Блистательные в «Отблесках»: кто и почему действительно хорош в цикле?

О женский вопрос в ОЭ копья хрустят с завидной регулярностью. Я уже касалась его в главе про Арлетту, но углубляться в эту тему не хочу — попробую рассмотреть неоднозначных героинь с позиции культурных аллюзий. Про юнговских Мать, Дочь и Возлюбленную, а также возможность существования их «теневых» вариантов все знают. Мне удобнее архетипы греческих богинь. К литературным типам — то есть персонажам-функциям, характерным для произведений определённого жанра определенной эпохи — тоже будем обращаться по мере необходимости. Неоднозначными я, собственно, называю героинь, которые либо старательно изображаются отталкивающе, но все равно вызывают симпатию, либо, наоборот, имели неплохой задел, но реакция на которых у многих читателей сводится к пресловутому «полимеры просраны» . Ярчайший представитель первого — Зоя Гастаки в момент появления. Ужас «потопленных» дуксов перед ней вкупе с отвращением к её внешности — комплекс кастрации во всей красе. Вот она, Ведьма, Ужасная мать, с учётом анамнеза — явный пинок образа феминистки в массовом сознании. Итак, автор пытается натянуть на Зою амплуа обиженной жизнью женщины, уродливой и злой. Оно бы, глядишь, и прокатило — оставь её интриговать в социально-бытовой сфере (поверили же мы поначалу в такую Луизу даже Арамоне, ибо немало в жизни видели аналогов). Но, запихав Зою на войну, да ещё в романтизированное донельзя море, да ещё с четкими аллюзиями на Грецию... Задумывалась деконструкция образа амазонки — но вышло ровно то же, что и с Ричардом. Не знаю, каково соотношение мужчин и женщин среди читателей ОЭ, но подозреваю, что последних все-таки больше. Ужасная мать, способная напугать девочку (так же, как и мальчика) — это условная Долорес Амбридж, с её тошной псевдофеминностью и сантиментами, розовыми котятками вкупе с психологическим насилием над слабыми. То есть: Ведьма — это насилие. Это обман над честным, пусть даже Героем, это неоправданная жестокость, это наслаждение своей властью. В ситуации, где читатель имеет эмпатию с тем, над кем это насилие совершается. Отсюда ужас — и оправданная тяга к победе над Ведьмой. Что мы видим в ситуацией с Зоей: её первоначальная репрезентация... несильно отличается от Алвы. Она — Победитель, разбившая опытных мужиков. Старшему Джильди сопереживать сложно, как ни жалей его в своём репортерстве сентиментальный сынок: их море — это политика, деньги, ожидаемо предавший штрафбат заглушает последнюю нотку хоть какого-то пафоса. Что погнало в море Зою, богатую наследницу богатых и властных родителей? Невостребованность у мужчин? Нашли бы жениха, вон Луизе нашли, а эта ещё и отбивалась. Идея. Голая идея. Безрассудная, может, нелепая. Мечта. Это ж, блин, Артур Грей из «Алых парусов», вполне логично нашедший искренних сторонников в виде романтичной Поликсены (да, там есть Руппи, да, но Зою это не отменяет). Победа над жадными купцами для создания образа Ужасной матери выглядела неубедительно.(Посмотреть бы автору One piеce — вот где зловещие пираты, которым так и тянет настучать по кумполу). И автор накидывает её массивной корме смертного греха в виде нелепейшего случайного убийства наивной трепетной лани-юнги. Но даже абсурдность смерти Поликсены, Возможной_подруги_воина, на свидетельство против Зои не тянет. Кто читал школьную программу, помнит Петю Ростова из «Войны и мира». Да, на войне такое бывает. И с мужчинами, и с женщинами. Не забываем и про феминистский дискурс, от которого никуда не деться. Читать в двадцать первом веке, как автор сладострастно пинает толстую и некрасивую женщину, успешно бросившую вызов относительно матерым морским волкам, мягко говоря, удивительно. С учётом, что для потопления массивной кормы Зои понадобился аж целый Алва (ладно, допустим, Алва — санитар леса, это проступало ещё в КнК, но проигравшая Зоя ведёт себя по кодексу воина, не в пример Адгемару). Нам отвратителен экипаж «Пантеры» (уж тут автор постаралась), но не её капитан. Смерть вроде бы должна стать наказанием для нахалки, как наказана романтическая глупость