до того, как он сбежал после ареста непонятно куда.       — О моя дорогая, оттого я вас и не познакомил, что он тоже любит мужчин в офицерской форме.       Кронпринц оторвал от грозди с виноградом одну ягоду и закинул её в рот. Она была сладкой и спелой, однако Юлиан почти не почувствовал вкуса.       — Будь аккуратнее, куколка, — произнёс он, немного подумав. — Занд высокомерен, безрассуден, ветренен и самовлюблён. Женщины для него — не больше, чем галочка в списке. — Юлиан указал в её сторону вилкой. — Спи с ним сколько будет душе угодно, но сердце своё держи под замком.       — О мой дорогой, один из нас двоих и вправду держит сердце нараспашку. Но это не я. И ещё, разве тебе не приходило в голову, что Занд дан Глокта тоже может быть для меня всего лишь галочкой в списке?       Юлиан устало улыбнулся ей и всем им, которых называл своими друзьями.       — Приходило. Надеюсь, так оно и есть. И ещё. Если бы я не держал своё сердце настолько же открытым, как и окна в жару, мы все здесь присутствующие никогда бы не собрались нынче вечером за этим самым столом. Может, я и люблю вас слишком сильно, но всё же я люблю вас.       Эсси театрально вздохнула, изображая умиление и благодарность, которые, по-видимому, искренне испытывала в тот момент. Феррант покачал головой, пытаясь скрыть рвущуюся наружу смущённую улыбку. У Трисс заблестели глаза от нахлынувших чувств. Геральт...       Повернувшись, Юлиан обнаружил, что Геральт просто смотрел на него с каким-то невыразимым, мягким теплом.       — Что ж, раз уж мы тут заговорили о любви, — произнесла Трисс так, словно волновалась, но пыталась этого не показывать, — то у нас с Феррантом есть одно важное объявление. Даже два.       Феррант поднялся из-за стола и разлил всем горячее вино с пряностями. Затем он воздел свой бокал и повернулся к Трисс, протягивая ей руку. Она вложила свою ладонь в его. И тогда он сказал:       — Мы поженимся. В феврале.       — Вы поженитесь? — ахнула Эсси. — Они поженятся, Лютик!       — В феврале? — переспросил он беспомощно. — Так это же через месяц?..       — Да, — подтвердила Трисс, тоже вставая, и положила руку себе на живот. — Потому что я ношу ребёнка.       — Ты что-о-о?! — воскликнула Эсси, и дёрнула Юлиана за рукав. — Она носит ребёнка, Лютик!       — Мои самые искренние поздравления, — вставил Геральт, поднимая бокал.       Они все стремительно оказались на ногах, обнимая Трисс и Ферранта (Юлиан), пожимая им руки (Геральт), расцеловывая их в обе щеки (Эсси).       — Поверить не могу, — произнесла Давен, кладя руку Трисс на живот рядом с её рукой. — У тебя будет ребёнок. Ты выходишь замуж. Ты наконец-то заживёшь приличной жизнью...       — Как и ты, милая, — она накрыла её ладонь и переплела их пальцы, как делала множество раз в борделе, когда Юлиану хотелось посмотреть, как они обе шалят друг с другом. — Я продаю “Пассифлору”. Не пристало замужней женщине вести подобный бизнес. Тем более той, кто выходит за инстигатора королевского трибунала Адуи.       — А куда... куда пойду я? — спросила Эсси с отголоском паники в голосе.       — В театр, — предложил Юлиан. — Ты сможешь стать настоящей актрисой. Ты уже выступала там и далеко не один раз. Тебя знают. Тебя возьмут без разговоров. А если они всё же заупрямятся, ну... знаешь, я знаком с наследным принцем Союза, думаю, замолви он за тебя пару словечек...       — Ах, Лютик, ещё бы ты не был знаком с наследным принцем!       Все рассмеялись.       — Так значит, у нас начинается новая жизнь, да?       Они подняли наполненные душистым, пряным вином бокалы.       — За новую жизнь. За ту, которая начинается сегодня, и за ту, которая родится через... сколько?       — Семь месяцев.       — За новую жизнь, которая начинается сегодня, и за ту, которая родится через семь месяцев!       — За будущего отца и главу семейства. Да не оскудеют твои забота и попечение. За будущую мать и благоустроительницу уюта. Да не будет омрачён твой взгляд никакой бедой.       — Пусть ваш домашний очаг всегда будет ярким и дающим надёжное, неиссякаемое тепло даже в самые холодные зимы. Życzę wam, abyście zawsze byli szczęśliwi.       — За прекрасную женщину, благословившую меня своим согласием.       — За лучшего мужчину из всех, которых я когда-либо встречала.       Они столкнулись бокалами, осушили их, обнялись ещё раз и расселись по местам. Обсуждение грядущих перемен не сходило с их губ.       