4572 дня спустя

      Он вновь срывался.       Точнее, не столько срывался, сколько беспокоился, но и это было не в его привычках. Шикамару умел анализировать ситуацию: оставаться рациональным, вырабатывать стратегии и избегать вероятные трудности, которые и привели бы к беспокойству. Но в данном случае он знал, что, как ни пытайся, эта тревога никуда не денется.       На него находило, когда Темари не было рядом. Когда дела уводили ее из дома. Однако теперь беспокойство поднимало голову, едва она покидала комнату. Как только у Шикамару появлялось время думать, это все накатывало разом.       Его проблема начиналась предчувствием, мелькнувшей мыслью после того, как она сообщила новости. Конечно, была и искренняя радость, и удивление, но та тревога зародилась после них в считанные секунды. А дальше, ночью, когда Темари заснула у него под боком — проявление нежности, которое редко за ней заметишь, — у Шикамару появилось время подумать.       Жизнь кардинально менялась.       Из-за этого он тоже беспокоился.       Но Темари лежала на его руке, и этого хватило, чтобы откинуть тревожащие мысли. Затем, с течением времени, он начал на это злиться.       Злиться, потому что — логично же — в этом крылась причина его беспокойства, никчемности, страх никогда не сравниться с отцом или Асумой. Злиться, потому что без этого его и не стали бы соотносить с двумя отцовскими фигурами, которых он потерял на войне. Злиться, потому что это тянуло за собой слово — отец, — а Шикамару не был готов и никогда не будет. Злиться, ведь из него не выйдет достойного. Как ему справиться с тем, что отец иногда пускал на самотек? Как вообще можно сравниться с Асумой, который был замечательным человеком и всегда находил для него время?       Как их не подвести?       Если рассуждать логически, то избежать трудностей, которые вели к этим тревогам, значило избежать это — его, как однажды поправила Темари. И ведь Шикамару вел себя глупо, безумно глупо, потому что он будет новым королем, причиной, по которой Нара выжил и защищал деревню.       Но даже веря в это, Шикамару не мог избежать упреков в его сторону.       А он был всего лишь невинным ребенком в животе Темари.       Жена беспокоилась, это было заметно, но что Шикамару мог сказать и не навлечь при этом ее гнев? «Мы же давно пытались», — упрекнет она — если не накричит. Назовет трусом, будет злиться на него так же, как он — на их ребенка.       Нет.       С этим он обязан справиться самостоятельно.       И тем не менее, лежа в пустой кровати, он переживал. Переживал — не срывался. О том, что скажет их сыну, как будет его воспитывать. Стоит ли предоставлять его самому себе, как делал отец Шикамару? Или проявлять ту степень заботы, что показывал Асума? У кого ему спросить совета, если их обоих больше нет? И как же хотелось, чтобы они были с ним: наставляли, советовали, оставались учителями, которые были нужны ему даже десять лет спустя после их смерти.       Шикамару по ним скучал. Ему не хватало их советов. Их помощи, успокаивающих слов, присутствия...       Он заметил слезу слишком поздно: та уже скатилась по щеке — а именно сейчас вообще не время быть плаксой, но за первой побежала вторая, и Шикамару не смог сдержать легкую дрожь.       Зажегся свет.       — Я знала, что вы, Нара, любите торчать в темноте, но ты ничего не говорил про упиваться в темноте жалостью к себе, — прозвучал от двери голос Темари. Ее слова жалили, но тон можно было назвать ободряющим.       Но Шикамару едва ли слышал ее и не заметил, как она легла рядом. Темари на удивление терпеливо молчала, пока он шмыгал носом и успокаивался, но ей не в первый раз приходилось пережидать его слезы. В ином случае не обошлось бы без подколов, но сейчас в ее взгляде читалось сочувствие.       Шикамару почувствовал на щеке руку — как вопрос, как просьбу — и все-таки поднял веки.       И в этот момент он мог сосредоточиться лишь на ее сияющих глазах, на ее округлившемся животе на периферии, но в остальном значение имело не это. Его вниманием завладела Темари, и одно только ее присутствие прогнало все опасения.       Она обхватила его голову ладонями и, не успел Шикамару опомниться, притянула его к себе, заключая в объятия. Жест вышел очень... материнским и успокаивающим. Каждый вдох, каждое прикосновение кричало о Темари. И большего Шикамару не требовалось.       — Ты уже проявляешь материнскую заботу, — пробормотал он ей в грудь. Темари задумчиво протянула «хм-м», отчего он почувствовал под щекой вибрацию.       — Шикамару, ты станешь хорошим отцом.       Шикамару прикрыл глаза.       Она перебирала его волосы, понемногу стягивая с хвоста резинку, отчего по подушке рассыпались пряди.       — Ты не один, помнишь? Будешь хорошим полицейским, я — плохим.       Шикамару фыркнул вопреки желанию.       Пока Темари была с ним, его не тревожили никакие заботы.