4572 дня спустя

      — Собирай ему с утра обед.       — Хорошо.       Темари сощурилась.       — Ну, вообще-то я уже все собрала — на три дня. В холодильнике. Просто проследи, чтобы он... не забыл.       — Я знаю.       — И это значит, что он должен ходить в школу, — твердо добавила она. По одному лишь тону Шикамару чувствовал ее откровенное неодобрение и понимал, чем оно вызвано. Еще задолго до того, как Темари вернулась к постоянным миссиям за пределами деревни, Шикадай отлынивал от школы, как только мог. Шикамару не собирался придираться из-за этого к сыну, а вот Темари — еще как.       Ее взгляд смягчился, и пусть заметить это изменение было сложно, оно говорило красноречивее всяких слов. Это же Темари Нара, вполне возможно, самая жестокая куноичи Суны и Конохи, и лишь небесам известно, что случится, когда она вернется в строй.       Шикамару и не думал против этого возражать. Его жена не единожды жаловалась, что хочет «вернуться к своим обязанностям», что ее способности «гораздо полезнее в работе, чем в доме», что «она устала сидеть в Конохе как в четырех стенах». Перебирать в кабинете бумажки не устраивало ее как куноичи, и Шикамару мог ее понять.       — Удивительно, что ты вообще проснулся, — заметила Темари низким голосом, в котором даже послышалась нотка нежности. И Шикамару этого хватало, если честно. Простой намек на обожание, нотка восхищения говорили о ней и ее любви к нему в разы больше всего остального. Никто кроме Шикамару этого не понимал, и он соврал бы, сказав, что не гордится своим знанием.       Ее пальцы нашли его руку, ногти уже были подрезаны, лак — стерт. Она нечасто делала маникюр, лишь в свободное время, в основном когда была не в духе. Темари затянула оби и подхватила протектор — с символом Конохи, что само по себе было предметом гордости Шикамару, — решив повязать его вокруг шеи, а не головы. Как в старые времена.       — Ради тебя я всегда проснусь, — просто-напросто сказал он. Темари ухмыльнулась, явно вспоминая прошлое. Наклонившись, стремительно коснулась его щеки губами. Проявленная нежность, опять же, радовала, но не удивляла: в конце концов она уходила на миссию на три дня.       Темари отстранилась, касаясь его ладоней одним лишь пальцем.       И застыла.       Но в ее глазах не отразилось ни капли беспокойства — если что и было, так чуть виноватый вид, когда она медленно, через силу убрала руку.       — Шикадай, — ее голос вдруг обрел требовательные интонации, и теплота в нем обратилась строгостью, — если используешь на мне технику теневого подражания, хотя бы сделай так, чтобы я не смогла вырваться.       И с этими словами, к молчаливому изумлению Шикамару, его жена неторопливо — и довольно легко — развернулась лицом к их сыну. Тот стоял в дверях кухни, поджав губы и хмурясь, пальцы были сложены в печать.       Шикамару вздохнул.       — Сын, убери тень.       — Нет.       Шикамару не сдержал очередной вздох.       — Невежливо использовать теневое подражание на своей же матери.       Взгляд, который послал ему сын, как ни странно напомнил сразу и его жену, и его мать. Каким еще ребенком его могли наградить небеса?       — Не уберу, — упрямился Шикадай.       — И не надо, — снисходительно сказала Темари, не одобряя поведение сына. — Надолго он меня не удержит. — Она взглянула на Шикадая и заговорила неожиданно терпеливым тоном: — Ты рано встал.       Вышло довольно непринужденно.       Шикадай проигнорировал ее ремарку, его сине-зеленые глаза (как у матери, невольно мелькнула у Шикамару мысль) сузились словно с обидой. Шикамару поймал косой взгляд жены: естественно, их ребенок с таким же трудом, как и они сами, выражал чувства словами.       Но это не значило, что они не поняли его намерений.       — Мама вернется через три дня, — напомнил Шикамару, стараясь не создать впечатления, что не воспринимает волнения сына серьезно. Однако Шикадай даже ухом не повел, в упор глядя на Темари.       Его жена вздохнула, размяла плечо, и одна лишь свобода ее движений свидетельствовала о ее собственных силах.       — Шикадай, твой отец не удержал меня этой техникой, и ты не сможешь.       Шикамару понятия не имел, как у Темари это получилось, ведь ее слова даже близко не были ласковыми или хотя бы ободряющими, но именно после них их сын развеял тень. Однако его лоб все еще пересекали глубокие морщины, и он стоял с надутым видом, даже когда Темари вздохнула и подошла ближе.       — Три дня, Шикадай, посмотри на ситуацию разумно.       Шикамару возвел глаза к потолку. Их ребенок, должно быть, никогда не оправится от их попыток его утешить, ведь именно на этих словах Шикадай сорвался: бросился к матери и вцепился ей в ноги.       — Ну-ну, — вздохнула Темари, к счастью, не настолько же неловко, как в первый раз, когда ей пришлось утешать сына. — Шик... папа за тобой присмотрит и не даст скучать.       Она без труда подхватила Шикадая на руки, разворачивая к себе лицом. Ее прищуренные глаза были устремлены на Шикамару, как бы говоря «только посмей засмеяться». Он, конечно, не стал бы.       — Будь осторожнее, — пробормотал их сын ей в плечо.       По ее лицу расползлась мягкая улыбка — та, что почти всегда предназначалась лишь Шикадаю. Шикамару понимал всю нелогичность ощущений, но все же видел, почему их ребенок вдруг взревновал: ведь внимание Темари теперь приковало что-то еще.       Она все-таки была потрясающей женщиной.       Темари уткнулась носом в шею Шикадаю, оставляя у него за ухом быстрые поцелуи.       — Веди себя хорошо. Слушайся папу. Он потом мне все расскажет. — И она бросила на Шикамару убийственный взгляд, на что он пожал плечами и беспомощно улыбнулся. — А теперь пора задать кое-кому жару.       Опустив Шикадая на пол, она в два шага пересекла кухню, от души поцеловала Шикамару, тихо попрощалась и была такова.       Оставшиеся на кухне Нара обменялись взглядами.       — Ты ее слышал: уроки начинаются через час.       Шикадай вновь посмотрел на него так, что напомнил Темари — и его мать тоже. Шикамару подавил вздох, пытаясь сымитировать Темари и легкость, с которой ей удавалось держать Шикадая в узде.       Что сказать, у него, вероятно, никогда так не получится.