На пиршественном столе стоял букет из остролиста и сосновых веточек с шишками. Вскоре появились слуги и добавили к нему суп с каштанами, запечённые улитки с маслом, паштет с креветками, лангустины под мёдом, морские гребешки с зеленью, жареным луком и томатами, гуся в клюквенном соусе с салатом из груш и грецких орехов и картофельным пюре, несколько сортов сыра, красиво разложенных на одной тарелке. Чуть позже подали гуркхульский чёрный чай и десерт из свёрнутого в рулет бисквита, покрытого шоколадно-сливочным кремом, посыпанного сахарной пудрой и украшенного ягодами клюквы и веточками розмарина. Потом принесли свежие, сушёные и засахаренные фрукты, орехи, нугу и сладкий хлеб с оливковым маслом.       Юлиан вдруг заметил, что Геральт каким-то образом умудрился сделаться грустным, нисколько не меняясь в лице. Когда он спросил, в чём дело, тот лишь отмахнулся:       — Задел рану, когда садился, только и всего. Не переживай.       — Как это “не переживай”? — возмутился Юлиан, но тут же понизил голос. — Если бы ты был простым человеком, ты бы умер у меня на руках от таких ран.       — Ты преувеличиваешь. Обычные люди выживают и после куда более серьёзных ранений. Да у меня у самого частенько бывало много хуже, чем сейчас. Мои шрамы ты и сам видел. Но я очень благодарен тебе, Лютик. За то, что ты не дал мне умереть.       Юлиан фыркнул.       — Благодарить нужно Шенкта, Вандербека, Роше и Региса. О, и ещё не забудем про Пегаса, который тащил тебя до... до... как там назывался этот треклятый город? И вообще, ты едва ходишь.       — Вот именно, я хожу. Posłuchaj, Jaskier, всё не так плохо, как тебе кажется. Всё в порядке.       Отложив приборы, Юлиан повернулся и вперил в ведьмака серьёзный, пронзительный взгляд.       — Ты стал бы мне лгать, Геральт из Ривии?       — Думаешь, я тебе сейчас сказал неправду?       — Ты бы стал?       Они молча смотрели друг на друга в течение нескольких долгих, напряжённых секунд. Звук голосов, обрывки обсуждения будущей свадьбы, какие-то шутки, звон бокалов и стук приборов о посуду, треск огня в камине и далёкий свист морозных ветров за окном — всё это будто заглушили, резко окунув под воду.       Остались только потемневшее золото в радужках напротив и звук чужого — бесконечно родного, милого сердцу, любимого — дыхания.       — Разумеется нет, Лютик, — произнёс Геральт твёрдо и убеждённо.       — Что, совсем?       — Разумеется. Хотя бы потому, что ты — мой друг. И ещё потому, что когда мы только начали... всё то, что между нами, не знаю, как это назвать... Когда мы начали всё, ты сказал, что даёшь мне выбор. Не какое-то привилегированное право спать с тобой. Не королевское позволение. А простой, человеческий выбор. И взамен ты попросил лишь одну вещь: чтобы я был честен в своём ответе. Ты сказал, что честность — твоё единственное условие. И знаешь, Лютик, знаешь... я ни разу его не нарушал.       Юлиану вдруг захотелось разрыдаться от внезапно захлестнувшего его желания положить ладонь Геральту на щёку. Поцеловать его. Состариться вместе с ним.       Вместо этого он крепко сжал руку в кулак, давя дрожь, и растянул губы в улыбке, чистосердечной и любящей.       — Я не ставлю под сомнение твою искренность. Потому что я тебе доверяю, Геральт. Я верю тебе. И даже если бы ты мне в чём-то солгал, я бы тебя простил, не задумываясь. Сразу. В ту же секунду.       Он поколебался, но потом всё же протянул руку и положил её Геральту на плечо. Затем прибавил:       — В день нашей первой встречи я уже простил тебе всё, что ты когда-либо делал в минувшие дни, и всё, что ты когда-либо сделаешь во все грядущие.       — И всё же ты спросил меня, стал бы я тебе лгать.       — Мне подумалось, что ты мог бы пойти на подобное, чтобы защитить мои чувства. Чтобы я не переживал. Но если такова твоя причина — то лучше не надо. Если это что-то серьёзное, как твои раны, как твоя жизнь... просто говори, как есть, ладно? Не пытайся уберечь меня от правды.       Геральт, видимо, что-то по его лицу прочитал, потому что в следующий миг он подался вперёд, обхватил Юлиана за шею горячей ладонью и соединил их лбы вместе.       — Эх, Лютик, Лютик, — выдохнул он и весело, и в то же время устало. — Я могу защитить тебя от летящей стрелы и удара меча, от врагов, убийц и наёмников. Но вот твоих чувств, к сожалению, я защитить не могу.       