Блистательные в «Отблесках»: кто и почему действительно хорош в цикле?

У вышеупомянутого Юдковского есть статья о том, как написать умного персонажа. На свой ум не полагаюсь, обращусь к чужому как к канве. «Если вы посмотрите, то обнаружите, что в большей части художественной литературы «умный» означает персонажа, о котором сказано (но не показано), что он владеет несколькими языками, которого мы видим выигрывающим в шахматы у кого-то, кого нам представляют как гроссмейстера. Если это научно-фантастическая литература, то «гений» может изобретать различные гаджеты и говорить, используя техническую терминологию». Там же: «Голливудская концепция интеллекта не имеет ничего общего с когнитивной работой. Вместо этого она представляет собой социальный стереотип. То есть то, как "умные персонажи" одеваются, как они разговаривают и сколько их надо, чтобы поменять лампочку». Ставим галочку — с репрезентацией у Алвы все в порядке. Гений, миллиардер, плейбой, ну вы поняли. И вообще подобным образом гениев Киновселенная Марвел нам щедро сыплет (до сих пор помню диалог Шури из «Чёрной Пантеры» и Брюса Беннера, когда оказалось достаточно что-то «запараллелить» — и доктор семи учёных степеней такой «Вау!»). Собственно, далее г-н Юдковский предлагает три уровня интеллекта персонажей. Первый — через эмпатию и уважение (злодей не выглядит умным, будучи униженным автором, и есть риск выставить неправдоподобным его успех), тут с Алвой тоже все хорошо: нам с первого знакомства с ним устами Штанцлера говорят, что с таким человеком можно сесть за один стол. Далее. Интеллект второго уровня — это «Понимание Честной Игры, обобщение Честной Игры в "Кто_Сделал_Это" в детективных романах. Это такой тип детектива, где читатель в принципе может разгадать загадку сам, с той информацией, которую ему дает история, где читателя самого приглашают попробовать решить задачу». Насколько гениальна свежая Бет Хармон из «Хода королевы», объективно судить не могу — не воспроизводила романные партии и сама не сверхшахматист, но, по крайней мере, авторы консультировались с гроссмейстерами и у У. Тэвиса эти партии есть. Гениальность Лайта из «Тетради Смерти» мы поначалу принимаем на ура, хотя его действия, будучи объясненными, доступны нашему разуму. В принципе, Вера Камша использует оба подхода: и голливудский, и «рациональный» первого и второго уровней. Худо ли, бедно, но разрекламированный Первый Маршал сначала втягивает Ричарда в варастийскую компанию, которую неплохо объясняет, а затем ведёт диалоги с Дораком. Ни Алва, ни Дорак не выглядят нелепыми жонглерами терминами или ловцами озарений. Мы не решаем задачу вместе с ними, но можем решение одних с решениями других, их мысли по одним и тем же вопросам. Когда вместо примитивных оценочных суждений Штанцлера и лже-Катари глазами Дика — у нас конструктивный, но не лишённый иронических ноток, весьма остроумный диалог «по делу» — это работает как контрастный душ. Сдержанность кардинала и Первого маршала в оценках и самоирония не дают им свалиться в душное всезнайство, а мы больше узнаем о ситуации. Это не «выслушать другую сторону» в суде — это, собственно, послушать сам текст закона, а ещё попутно доклад о погоде, курсе рубля и прочих фактораx, влиявших на Событие. Иными словами, приём, с помощью которого персонаж изображён умным — это широта, с которой он смотрит на события. Если у персонажей ограниченных (Дик, Робер) в фокусе одна-две стороны, то умные, казалось, смотрят со всех сторон. Причём транслируя в диалогах это видение «в режиме реального времени», автор избегает эффекта финала детектива — когда узлы распутываются один за другим, но щелчком, резко, в последний момент. Умные персонажи транслируют то, что мы и сами могли бы принять во внимание, отодвинув эмоциональную сторону вопроса. Или же знакомят нас с дополнительными чертами мира, то есть делают пространство произведения живей. Так, Алва умен не потому, что додумался, что женщины боятся насекомых, или что горный баран со взрывчаткой на спине хорош в качестве осадного оружия. Он умен, потому что учитывает все — от погоды до людских характеров. Сразу оговорюсь — мои познания о военном деле, религиозных распрях и политике весьма скромны, тезис, что Дорак на самом деле последовательно разваливал страну, я видела. Скажем так — для уровня подростковых представлений о рациональности (смело отношу себя к ним в свой уже не юный возраст) к их разговорам не придраться. Они не сухи, как вымученные сентенции Арлетты и Бертрама, напротив, благодаря характеру весьма живенькие, а на контрасте с черно-белым ПОВом Ричарда — и вовсе словно перешёл из детской