Поликсены. Однако, сочетав Зою (по сути) священным браком с мертвецом, позволившим осуществлять взаимодействие двух миров, автор трансформировала нам Амазонку в Медиума. (Попытки натянуть Геру, ревнивую жену, в виде якобы мотивации, не работает — видно, что она переживает, да ещё и осуждает мужа за жадность и непонимание человеческой, в частности женской, души. К тому же звала она смерть, а не упыря-любовничка, она «Сумерки» не смотрела). А кто Медиум по отношению к первому типажу? Дуал Амазонки, необходимый для преодоления личного кризиса (смотри «Путь героини» про воссоединение с тёмным началом или же традиционные мужские походы в обитель хтони). В итоге героиня мало того, что с самого начала имела потенциал крутого образа, так ещё и реализовалась по всем законам личностного роста. Стоит ли удивляться, что карикатура на «сильную и независимую», как автор ни старалась, не вышла, и та вскоре, кажется, и сама это поняла. Уже Луиджи, хоть и с оговоркой, но видит в Зое «капитана» (иначе бы образ танка хрустнул, а танки в ОЭ уважаемы независимо от пола). Финалом реабилитации героини становится момент, когда проницательная на людей Луиза, единственная Великая мать цикла, в итоге вынуждена сказать: «Повезло этому борову, твоему папаше». Следующая неоднозначная героиня — Мэллит. Безответно влюблённая глупышка стабильно раздражает... где-нибудь в «Наруто» или «Блич», но в ОЭ, где есть Алва, такая судьба ждёт добрую половину героинь, да и некоторые Придды «смотрят чуть дольше, чем надо». Быть женщиной и не думать о Вороне как о мужчине — уже оригинально для цикла, и как минимум здесь она получает очки. Образ Мэллит с исходных архетипичен. Ведьма-девственница (в языческом смысле), оставившая свой мир ради любви. Древнейший типаж — от Медеи до купринской Олеси, если брать русскую классику. Трагичный, трогательный, пограничный. Наивность и мудрость в одном флаконе. Будь Мэллит объектом — получился бы затертейший штамп, те самые героини, умирающие с именем любимого на устах. Но она — репортёр, и решение это удачно: её своеобразное, перифразовое мышление позволяет взглянуть на все под особым углом. Она, с одной стороны — явно резонер (а там, где позиции не совпадают, это сразу видно, как в случае с Альдо). С другой — «попаданец» почти в той же мере, что и читатель. Ричард открывал для себя и для нас столицу, войну, светские развлечения, Мэллит открывает для нас мир Этерны вообще. Слегка «первобытная» по типу сознания, она мыслит и говорит тем самым языком мифа, о котором шла речь в прологе. Оттого её характеристики — меткие и неожиданные, иной раз дающие о героях больше информации, чем простыни авторских абзацев. За что ругают Мэллит? За то, что потенциал типажа якобы не реализован. З вучали мнения, что ей, а не Селине, надо в спецы по мистике, а она, дескать, курей начиняет. Однако это — слишком буквальное понимание реализации типа, с современной, так сказать, точки зрения. Реализация языческой Ведьмы — как раз в образе жены и матери (травки она знает и так). Переходя в эти сферы, девушка получает новый опыт, новые, сакральные знания о мире. Секс сакрален — вы стали подобны богам, творящим миры посредством священного союза. Беременность сакральна — ты приводишь из Тьмы новую жизнь. И занятия кухней её совсем не портят, она ведьма не в значении «жрец или маг», а в том, что для неё мистическое и повседневное — едино. «Раскрывает лучшее в людях и вещах» — примерные слова (кажется) Ирэны о Мэллит. Это и есть ее задача, ее роль. Так что можно ещё сожалеть о боевом характере Матильды или писательском таланте Арлетты, запинанными под ковёр браком, но в лице Мэллит линия такой «ведической» женственности как раз самая что ни на есть удачная. Если же ее от буквальной мистики отвязать (и от линии Альдо), то мы получаем ещё один, похожий, типаж — Гестия. Жрица домашнего очага, но, в отличие от Геры, не ориентированная на мужчину. «Вещь в себе», читаем мы о ней. Минусом типажа называются «слабые социальные навыки». Есть у Мэллит? Во всей красе. Постоянные оговорки и прочее. Но она, отдадим должное, учится. Луиза