Коротко погладив его по нескольким первым позвонкам, Геральт отстранился.       Тут только Юлиан вновь стал осознавать происходящее: вдохнул пряные ароматы еды, ощутил жар каминного огня не левом боку, зацепился за обрывки ведущейся беседы.       — ...зимняя свадьба будет красивой, — кивнула Эсси с видом знатока. — Мы как-то с Лютиком играли зимнюю свадьбу в театре. Только вместо снега была мелко разорванная... что это было? Не бумага?       Юлиан был благодарен, что его друзья сделали вид, будто не обратили внимания на их с Геральтом такой маленький, но такой личный разговор. Он повернулся к столу, усаживаясь в кресле как подобает.       — Мне кажется, это была мука. Потому что я помню, что её потом просеивали и что-то из неё пекли. Может быть, мука с мелом, но я не уверен. А может, и просто мел, но я не припомню, чтобы кто-то из актёров испачкался. А ты?       — Ну, тогда, значит, мука. Потому что я тоже не помню.       — Погоди, так мукой же тоже можно испачкаться, разве нет?       — А, да? Что же это тогда было...       — Ты сказала, свадьба будет в феврале, Трисс? — спросил Геральт. — Это из-за ребёнка такая поспешность? Или есть ещё причины? Если, конечно, мой вопрос не бестактен и не нарушает границ и...       — Нет-нет! — уверила его Трисс. — Всё в порядке, правда. За исключением, пожалуй, того факта, что мы, здесь присутствующие, — она обвела всех полупрофессиональным игривым взглядом, — так или иначе едва ли можем толковать о границах. Учитывая весь тот бардак, который случился после премьеры “Величайшего преступления”.       — Разделив с кем-либо постель, переходишь на новый уровень отношений, — глубокомысленно изрёк Юлиан и постучал костяшками пальцев по столешнице. — Я не стану стыдиться того, что люблю своих друзей всеми возможными и всеми самыми откровенными способами. Нет, не стану, и всё тут.       Эсси закатила глаза.       — Ой, Лютик, кому ты это говоришь. Уж мы-то тебя знаем. Ты бы и брата собственного трахнул, будь он постарше. Как ты там всегда говорил? Члены у всех одинаковые?       “Примерно за эти же слова я получил по лицу неделю назад”, — мрачно подумал Юлиан и уже приготовился контратаковать, понимая, как подобные высказывания задевают Геральта, но тот заговорил первым.       — Ну, я бы не сказал, кхм, что они у всех одинаковые.       Феррант поперхнулся вином, Эсси захохотала.       — Интересно, — пробормотал кронпринц, — что бы на это ответил полковник Глокта...       — О, кстати о Глокте!       Трисс хлопнула в ладоши, словно вспомнив нечто важное.       — Он был одной из причин, почему мы решили провести свадьбу пораньше, а то все эти слухи о предстоящей войне с Гуркхулом действуют мне на нервы...       — О нет, только не говори, что отец на самом деле он! О нет, погоди, это ведь может быть кто угодно из нас...       Трисс посерьёзнела.       — Лютик, я была беременна ещё до нашей оргии. К тому моменту — уже две недели. Так что нет, отец точно Феррант.       — А при чём тогда Занд?       — Мы просто хотели видеть его на нашей свадьбе, — вставил Феррант, аккуратно вытирая рот салфеткой. — Он и наш друг тоже. До отъезда он сообщил нам, когда вернётся, и мы заранее обговорили дату свадьбы. Без него мы её проводить не хотим, а если устроить всё позже, ну... в общем, через месяц война ещё точно не начнётся. Другое дело летом.       — Так он уже в курсе?       — Ну, мы хотели рассказать об этом всем сразу на праздник, но поскольку он должен был уехать в Инглию вместе с Коллемом Вестом, то мы с Трисс решили отправить его в путь уже с хорошими новостями. О, и кстати, он вам всем оставил подарки перед отъездом.       — Ах, как это мило! — вздохнула Эсси.       — Ага-да, куколка, жди своего полковника... вот только ни в чём себе не отказывай, пока ждёшь, — подмигнул Юлиан.       — У нас были ещё две причины не затягивать со свадьбой. Во-первых, чем дольше мы будем ждать, тем хуже я буду выглядеть в платье. Во-вторых, мы сразу же отправимся в путешествие. Месяца на три или на четыре. Хотим вернуться за некоторое время до рождения ребёнка. Ну, вы понимаете. Нужно подготовиться.       — О, богиня! — Юлиан простёр к Меригольд руки. — Ты из тех женщин, что готовятся буквально ко всему.       — И это правильно! — подхватила Эсси.       — Тебе с ней очень повезло, — справедливо заметил ведьмак, кивая Ферранту.       На этом они принялись за десерт.       