на конференцию. Третий уровень интеллекта Алва уже не проходит. Ибо «если вы не стали умнее от чтения про точку зрения персонажа, даже на чуточку, то, скорее всего, автор не показал настоящий интеллект». Но жанр этого и не требует. Третий уровень, по сути, это уже популярная наука, а не приключенческое фэнтези. Также ум Алвы — точнее, говоря словами Юдковского, рациональность — разбивается о его же мотивацию: если Эстебан «обещал вырасти в препротивную псину», то тот же Феншо мог бы приносить пользу, когда, например, сдал фок Варзов — и не приходилось бы судорожно взращивать Герардов и уж тем более привлекать к военному делу Марселей. Оттого особо горько прозрение Дорака, ставившего на Алву: Манрики и Колиньяры плохи, но никого лучше на их места нет. Алва же о подобных мелочах и не задумывался. И пусть отдельные персонажи начинают резко «дорастать» в его отсутствие — спешно собирает пазл в «Рассветах» Ли, отодвигая природный скепсис, и жестит Робер, решая взорвать ворота вместе с частью людей в Доре — это вроде бы и спасает ситуацию, и в конце туннеля загорается свет. Но это уже не Победа — та, которую нёс на страницах первых книг Алва, от которой пьянел Ричард и в душе читателя тоже словно загорался уже и подзабытый юношеский азарт — как и положено хорошей романтической литературе. Итак, перехваленный Алва взял поставленные барьеры. Перехваленность подговила нас, настолько, что достаточно оказалось предъявить минимальные доказательства. Мы их ждали, их нам дали. Мы ждём следующего барьера и гадаем «а что сделает Алва ТЕПЕРЬ» — потому что он точно что-то сделает. Пусть Игра не сверхсложна, но создать ощущение причастности к Игре, создать Азарт, заразить им читателя — у Веры Камши получилось. И уже неважно, какого цвета глаза, какой толщиной коса и что там с ориентацией Первого маршала. В конце концов, романтических героев никто не отменял. Линия скепсиса снята и у Ричарда, и у читателя — и нам остаётся лишь развести руками. Уговорила. Он реально классный. (Я бы ещё добавила манеру речи. Афористичность прибавляет говорящему очков ума, как ни крути). Единственное, что Алва не смог победить — чёртову тягу своего создателя к деконструкции. Эта замаскированная то ли под постмодернизм, то ли под психологический реализм мясорубка не доела Ричарда, потому как Герой обязан трансформироваться. Типаж же Алвы хорош лишь в статичности, но хорош, слов нет как хорош. Динамику додавали бы события и Окделл. Но увы — соблазн автора показать сильного героя слабым сломал шею этому столпу цикла. На эту тему говорить не буду, сказано все и много до меня. Лишь как читатель поделюсь, что та мертвая больная тень, которую таскал Марсель, уже никак не воспринимается как Рокэ. А то, что вернулось и делится подозрительными познаниями об особенностях надорских сапогов, выглядит как попытки взрослой женщины влезть в выпускное платье. Одолженный у Дюма кардинал почил с миром, Лучший полководец символично провалился в дыру (гусары, молчать) — кому-то надо нести бремя скептиков (и так Робер уже перенапряг остатки извилин). Тут на арену в полный рост выходит семейство Савиньяк. (Арена, тем временем, все больше и больше напоминает цирковую). Лионель Савиньяк. Гибкий, сдержанный, насмешливый с детства, скрупулезный и хитрый, иногда — чуткий и сердечный, как характер он вполне жизнеспособен (несмотря на старания матушки, но об этом ниже). Он не гений вроде Алвы и сам это признает, и в целом мне нравится, как он раскрывается в «Рассветах» (момент, когда он заговорил с Мэллит на гоганнском, что бы ни говорили о пейринге, был очень проникновенным).Так или иначе, в «Рассветах» Ли тщательно пытается собрать в единое полотно разорванные факты. Рокэ и Марсель с их ассоциативно-образной манерой речи мистику откровенно не тянули, уж особенно Марсель, который не понимал происходящее (а его, в свою очередь, не всегда понимал читатель). Однако проблема его ума — в рассинхронизированности с повествованием. Здесь как раз эффект плохого детектива: откровения о гоганнских привычках и укладах он вываливает на читателя весьма внезапно. То же — и с убийством Джастина Придда. Увы, Ричарда-Ватсона-читателя, до которого надо доносить озарения, рядом с Ли нет, и он, кажется, все же не способен додуматься собирать тысячами крупных насекомых в качестве оружия — и уж тем более их красить. Так что с военным делом, в отличие от Рокэ, здесь уже все не так хорошо — потому что читатель выносит в итоге лишь «фок Варзов старик и сдал, вот Лионель бы...». Если Ли и показан умным, то скорее в плане психологии. Однако здесь он с его подходом «глупая жертва проглотила наживку», к