Когда весь мир против (18+)

Марк не умер. Пока. Избитый, изнасилованный, он боролся за жизнь. Он был без сознания. Юнги не успел. Когда Мин вбежал за слугой в лазарет, Чамп хлопотал над юным омегой с таким несчастным лицом, что Юнги понял: дело плохо. Рядом с постелью сидел бледный и заплаканный Джонни и держал друга за руку. Он поднял глаза на Мина, и они наполнились слезами, а губы шевельнулись, силясь что-то сказать, но он только хрипло пробормотал что-то вроде «Вы… Это вы…» и умолк, опустив голову и роняя на бледное запястье Марка крупные слёзы. У темноволосого юноши на постели была сломана одна рука и пальцы на второй. Судя по рваному дыханию, у него, видимо, были повреждены рёбра, тело покрывали ужасные порезы. Кроме того, один длинный был на лице. И видно, что резали омегу медленно, нарочно. А ещё… его страшно порвали. Простынь под его ягодицами была вся пропитана кровью. Поменять её ещё не успели. Всё это Юнги отметил одним острым привычным взглядом бывалого воина. Как и то, что Марк дышит. Дышит и борется. Чамп рассказал, что омегу нашли лежащим без сознания в одном из коридоров, около чердака. Как он туда попал, когда и по какой причине покинул лазарет, никто не может (или не хочет) сказать. Он, скорее всего, выживет, потому что смертельно опасных ран нет, но в каком состоянии и когда очнётся сказать трудно. Юнги также рассказали, что омега даже умолял позвать посланника принца, когда его только принесли. Но не успел. Потерял сознание от боли, когда Чамп возился с его вывихнутой лодыжкой. — Зачем он меня звал? — сжимая зубы, чтобы сдержать боль и гнев, спросил Юнги. — Не знаю, не знаю, — пробормотал Чамп. Он был занят обработкой ран на лице омеги. — Может, бредил просто. Говорил что-то о Чимине. Что его беречь надо. А от чего он там хотел защитить своего драгоценного… то есть вашего драгоценного Чимина, не сказал. — А кто… с ним это сделал? —отрывисто спросил Юнги. — Он не говорил об этом? Чамп молчал продолжительное время. Но Юнги не уходил, ждал ответа на вопрос. — Не знаю, — нехотя пробурчал, наконец, Чамп. — Никто вам этого не скажет. Даже если и знает. Простите. Мы люди подневольные, и в дела дворян не суёмся. — Я так и думал, — ответил Юнги. Чамп кинул на него мрачный взгляд, но альфа его проигнорировал, просто добавил: — Когда он придёт в себя, сразу пришлите за мной! Умоляю вас, господин Чамп! Лекарь еле заметно кивнул и тихо спросил: — Как там Чимин? — К утру уснул спокойнее, — ответил Юнги. — Что сегодня, господин Чамп? Что мне делать для него сегодня? — Всё то же. И молиться, чтобы он пришёл в себя. Если сегодня он так и останется без сознания… Это будет значить, что болезнь мы не победили. — Ясно, — ответил Юнги. — Я пришлю за вами, если он очнётся. — Хорошо, — кивнул Чамп и, чуть помедлив, добавил: — Вы, господин Юнги, уезжали бы поскорее. Поверьте, целее будете. И Чимину будет… лучше. Юнги и сам это знал. Но барон чётко сказал: ответ будет через несколько дней. А без него гонец уехать не мог. Долг перед принцем был важнее всего. Он тяжело вздохнул и молча вышел из лазарета. Юнги направился прямо в свою комнату. Ему хотелось найти младшего Воцлава и убить его. Хотелось пойти к барону и потребовать справедливости для бедного поруганного омеги. Хотелось избить мерзавца Джошуа, который, скорее всего, и рассказал Джиллиану о том, что Марк просил у Юнги за Чимина. Потому что всё, что сделали с юным омегой, было похоже на яростную месть взбешённого монстра, коим и являлся на самом деле младший Воцлав. Подкармливаемый коварной любовью своего папы и пользующийся равнодушием своего отца, он слишком долго мог творить всё, что вздумается. А когда тот, кем он привык грубо пользоваться и помыкать, вздумал пойти против его воли, он дал волю своему зверю. Это было слишком очевидно. Сделать с этим Юнги пока ничего не мог. Однако то, что надо было что-то делать в принципе, он понимал. Беда в том, Юнги был один, убей его здесь кто — принцу можно было бы соврать всё, что угодно. А альфе нельзя было умирать: тогда Чимин останется один, и что с ним сделает вырвавшийся сегодня наружу зверь, Юнги даже думать не хотел. Когда он вошёл в комнату, первое, на что наткнулся его взгляд, — широко раскрытые испуганные глаза Чимина. Юнги резко выдохнул и ощутил огромное облегчение: оказывается, на его плечах всё это время висел груз такой тяжести, что сейчас, избавившись от него, Юнги почувствовал, что может полететь. Он мягко улыбнулся и подошёл к чуть отпрянувшему от него омеге. — Ты очнулся! — сказал Мин и присел на лавочку рядом с постелью. — Как же я