После ужина их ждала тёплая гостиная с богато украшенной елью посередине. Под ней лежало множество подписанных разноцветных свёртков. Так они провели остаток вечера и половину ночи: разворачивая подарки, поздравляя друг друга, благодаря, целуя и обнимая. Затем в ход пошли шахматы, кости и карты. Геральт случайно выиграл три партии подряд, даже сам удивившись, как так вышло, а потом рассказал, как зимние торжества отмечают в Инглии и на Севере, не забыв упомянуть о нескольких забавных традициях. Вечно готовая к приключениям Эсси и осмелевший от выпитого за ужином Феррант разыграли нелепую комедию в двух актах. Они повязали на головы шарфы на манер гуркхульских тюрбанов и устроили шуточный поединок за чью-то воображаемую честь. Всё это они снабдили драматичными вздохами, паданиями на пол, шутками и невероятным количеством чудовищно исковерканных под комедию стихов, какие только смогли вспомнить или придумать на ходу. Вскоре принесли кофе, смешанный с виски и взбитыми сливками, и травяной чай для Трисс. Она весь вечер почти не прикасалась к крепким напиткам, то и дело поглаживая себя по животу.       Тем временем Юлиан удобно устроился на мягком диванчике, наблюдая за всеми, разделяя с ними праздник, но не участвуя в веселии непосредственно.       “Как бы мне хотелось, чтобы Занд тоже был здесь! И Регис, если уж на то пошло. И Рейнольт тоже. Как было бы здорово собрать всех людей, которых любишь, в одном месте...”       Он позвал Эсси и предложил ей спеть что-нибудь из того, что они оба знали. Её глаза в миг загорелись азартом. Тогда она подхватила свою лютню, которую принесла на всякий случай, и начала играть вступление. А потом они запели.       Его друзья были так веселы и беззаботны, так окрылены вечером, так счастливы, что и он сам, даже в теперешнем своём состоянии, не смог остаться к этому равнодушным.       Какое-то крохотное, хрупкое и истерзанное чувство кровоточило у него внутри. Юлиан не сразу понял, что это был слабый отблеск прежней радости, которую ему с таким трудом удалось затеплить в себе после... после всего.       (Впрочем, она казалась лишь жалкой тенью, отбрасываемой той настоящей, необузданной радостью, столь безжалостно отнятой у него во время возвращения из загородного поместья в Адую, столь жестоко растоптанной сначала возле таверны, потом в холмах, потом в допросном доме Инквизиции, а затем на городской площади.)       В гостинной звучала весёлая музыка, звенел искристый смех, гостеприимно трещал огонь.       За окном в ночи падали снежные хлопья.

***

      — Это не должно быть так сложно... — пробормотал Юлиан, нервно сжимая и разжимая кулаки. — Просто скажи уже ему, Лютик, и делу конец.       Стоя на берегу, он время от времени бросал взгляд то на тропинку со стороны парка, то на небольшой фехтовальный круг, очищенный от снега, то на реку. Вода, казалось, совсем не двигалась, хотя Юлиан знал, что это не так. Прямо над его головой раскинули свои ветви, все покрытые призрачным белым слоем, три так хорошо знакомые ему ивы. В парке стояла тишина, однако гул городской жизни, особенно с ремесленных кварталов и из доков, долетал даже и досюда, гонимый ветром.       Час был не ранний. Рассвет давно миновал. Запрокинув голову вверх, Юлиан тупо уставился в пепельное небо, подобное одному гигантскому облаку, закрывшему небосвод от края до края. Ни просвета, ни солнечного луча. Лишь непреклонный и давящий серый цвет.       — И давно ты здесь хандришь? — раздался голос с тропинки.       “О, как это похоже на нашу первую встречу...”       — Четверть часа, — отозвался Юлиан, изо всех сил стараясь выглядеть непринуждённо и весело, когда Геральт, закутавшийся в плащ, поравнялся с ним. — Вряд ли больше.       Он внимательно оглядел ведьмака и, увидев у него в руках пару клинков, заметно напрягся.       — Вообще-то я позвал тебя сюда, чтобы поговорить, а не тренироваться. Но даже будь у меня другие намерения, тебе сейчас никак нельзя браться за меч. Твои раны снова откроются, если ты не будешь...       — Они не для меня.       — ...осторожен. А-а?       Геральт протянул ему оба оружия.       — Они твои.       Тут только Юлиан заметил, что у клинков длина была разная: один обычный, другой короткий, именно такой, какой использовали только для левой руки. Юлиан слегка нахмурился.       — Ты говорил, что два сразу я получу только на третьем этапе обучения.       — Верно.       — Значит ли это, что мы переходим к третьему этапу?..       — К нему самому, — подтвердил Геральт. — Ты готов.       Они стояли одновременно очень близко, но всё же на почтительном расстоянии на случай, если бы кому-то пришла в голову мысль наблюдать за ними со стороны.       “Может, и впрямь за нами кто-нибудь следит. Наёмные убийцы. Или люди Ферранта. Или кто-нибудь из моей гвардии”.       Юлиан осмотрел Геральта с головы до ног.       — Ты не взял с собой никакого другого оружия.       — Мои раны откроются, если я не буду осторожен. Или ты забыл?       В голосе Геральта звучало доброе поддразнивание, лёгкое, как весна. Однако встретившись с ним взглядом, Юлиан обнаружил, что в золотых глазах никакой лёгкости нет и в помине.       Пытливое ожидание — вот что там было.       Он так и не опустил протянутую руку. Юлиан вновь перевёл взгляд на клинки в ножнах, брать которые он не имел ни намерения, ни желания, а затем опять посмотрел Геральту в лицо. Тот будто бы ждал от Юлиана чего-то. Ждал, но не спрашивал и не давил. Предоставил ему возможность сделать первый шаг, куда бы их это ни привело.       “Вот она проблема в общении с умными, внимательными, проницательными людьми: от них тяжелее закрыться”.       Юлиан взял предложенные ему клинки, сложил их вместе и подержал немного. Вес мечей казался чудовищно тяжёлым, а сталь холодила даже сквозь перчатки и ножны.       (И, вероятно, будет холодить всегда.)       — Прости, что тебе пришлось тащить их через весь Аргионт, — произнёс Юлиан искренне.       А затем размахнулся и швырнул клинки в реку.       Раздался плеск: один и сразу же второй. По воде разошлись колеблющиеся круги. С ближайшей ивы взлетела потревоженная птица.       Мгновение спустя река вновь стала будто бы недвижимой, а хлопот крыльев смолк в деревьях где-то на другом берегу.       — Ты ведь уже догадался, о чём я хочу с тобой поговорить? — спросил Юлиан, разворачиваясь к Геральту всем корпусом; теперь настала его очередь одарить собеседника пытливым взором.       Геральт помедлил.       — Честно говоря, я подумал, что ты захочешь подобного разговора, ещё когда мы сидели в засаде среди холмов.       Юлиан уставился на него во все глаза.       — Так, погоди-погоди... Как ты мог об этом подумать, если в тот момент ещё ничего не произошло?       — У всего есть последствия. В таких ситуациях они куда более очевидные. Конечно, я подумал, каков может быть исход. И потом я задумался об этом ещё раз сразу же после того, как под твоими ногами затушили поленницу. Но в первые дни эту тему в любом случае лучше было не трогать. Мои слова бы до тебя просто не дошли. Потом до кучи ко всем твоим потрясениям прибавился Регис. Потом были праздники. Потом переезд Эсси на новые комнаты... Мне показалось, что двух недель тебе должно хватить.       — На раздумья?       — Нет. — Геральт покачал головой. — На чувства. Думаешь ты быстро. Я бы даже сказал молниеносно, если это не ошибка так выражаться на твоём языке. Тебе бы хватило и пары часов, чтобы всё хорошенько обдумать и прийти к тому или иному решению. Но чувствуешь ты... иначе. Основательнее, что ли. Именно поэтому мы не говорили об этом ни в тюрьме, ни потом. Конечно, я мог бы оставить всё как есть. Вообще не говорить с тобой об этом. Ничего не предпринимать. Дать тебе укорениться в своём решении. Но я не могу. Мой долг как твоего наставника, твоего любовника и твоего друга — попытаться тебя переубедить.       Юлиан почувствовал, как узел внутри него затягивается только сильнее. Тем не менее, он не был бы собой, если бы не выслушал.       — Ладно, — кивнул он, судорожно вздыхая. — Попробуй.       Что-то в шафрановых радужках Геральта после этих слов заметно смягчилось.       — Лютик, ты не единственный в мире человек, который наотрез отказывается браться за оружие после первого убийства. Больше того, я думаю, что отказ подобного рода: от тренировок, от фехтования, от любого острого предмета — станет огромной ошибкой, которая однажды может стоить тебе жизни.       — Знаешь, что будет настоящей ошибкой? Если я продолжу фехтовать, — произнёс Юлиан, вскидывая голову. — Там в холмах остались трупы. Мои трупы. Люди, которых я убил, Геральт. Каждый раз, когда я смотрю на свои руки, я вижу на них кровь. И вот как с этим жить — я не знаю. Можно ли вообще с таким жить? Я не хочу, чтобы это повторилось. Я не хочу, чтобы на моей совести была ещё чья-то кровь. Я не хочу быть... убийцей. Я не знаю, как перестать им быть.       