Арамона, поначалу очень интересная, потом — все меньше и меньше. Деметра, мудрая, сдержанная и деятельная. Деметра по определению идет в связке с дочерью Персефоной. Персефон, жертвенно отданных в брак, там через одну, полное воплощение — Катарина Ариго, оттого и перестает восприниматься Луизой как соперница. С учетом, что под опеку Луизы попадает еще и Айрис и за ту она прямо-таки кидается в бой с Ужасной матерью Мирабеллой, Луиза из просто хорошей Деметры, по мифам зажевавшей-таки кусочек чужого сына (опустим Циллу и двух забытых младших), становится самой что ни на есть Великой матерью. Ну и собственная дочь, которая даёт возможность быть Деметрой — оттого бесконечные женихи Селины каждый раз звенят тревожным звоночком, и в итоге, побыв какое-то время находчивой служанкой, Селина все же становится Персефоной — благо, от короля-медведя Хайнриха хтонью веет за версту. В чем слабость и путь развития типажа? Собственная пережатая сексуальность. «Он дал мне детей — и хватит с него», — говорит она о муже Гере-Мирабелле, что красноречиво говорит о ней самой. Алва не нужен ей был как мужчина — он был звездой в окошке умирающей от тоски женщины, символом какой-то другой, лучшей жизни. И эту жизнь Луиза от него непосредственно получила сполна. На кратковременный роман с Лараком, вполне себе интересный и жизнеспособный, Луизу-Деметру авторской волей хватило, и даже звучало, что после гибели Надора она чувствовала вдовой Эйвона, а не Арамоны. Но, как мы знаем, быть вдовой в мире ОЭ почетней, чем женой, и воскресший Ларак, да еще настойчиво сватающийся, уже стал неинтересен. О Селине мы уже сказали, но остановимся на ней подробнее. К этой героине претензии, как правило, из-за невнятности, а также резкого остервенения в последних томах. Причина мигания Персефоны в том, что она изначально герой «вспомогательный». Её первый дуал —Айрис — классическая дева-воительница, единственная, возможно, настоящая «боевая подруга» для потенциального мужа (с совершенно недопустимым поведением с точки зрения автора). Увы, на её судьбу намекает судьба белого линарца. Таких героинь, если их линию не развивать специально, быстро делают священной жертвой, их бескопромиссность — моральный укор оставшимся в живых. Логично, что при ней Селина — скромная девушка невысокого происхождения, тихая и застенчивая красавица, по сути, молчаливый трофей. Но затем Айрис погибает, Луиза отходит на задний план, и в отсутствие обоих Селина вынуждена контрастировать с архетипически женственной Мэллит. Тогда она становится «находчивой служанкой». Это персонаж-функция классицистических комедий (вспомним Лизу в «Горе от ума»). Романтическая линия у таких героев, если и присутствует, то, как правило, побочна. Их задача другая — вспомогательная для основного любовного конфликта (Мэллит и Савиньяк) и отваживание неугодных женихов (Ларак, Давенпорт). От таких героинь Селина и берет говорливость, язвительные характеристики. Это — классицистическая назидательность и высмеивание (глупых богачей, сластолюбцев и т.д.), при этом любовный интерес к ней других героев тоже превращается в комедийный эпизод. Последнее объясняет несексуальность красавицы Селины, упорно воротившей нос от целого Савиньяка, которого ей так настойчиво пихали («минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь» как есть). Насчёт логичности превращения «тургеневской девушки» в находчивую служанку — особо не возражаю. Бабуля, дедуля, папуля и мамуля хваткие, далее — бойкая подруга Айрис и мужественная Катарина. Скорее её «тихая» роль была вынужденной условностью, а затем она раскрылась, как позволили обстоятельства. Потенциал Матильды, архетипической Царицы, оплакивают, наверное, больше всех. Такую женщину — и захомутали «боровом»! Ее ближайший аналог — Брунгильда из скандинавской мифологии, бросавшая вызов достойнейшим, но в итоге обманутая (особенно в «Песне о Нибелунгах»). С одной стороны, согласна с осуждающими, но мне хотелось бы взглянуть на ее историю с другой позиции. Есть очень хорошая книга «Путь героини» Мойрис Мердок, аналог известнейшего «Тысячеликого