сожалению, слишком похож на другого героя, целиком и полностью существующего для того, чтобы объяснять нам, что правильно, а что нет. Не будь Арлетта Савиньяк репортёром, может быть, получился бы неплохой внешний герой. Вспомним, как всех восхищала едкая бабка Оленна Тирелл в ИП! Годной была и идея с «семейной» тягой к притчам. Будь её скепсис — эмоциональной бронёй, не делящей особо своих на чужих (как у Рокэ или Марселя) — и полные яда речи заиграли бы новыми красками. Но нет, Арлетта сыпет выспренными фразами на неугодных, сюсюкая со взрослыми мужиками типа Жермона и Робера. Примечательно, что Ли принадлежит вполне точная и исчерпывающая характеристика Арлетты, перечеркивающая все её «мудрые» репортерские главы: «Моя мать, та, которую я помнил с детства, мужа не пережила, нам с братьями в спину смотрит другая женщина». Какую роль она должна была нести с точки зрения построения сюжета — понятно: она — наставник Робера в момент кризиса Эго (главы в Олларии), архетип Богини, сакральной матери. Но чем дальше героиня вовлекается в сюжет, тем очевиднее: настоящая функция Арлетты Савиньяк — облагороживать обиженных сынов (отечества или собственных родителей), высмеивая других, неугодных персонажей, выставляя их откровенными дураками — если вдруг читатели ещё не поняли, а то мало ли опять какого окделла пожалеют. (Попутно протирая с усилием горничной герб с рогами, чтобы ярче блестел, хотя урождённые носители фамилии с этим справляются не в пример лучше). Введенная как мифологический образ-функция для Робера, Арлетта по ходу пьесы становится классицистическим добродетельным монархом, награждающим благо и карающим порок — оттого и выглядит адовым художественным анахронизмом, с одной стороны, и вызывает эмпатию со знаком минус — с другой. Устарел и Марсель, ирония вокруг которого в изобилии, но непонятна, потому что Господин Гвоздь смешил читателей века полтора назад самое позднее — однако Марсель чаще просто оставляет равнодушным, Арлетта же откровенно злит. Как персонаж она скучна, но как назойливый осуждающий голос — вполне реалистична. В женских образах в тех же комедиях классицизма назидательность смягчалась за счёт юмора (образ находчивой служанки или властной, но глупой хозяйки). А тотальное отсутствие иронии и самоиронии — главная проблема этого характера. Фразы про «куриные перья», которые надо выщипывать, не в счёт — это подаётся не как личная характеристика Арлетты, а как свойство «всех женщин». Превращая таким образом трогательный момент любви мамы к сыну (дело в Лаик) в очередной манифест о Правильной женщине, подобный пылкому монолог Юлианны Мэллит про мужчин, которых «не надо держать и мешать им делать Дело». В результате вместо Великой матери, коей была задумана, она становится в глазах читателя Ужасной матерью — осуждающей мегерой, злобной школьной учительницей, потому что, уж простите, большинство не савиньяки, а шабли, окделлы и каролины борн. За нее не переживаешь, если не сказать больше — чувствуешь тайную жалость, что Шабли не успел, досаду, что Марианна мертва, а она — нет, и вообще, папенька сожрет полпровинции, а значит, ничего ей не будет. Как сопереживать такому репортеру, как смотреть его глазами, сочуствовать ее вдовству, восхищаться ее умом и мужеством? Высокомерная, снисходительно дающая оценки направо и налево, идеальная до тошноты, выходящая победителем из всех диалогов — Арлетта крайне неудачный рассказчик и квинтэссенция неприглядной идеологии по женскому вопросу. Лови, мол, момент, пока Он рядом, женщина ОЭ. Да, это справедливо в её случае. «Спасибо тебе, Арно, ты был счастьем, остальное — просто жизнью». Это могли быть ее мысли как героини, это ее право, ее жизнь. Но Арлетта — не просто репортер, а явный резонер, автор, по-моему, этого даже и скрывает. И ее мысли — не просто ее мысли, а авторский пафос, то, что автор хочет донести до читателя. Юлианна Вейзель, как мы помним, не дотянула до Идеальной_Спутницы_Воина — замучила окружающих сопливыми воспоминаниями, Мэллит её защищать пришлось, да и Курт в окна не лазал и бус с рябины не собирал, короче, молодцы, но не очень. Арлетта же в этом плане нажала педаль в пол. Почему тогда я рассматриваю её в отрыве от других женщин? Потому что много в ОЭ персонажей, кто-то больше нравится, кто-то — меньше, но Арлетта Савиньяк, выпрыгнувшая на нас из середины цикла, душна, как кондуктор из нулевых, чат родителей в вотсап или вайбере и инструкция к лицензионному соглашению, вместе взятые. И, кажется, именно это — определяющий признак Мэри Сью: герой безукоризнен, остроумен, справедлив, с драмой в душе... но не нравится никому, кроме автора.