Сделав небольшой шаг вперёд, Геральт положил руку ему на плечо. Это было тёплое, надёжное прикосновение.       Безопасное.       — Ты помнишь, почему мы вообще занялись фехтованием?       Юлиан хотел ответить, что его заставили им заняться. Что таковы правила. Что выбора у него всё равно особенно не было. Что летом будет показательный поединок, и если его навыки окажутся достаточно хороши, то в принудительном порядке его больше никто на фехтовальный круг не загонит. Однако он ничего из этого не сказал.       Да и как он мог?       Перед мысленным взором у него встали знойные летние дни, в которые он впитывал философию фехтования — наичистейший здравый смысл и наивысочайшую мораль, смешанные вместе в одной науке — не хуже любой морской губки. В ушах у него зазвенели наставления, которыми Геральт забрасывал его по осени. Кожи будто коснулось дыхание ранней зимы и тех поединков, которые они устраивали в лесу возле маленького уютного поместья, где в спальне их ждал гобелен с дятлом, полезные книги и жаркий огонь.       Вспомнил он и те первые уроки и те первые слова, что Геральт с непревзойдённым мастерством и удивительной лёгкостью, присущими достойному учителю, прописал в его мыслях.       Как мог Юлиан отбросить всё это в сторону? Всю мудрость, всю нравственную целесообразность, все проделанные усилия.       — Ради моего будущего, — в конце концов ответил он. — Ты начал тренировать меня ради моего будущего. Потому что в бою не на жизнь, а на смерть всё иначе. Потому что те приёмы и та грация, которые уместны в соревновательном поединке, не работают в реальной схватке. Потому что фехтование — это образ мысли, проистекающий из хороших привычек и непрестанных упражнений. Потому что это тот образ мысли, который защитит от опасности меня и тех, кого я люблю.       — Ты хороший ученик, — произнёс Геральт с намёком на улыбку. — Но есть в фехтовании ещё одна вещь, о которой я тебе не говорил.       — Какая?       — Фехтование не учит убивать других людей, хотя фехтуя мы всё время держим в руках острозаточенную сталь. Фехтование учит быть готовым убить, если от этого зависит твоя жизнь. Люди боятся насилия. Но ещё больше, как ни странно, они боятся причинить насилие другим.       — Кроме ублюдков, которым это нравится, — поправил его Юлиан.       — Да, кроме таких ублюдков. Но большинству людей это сложно. Ударить кого-то мечом — это не пером по бумаге провести, верно? К этому нужно быть готовым. К ране, которая откроется вслед за ударом. К чужому крику. К фонтану крови. К тому, как душа выпархивает из тёплого тела, оставляя плоть холодеть, а глаза стекленеть. Не многие из людей по-настоящему годятся для кровопролития. И этот страх, Лютик, этот самый страх перед кровопролитием я вижу в тебе.       У Юлиана не было уверенности, стоит ли ему озвучивать ту неприглядную правду, что жгла ему язык и совесть, а по ночам и глазницы, однако затем он вспомнил, какое чувство его одолело тогда, во дворце. Тёмное. Грубое. Непреклонное. Вспомнил, как его рука, будто бы жившая своей жизнью, сжалась в кулак и приготовилась ободрать свои костяшки о скулу Ладислава. Каким трудом Юлиан себя остановил.       — Меня пугает не кровь, Геральт. И не боль. Не своя и не чужая. Я ведь бывал в драках и раньше, и наносил удары, и получал их сам. Просто раньше это не заканчивалось чей-то смертью. Меня пугает не само насилие, которое я причинил, хотя и оно тоже. О, оно ужасает меня сверх всякой меры, поверь. Но есть одна вещь, которая гораздо хуже.       Он прикусил губу, прикрыл глаза на секунду, собрался с духом. А потом добавил вымученное, выдернутое откуда-то из самых глубин:       — Меня пугает, что насилие далось мне так легко.       Между ними воцарилось молчание. Подняв на Геральта взгляд, Юлиан не встретил ни отвращения, ни упрёка.       Лишь усталое шафрановое понимание, древнее, как сам мир.       — Так вот, что тебя так тревожило, — произнёс Геральт, явно задумавшись. — Что убийство — настолько простое дело.       — Но ведь настолько простым оно быть не должно, это ненормально! Это чудовищно! Это...       