рад! Как ты себя чувствуешь? — Это правда? — спросил Чимин надломленным голосом. — Это правда, господин? Что вы меня… забираете… себе. Что барон… согласился отдать меня вам? — Чимин, послушай… — начал было Юнги, но замер, видя, как по щекам омеги ручьём потекли слёзы. — Нет, нет, нет, прошу вас! — залепетал Чимин, судорожно стирая их. — Мне нельзя! Я не могу уехать отсюда, мне сказали, что вы меня заберёте, а я не могу! Не могу! Понимаете? Я не могу оставить их с ним! Одних! — Ты о Марке и… — Джонни, да! — Чимин смотрел на Юнги с таким болезненным блеском в глазах, что альфа невольно протянул руку, чтобы проверить, нет ли жара. Чимин чуть дёрнулся, но когда пальцы Мина коснулись его лба, замер, приоткрыв рот и чуть щуря мокрые от слёз глаза. Лоб не был таким уж горячим, но Юнги задержался на нём, а потом ласково провёл по щеке омеги, стирая влажные дорожки, и его подбородку. Он слишком долго, судя по ощущениям, сдерживался, поэтому не мог не позволить себе ещё и пальцем нежно провести по пухлым, мягким, так маняще приоткрытым сейчас губам. Чимин не отталкивал, не сопротивлялся, в его глазах не было отвращения или неприязни. Там чуть плескалось наивным, доверчивым морем удивление и… что-то ещё. Что, Юнги не смог для себя определить. Он убрал руку и спросил тихо: — Я ведь не противен тебе? Тогда почему?.. — Нет, господин, вы не противны, наобо… ммм… Не поэтому! — Чимин явно старался быть убедительным, хотя его голос уже не был таким твёрдым. — Понимаете, я их единственная опора. Я и только я о них забочусь. Вы не знаете, как им тяжело. Здесь, в замке, все знают, кто они и чем занимаются. Но никому нет дела до того, что с ними случилось! А они… Они ведь совсем не сильные. Он сломал их. Особенно Джонни! Он так плачет иногда после всего… ну… — Чимин смутился, и Юнги кивнул, показывая, что понимает. — Так плачет… Мы с Марком еле его успокоить можем. А они замечательные! Добрые и чистые, да! Чистые! Чимин воинственно вздёрнул подбородок и заглянул в глаза Юнги, ожидая, видимо, сомнений или насмешки, но не увидел там ничего, кроме пристального внимания. — Если я уеду, он их сожрёт, господин Мин. И из-за меня в том числе. Я не могу, понимаете? Не могу! Они мне больше, чем товарищи! Они мне братья! — Марк сказал о тебе то же самое, — чуть улыбнувшись, грустно откликнулся Юнги. Чимин просиял такой радостной улыбкой, что слова альфы о том, что сейчас происходит в лазарете, застыли у того на губах, не желая проговариваться. Он не мог. Что будет с бедным больным омежкой, если он узнает, что сейчас с его «братом»? — Чимин, — медленно начал он, — Скажи, это единственная причина, почему ты не хочешь уехать со мной? Щёки омеги зарумянились, он опустил глаза и кивнул. — Хорошо, Чимин. — Юнги решительно встал с постели. — Давай мы подумаем об этом чуть позже, сейчас надо поставить тебя на ноги. Омега снова кивнул. И задал вопрос, которого так боялся Юнги: — А… как там они? Джонни очнулся? — Да, — коротко ответил альфа, — очнулся. Мне надо позвать лекаря Чампа. Тебя надо лечить дальше. Юнги послал слугу в лазарет, и сам встретил Чампа у своей двери. — Не говорите ему о Марке, — попросил он бету. Тот только молча кивнул. Когда Юнги позвали на обед в главный зал, Чимин, утомлённый лечением и постоянным вниманием, дремал. Юнги несколько минут смотрел на его нежное лицо, затем не выдержал и, склонившись, чуть коснулся губами губ омеги. Сладко. Мягко. Боже, как же хорошо. Чимин заворочался и облизнул губы язычком, заставив Юнги коротко выдохнуть и простонать. Нельзя. Нельзя, альфа. Вздохнув, Юнги хорошенько укрыл юношу и пошёл в зал. Барон Воцлав был мрачнее тучи. Его глаза постоянно вспыхивали молниями раздражения, он был крайне зол. Джошуа со своего места только сердито поблёскивал на мужа глазами и был тоже не в своей тарелке: его обычно спокойная речь была рваной, он явно был очень недоволен супругом. Войдя, Юнги степенно поприветствовал чету хозяев и сел на своё место. Он очень ждал встречи с младшим бароном, но его за столом почему-то не было. Когда вошли слуги с первой переменой блюд, Юнги, до этого вежливо отвечавший на короткие и принуждённые вопросы барона о своём здоровье и здоровье Чимина, удивился: — А мы не будем ждать господина Джиллиана? — Его нет в замке, — напряжённым тоном ответил Воцлав. — Я отослал его по вопросам войска. Как раз чтобы ответить нашему драгоценному принцу Артуру. Кстати, нам придётся задержать вас чуть подольше: у нас размыло берега, так что сведения будут позже, чем мы ожидали. — Как долго господина младшего барона не будет? — машинально