героя» Дж. Кэмпбелла. Она о сильной женщине современности (и некоторых мифических героинях, в частности шумерской Иннане и греческой Психее). История Матильды, если проанализировать, ложится в описанные там эпизоды как влитая. Первое, с чего начинает Героиня свой путь — ложная интеграция в мужское «Я», отрицание женского как неполноценного. Она должна осознать тупиковость этого подхода. Что мы имеем? Окруженная слабыми мужчинами, Матильда демонстрирует им всем, каким надо быть мужиком. Охотничья собака, пистолеты, брань. Деконструируется образ Принца и идея о священном браке с особой королевской крови. Героиня в тупике. Играть с мужчинами по мужским правилам она не может. Мужчины слабее, но хитрее, или превосходят числом. Выходом из этого личностного тупика становится соединение с Матерью, сакральный возврат тела. Есть? Есть. Матильда уезжает из Агариса и едет в Алати, на родину, мирится с братом, называет себя девичьим именем и фамилией. Там она встречает Мэллит, для которой она — первая Великая мать (Альдо она пилит, так же как и других мужчин, хоть и любит). Финалом должно стать соединение с Мужчиной с Сердцем. В случае Матильды это вообще незакрытый гештальт её жизни — взаимная любовь с епископом Адрианом не получила развития. Мужчина с сердцем даёт её принятие, не загон ее эмоций в тупик, «игру по мужским правилам», а, напротив. Это и случается с Бонифацием. Кульминационный момент их близости она кричит, плачет, проклинает. Она выпускает эмоции. Нечто похожее мы видим в истории Калантэ из «Ведьмака». Отрицавшая свои чувства после брака с недостойным королем, в итоге она после бесплодной войны с судьбой дает согласие на брак дочери и сама становится женой избранника. Главный, на мой взгляд, косяк пейринга (и характера Матильды) — в её декларируемом ожидании того, кто переборет. Такой популярный и поныне, воспетый ванильными пабликами. Мол, я такая стерва, да, я сложная, но ты пойми и останови меня, догони... И т.д. Чрезвычайно вредный, в причины углубляться не буду. Марсель очень точно на это ответил с точки зрения совершенно здоровой мужской позиции: «тех, кого надо догонять, догонять совершенно не хочется». Именно так это и есть в реальной жизни. Бонифаций — вполне Мужчина с Сердцем, но он не должен был насильно женить, спать с ней, не соображающей толком, что происходит. В идеале Матильда САМА должна была прийти к нему, осознав свою потребность в его понимании. Необязательно — как к мужчине, платонические их отношения были бы не менее интересны (хоть, повторюсь, не могу сказать, что секс после 60 — это плохо, за это автора только похвалить). Итог этой «запряженности» с сомнительным согласием — со своей участью Матильда, может, и смиряется, но активная её сублимация в роман Алвы и Этери говорит сама за себя. Потому что, перефразируя Марселя, и те мужчины, кто принимает такие правила женской игры — отнюдь не те, кеми хочется быть запряженной. Напоследок скажем об оставшихся типажах, представленных второстепенными героинями. Немезида — Мирабелла Окделл (до встречи с Луизой, раскопавшей в ней одержимую мужем ревнивую жену, знающую о другой). Совесть, заедающая заживо, с чётким делением на правых и неправых, будто бы принципиально объективным — оттого одиноково беспощадную к врагам и родным детям. Афина — Ирэна Гирке. Нашла Мужчину с Сердцем, так что конфликт рассоединения с женской частью (Афину, как мы помним, рожали без женщины и через голову, а Ирэна отбрыкивалась от супружеских обязанностей как могла) счастливо разрешён. Натягивалась на этот типаж Арлетта, но из-за тотального наказания неугодных с фиксацией на муже у меня ассоциируется исключительно с Герой. Папины дочки Елена Урготская и Франческа Гампана-Скварца тоже натягиваются на Афину, но они холодный разум воплощают все же меньше Ирэны. Геба — эпизодические Аглая Кредон и Дженнифер Рокслей. Юность из последних сил, зависимость, эгоизм, инфантильность. Это что касается самих героинь. О том, какие роли выполняют женские образы в повествовании в принципе и что получается, когда на их месте что-то не то, поговорим в итоговой главе.