Слова покинули Юлиана, и вместо продолжения он неопределённо взмахнул рукой. Геральт кивнул:       — Оно было лёгким именно потому, что ты внутренне был к этому готов. Ты этому учился. Оно не на пустом месте возникло. На охоту мы с тобой тоже ходили не просто так, знаешь ли. Не только ради тренировок на сложной местности. И вообще, если бы ты не занимался фехтованием, подобной проблемы перед тобой сейчас бы не стояло.       — Что ты имеешь в виду? — насторожился Юлиан.       — Только то, что там в холмах остался бы твой труп, а не их. Но ты занимался и был ко всему этому готов, даже если ты сам так не считал. И что самое важное — они тоже были готовы, Лютик. Они знали, на что идут. Их наняли, чтобы тебя убить. Они прекрасно понимали, что риск есть, и всё равно пошли на это. Вы сражались. Они проиграли и погибли. Ты победил и остался жив. Простая математика. Но ты бы не вышел оттуда живым без тех навыков, которым ты учился.       — Я бы не вышел из этой передряги без тебя. Это ты меня защищал. И между прочим, чуть не погиб из-за этого.       Геральт тяжело вздохнул.       — Я не всегда буду рядом, Jaskier! Если наши пути когда-нибудь разойдутся, на короткий срок, или надолго, или даже навсегда, мне бы хотелось, находясь в разлуке, быть уверенным, что с тобой всё будет в порядке. Что ты сможешь за себя постоять вне зависимости от того, кто и какими способами собирается причинить тебе вред.       — Даже если это будет означать чью-то смерть?!       — Да, если на кону будет твоя собственная жизнь!       Они пристально уставились друг на друга: один серьёзно, другой испуганно. Несколько смягчившись, ведьмак сжал плечо Юлиана чуть крепче, словно хотел дать ему хоть какую-то опору.       — Ты знаешь, — продолжил он, — я не говорю об убийстве ради убийства. Я говорю о священном праве защищать свою жизнь. О том, чтобы никто не смог отобрать то, что твоё от рождения. Ни один человек, ни один враг, никакой правитель не в праве забрать это у тебя. Твою драгоценную жизнь. Но ты должен быть готов её защитить, потому что тебе будут встречаться люди, злые, дурные люди, которые захотят её отнять. Теперь, Лютик, фехтование нужно тебе как никогда. Особенно теперь.       “Женщина с ножом за корсажем. Слуга, подливающий яд в вино. Наёмник, стреляющий из арбалета из соседнего окна. Подкупленный телохранитель, решивший задушить меня прямо во дворце. Закрытый Совет, сажающий на трон куда более выгодного для себя кандидата...”       — Допустим, я буду отстаивать свои святые права и всё такое, — произнёс Юлиан смятённо, и взволнованно, и с горечью. — Это приведёт меня к очередному убийству. А за ним к ещё одному и ещё. Да, я сохраню себе жизнь. Но как мне потом с этим жить? С осознанием того, что за эти часы, или дни, или годы заплачено кровью. Хорошо, ладно, будь оно неладно, я понимаю, что без фехтования и острой стали мне не обойтись, но ведь я этого не хочу — жить такой ценой.       — Никто не хочет.       — И что теперь делать?       — Тренироваться дальше.       — Кроме этого, — фыркнул Юлиан. — Ты не ответил, как живут с таким грузом на совести.       — Как обычно. Так же как всегда. Можно, конечно, надеяться на лучшее, Лютик, но потом всё равно придётся каждый раз мириться с тем, что есть.       — От этого не легче.       — Нет, — согласился Геральт, снова вздыхая. — Но такова жизнь. Что нам ещё остаётся?       Он отстранился, и они замолчали, каждый погружённый в свои невесёлые мысли и воспоминания. Где-то вдалеке шумели мастерские и кузницы, в доках стучали молотки. В воздухе веяло зимой и студёной водой. Тучи чуть-чуть посветлели, но всё ещё хранили на себе отпечаток угрюмости и пепла.       — Неужели... — начал Юлиан, потрясённый внезапной догадкой. — Неужели ты тоже проходил через что-то подобное? Ты это тоже чувствовал? Эту... неизбежную бессмысленность, и ужас, и горечь, и... безрадостность?       — Я — ведьмак, Лютик. Ведьмак. И чувства у меня ведьмачьи.       Юлиан не нашёл, что на это ответить. Он пришёл сюда с твёрдым намерением покончить с фехтованием раз и навсегда, но теперь его суждения изменили русло.       “В конце концов я всю жизнь не хотел быть кронпринцем, но я всё равно им был, нравилось мне это или нет. Эсси и Трисс до недавнего времени зарабатывали на жизнь своим телом, нравилось им это или нет, пусть даже последние четыре года это было только со мной. Принцесса Тереза, возможно, вообще не хочет выходить замуж, но всё равно выйдет, нравится ей это или нет. Феррант возился со мной, когда я увиливал от занятий с Варузом, нравилось ему это или нет. Геральт... быть может, он не хотел становиться ведьмаком, но тем не менее стал, нравилось ему это или нет”.       