4572 дня спустя

      Стоило бы, наверное, сформулировать вопрос по-другому: нечто вроде «Как вы друг в друга влюбились?», а не «Что вы вообще друг в друге увидели?». Взгляд, которым обменялись родители, мало что сказал Шикадаю.       — А ты любишь задавать за ужином странные вопросы, — выдохнул отец, которому, кажется, стало весело. Он повернулся к жене, приподняв темные брови. — В прошлый раз честь рассказывать выпала мне, так что...       Мать щедро отхлебнула чая, отец вдруг вздрогнул — Шикадай, не понимая причин этого, заковырялся в спарже.       Потом мать опустила кружку.       — С чего вдруг вопрос? — в ее голосе прорезалось раздражение. Шикадай знал, что она не хочет отвечать. Почему его вдруг заинтересовало, что именно они друг в друге увидели?       Шикадай пожал плечами.       — Просто интересно.       — Интересно, — медленно, недоверчиво повторила мать, но только после покашливания отца вздохнула и отложила палочки. — Ладно... мы познакомились на экзамене на чунина, если помнишь.       — Когда ты попыталась снести папе голову?       — В общих чертах, — в ее голосе все еще не чувствовалось ни капли веселья, но уголок ее губ дернулся. Отец вздохнул. Шикадай тоже отложил палочки: он предпочитал слушать рассказы матери — из-за того, как на них реагировал отец.       Шикадай был уверен, что иногда мать делилась некоторыми подробностями специально.       — Я правда посчитала твоего папу идиотом. Потом он меня удивил, — она говорила так, словно излагала факты. На минуту ее взгляд метнулся к мужу, как будто провоцируя возразить. Он не стал.       Шикадай продолжал на них смотреть. Ему не надо было заглядывать под стол, он и так знал, что родители друг друга коснулись: либо держались за руки, либо один положил ладонь на бедро другому, либо нечто такое же стереотипное, в духе его родителей.       Мать подхватила кусочек свинины, неторопливо пережевала, усмехаясь, сглотнула.       — Потом нас стали посылать на совместные задания. Точнее, мне пришлось его спасать. Дальше наши Каге стали укреплять союз между Суной и Конохой, и совместных заданий стало больше.       Шикадай уже читал об этом. Знал, что еще даже двадцати лет не прошло, как соперничающие деревни шиноби объединились в сильнейший союз. В голове никак не укладывалось, что было время, когда Суну и Коноху мало что связывало, когда из одной в другую запрещалось путешествовать по одному лишь хотению.       Шикадай до сих пор с трудом верил, что одной из причин заключения союза послужили его родители. Да, конечно, Каге обеих деревень были едва ли не лучшими друзьями, но именно свадьба родителей скрепила то соглашение. Многие шептались, что она служила лишь показным спектаклем; те, кто не был знаком с его родителями в молодости, вероятно, до сих пор считали их свадьбу чисто политической сделкой. Близкие же друзья знали, что они поженились отнюдь не ради союза.       Мать рассказывала дальше, строго по-деловому:       — Всякое случалось. Мы проводили время вместе. Не было никаких фейерверков, или о чем там пишут в книжках.       Ответ на его вопрос прозвучал четко по делу — другого он от мамы и не ждал. Когда Шикадай кинул взгляд на отца, тот сидел с безучастным видом, тщательно пережевывая очередную порцию еды.       Шикадай опустил глаза.       Пусть ему и дали прямой ответ, он все равно не мог отделаться от легкого разочарования.

***

      И тем же вечером, если честно, Шикадая совсем не удивил стук в дверь.       По одной манере спрашивать разрешение войти было ясно, что это отец. В нем не ощущалось нетерпения или поспешности — просто двойной удар костяшками, с ленцой, но все же властный.       А затем отец все равно открыл дверь.       — Твоя мама не ответила на вопрос.       Шикадай принял сидячее положение.       — Не ответила.       Вздохнув, отец вошел в комнату и оперся на стену. Его поза говорила о какой-то задумчивости, словно бы он сам пытался припомнить, что же именно побудило его жениться на выбранной женщине.       После минутного размышления он заговорил.       — Ты ведь слышал о Бесконечном Цукуёми.       — На истории проходили, — отозвался Шикадай. Отец на это понимающе кивнул.       — Ага. Твоя мать понравилась мне еще до той катастрофы. И не спрашивай почему: правда, я и сам не понимаю, — отец замолчал, и, не успел Шикадай моргнуть, по его лицу расползлась улыбка. Мягкая, нежная — та, что появлялась, когда его жена смотрела в другую сторону.       (Шикадай каждый раз на этом моменте закатывал глаза.)       — Наверное, все началось, когда она проводила меня до деревни. Хотя нет, раньше, — размышлял отец, погрузившись в воспоминания, голос его понизился. — Когда улыбнулась.       — Cлащаво.       У отца вырвался смешок — не сказать, что Шикадай ни разу не слышал его смеха, но все равно удивился.       — Пожалуй, ты прав, — отец усмехнулся. — Твоя мать потрясающая женщина: сильная, саркастичная, и временами у нее получается меня встряхнуть. Вырастешь — поймешь.       Сказать по правде, настроение отца казалось Шикадаю каким-то нереальным. Он, конечно, подозревал, что отцовская отстраненность наиграна, но слышать, чтобы тот таким тоном говорил о маме... было все-таки поразительно.       Шикадай искренне гадал, закончится ли у родителей хоть когда-нибудь стадия медового месяца.

***

      Чего он точно не ожидал, так это нетерпеливого стука в дверь — на следующую ночь. Створка тут же распахнулась против его — или своей же — воли.       — Я не ответила вчера на твой вопрос, — с ходу заявила мать.       Шикадай пожал плечами.       — Да и не обязательно.       — Нет, я отвечу. Я хочу, чтобы ты понял, как все случилось, потому что рано или поздно ты испытаешь то же самое. И не смотри на меня так.       Если бы Шикадай не привык к странной манере матери поддразнивать, ее тон можно было бы принять за сердитый и холодный, хотя ничего подобного в нем на самом деле не звучало. Мать без спроса прошла в комнату и устроилась в изножье кровати.       — Вчера я не соврала ни словом. Твой отец — идиот. И плакса. — Ее голос вдруг едва-едва дрогнул. — Но он умеет глубоко чувствовать. Ками, да он так сильно чувствует, что плачет. Что за шиноби позволит эмоциям взять верх настолько, что не сможет даже говорить? Но это и привлекло мое внимание. В Суне... в прежней Суне мы были солдатами. Другой образ мыслей. А Шикамару... он чувствует. И он интересный. Я никогда не могла понять его до конца, — мать хмыкнула. — Да и сейчас не всегда получается. Он любящий, ласковый и... умный. Это всегда плюс.       Мать погрузилась в раздумья и говорила больше сама с собой, чем с ним. Эту сторону ее характера Шикадаю видеть еще не доводилось. На ее щеках проступил румянец, а глаза затуманили воспоминания.       (Шикадай решил, их медовый месяц не кончится никогда.)       — Так почему ты не сказала это при папе?       Взгляд матери внезапно обрел ясность, а румянец исчез в мгновение ока.       — Твой отец припоминал бы мне этот разговор до конца жизни, — пробормотала она. А затем повернулась: взглянула пронзительно, поджала губы. — А если хоть слово ему перескажешь — лишу наследства.       А вот и мама, которую он знал и любил.       Шикадай вскинул руки, «застегнул» рот на молнию и выбросил ключ.