Стянув перчатки и посмотрев на свои ладони, Юлиан к собственному удивлению не увидел ни капельки красного цвета, только бледную кожу и старые мозоли от рукояти клинка и от игры на лютне.       “Вот и мне придётся заниматься фехтованием ради собственного блага, нравится мне это или нет”, — подумал он и надел перчатки обратно.       Геральт, всё время следивший за его действиями, заметил:       — Возможно, сейчас для тебя это будет звучать дико, но со временем ты привыкнешь, и тогда станет легче. Если хочешь, можешь помолиться о душах своих двух трупов. В Хорошей Книге есть подходящие слова.       — Это не отметит того, что я сделал.       — Я знаю, что тебя это жжёт, съедает изнутри. Но это чувство пройдёт. А хорошие привычки и отточенные навыки останутся с тобой навсегда.       Юлиан кивнул, соглашаясь.       — Ладно, волк, ты меня убедил. Из тебя бы вышел отличный поэт, кстати.       — Когда состарюсь настолько, что не смогу поднять меч, обязательно возьму в руки лютню.       — Ой, знаешь, она не намного легче! А ноша поэта так вообще тяжела, как мир!       — Ну ты же тащишь эту ношу, разве нет?       — Мне это нравится.       — Что, тяжесть?       — Поэзия, глупый ты ведьмак.       Ответом ему стала добрая усмешка. После их разговора узел внутри показался Юлиану гораздо слабее, чем час назад.       “Быть может, однажды он и вовсе ослабнет настолько, что я снова смогу спокойно дышать, и радоваться, и быть счастливым?”       Он посмотрел на Геральта с тенью блеска в глазах и улыбки на губах.       “О, да разве могу я быть несчастным, когда ты рядом со мной, любовь моя верная?”       Вслух, однако, Юлиан сказал:       — Я выкинул свои мечи в реку. А теперь они мне опять понадобились. Ты заставишь меня за ними нырнуть?       Геральт вскинул брови.       — Ты чудом избежал сожжения пару недель назад не для того, чтобы после этого утонуть. Поверь, это было бы слишком глупо даже для тебя.       — То есть... мы пойдём... или мы останемся... или что мы сейчас будем делать? Если выбор за мной, то я предлагаю потрахаться. Но только, конечно, не здесь. Не хочу отморозить зад.       — Как и я, — усмехнулся Геральт. — Но выбор не за тобой. Сейчас ты будешь тренироваться.       — Без мечей?       — Нет, он их принесёт. Я так думаю, во всяком случае.       — Кто?       — Тот, кто в ближайшее время, пока мои раны не затянутся, будет фехтовать с тобой вместо меня. А я буду стоять рядом, чтобы смотреть и безжалостно критиковать.       Сделав вид, что он пронзён в самое сердце, Юлиан добавил своей очевидной игре драматизма, пафоса и игривой шутливости, декламируя:       — О, кто сей муж, что встанет на то место, доселе принадлежавшее тебе, мой славный рыцарь?       Геральт кивнул в сторону.       — Он.       Проследив за его взглядом, Юлиан с большой искренностью выплюнул:       — Кровь и ад! Ге-ральт, ты ужасен.       На тропинке по направлению к ним двигалась так хорошо знакомая Юлиану фигура. Синий мундир, тёмно-серый шаперон, тёплый плащ без меха, клеймор за спиной, кинжалы на поясе. В руке ещё пара мечей, судя по всему, для кронпринца.       — Почему из всех людей, которых мы оба знаем, ты выбрал именно Вернона, мать его, Роше?       — Потому что на него можно положиться и он, это я знаю точно, не желает тебе смерти.       — Да? — Юлиан бросил на Геральта подозрительный прищур. — А-то каждый раз, когда мы видимся, он так недобро на меня смотрит... так недобро, ой, так недобро...       — Это Роше, — возразил Геральт. — Он на всех так смотрит.       — На тебя — нет!       — Да ладно, перестань. Ты преувеличиваешь.       Юлиан снова посмотрел на Роше. Пока они говорили, он уже преодолел половину тропинки, но ещё не приблизился к ним настолько, чтобы расслышать их разговор.       — Я почти уверен, что он меня ненавидит, — пробормотал Юлиан.       — Если ты не называл его ублюдком, то тогда всё хорошо.       — А, да? Ладно, пусть будет по-твоему, я с ним потренируюсь.       Он расправил плечи, улыбнулся одной из своих самых располагающих улыбок, приветственно раскинул руки для дружеских объятий и с выкрученным до предела благодушием в тоне прокричал:       — О, как же я рад вас видеть, командир-ублюдок, сэр!       Геральт закрыл лицо ладонью, и плечи его задрожали от плохо сдерживаемого смеха.