спросил Юнги, думая о своём. — А есть ли вам разница? — резко спросил Джошуа. — Его услали, так что… Юнги повернул к нему голову и удивлённо приподнял брови. Омега умолк и зло сжал губы. — Его не услали, — холодно сказал барон, видимо, продолжая до этого начатый спор. — Так будет лучше для всех. Ему надо проветриться. Да и пора ему начать заниматься делами. Он должен мне помогать, надеюсь, ты это понимаешь… дорогой. Последнее слово было сказано крайне ядовито. «Он знает, — подумал Юнги, — этот сволочной барон знает, что сделал его сын с омегой. И наказал его так? Марк чуть не погиб, а его обидчик…» Мину было обидно и противно, но что он мог? Более того, он был уверен, что, вмешайся он, будет только хуже. И так Марк пострадал, потому что пожаловался ему и попросил за друга. Поэтому Юнги сохранял на лице вежливую незаинтересованность и молчал. Обстановка на обеде между тем и дальше была напряжённой, барон и его супруг срывались друг на друга какими-то им одним понятными упрёками, пытались показать своё недовольство всеми доступными средствами. Юнги же уминал за обе щёки вкуснейшего поросёнка и в дискуссиях не участвовал. Он только тихо спросил у слуги, отнесли ли обед Чимину в его комнату. Тот выяснил, что всё в порядке, и Юнги совсем успокоился. Следующие две недели были наполнены заботой о Чимине, беготнёй в лазарет, чтобы проведать Марка, о котором омеге всё же рассказал болтливый помощник Чампа, после чего у того случился приступ истерики. Он бился в руках Юнги, умоляя пустить его к другу. Но Юнги не хотел этого. Лицо Марка было изуродовано жуткого вида порезом, идущим со лба прямо через бровь до середины щеки. Пока эта рана имела страшный вид, как и тело омеги, покрытое синяками и другими порезами. Плечи, руки, шея… Всё будет теперь у юноши в шрамах. И Юнги с ужасом думал, как отреагирует Чимин, когда увидит, что сделали с его любимым другом. Джонни, например, спокойно смотреть на Марка не мог, он плакал постоянно, но уходить из лазарета не хотел. Только Юнги мог его уговорить ненадолго сходить проведать Чимина. Он попросил Джонни не рассказывать пока юному омеге о том, насколько сильно изуродован Марк. Тот только молча кивнул. Обычно, когда он приходил, они с Чимином просто долго сидели обнявшись и о чём-то шептались. Чимин после этих встреч сначала плакал, а потом крепко засыпал, как будто испытывая какое-то душевное облегчение. Барон за обедами был мрачен, но неизменно любезен с Юнги. Джошуа больше не появлялся в большом зале, предпочитая принимать пищу у себя в покоях. С ним Юнги пока больше не сталкивался. Марк всё ещё был без сознания. Его раны медленно затягивались, превращаясь в алые рубцы. Лекарь Чамп с помощником ухаживали за ним со рвением, искренне желая, чтобы юноша пришёл в себя. Юнги по утрам тренировался на верхней террасе замка с мечом, завтракали они с Чимином, который активно шёл на поправку и становился день ото дня всё привлекательнее. И Юнги всё труднее было на него смотреть спокойно, но он старательно скидывал напряжение, заставляя себя тренироваться до красных кругов перед глазами и дрожащих рук и ног, когда он на скорость таскал вёдра с водой то в лазарет, то в купальню. Слуги сначала приняли эти фантазии господина посланника с недоверчивой насмешкой, но потом смирились и даже шептали ему благодарности, а вечерами таскали в его комнату фрукты и пирожки от ужина, которые он скармливал Чимину и Джонни. Старший омега тоже привязался к Юнги, хотя сначала боялся на него даже взгляд поднять. Он был пугливым, стеснительным и очень ранимым. Любой косой взгляд или насмешливое слово со стороны слуг заставляло милого омежку краснеть и плакать. Чимин воинственно за него заступался, сам же только гладил его прекрасные светлые волосы и уверял, что тот похож на ангела — и душой и лицом. То, что Джонни немного влюблён в Чимина, было очевидно Юнги, но ревновать по-настоящему он никак не мог: ему было безумно, до слёз жаль этого сломанного юношу, у которого в жизни не было иных радостей, кроме как лежать головой на коленях младшего друга и, мурча от удовольствия, принимать его нехитрые ласки. Юнги обычно садился в кресло рядом с ними и развлекал рассказами о дворе принца Артура. Он терпеть не мог внимания, чужой болтовни и много говорить самому. Но тут… Омеги звонко смеялись или слушали, затаив дыхание и приоткрыв рты, и смотрели такими огромными и чистыми глазами, что Юнги чувствовал себя взрослым в детской, среди милых наивных детишек, которым можно понарассказывать всего, что угодно, — они поверят, даже не усомнятся. И Юнги вдруг понял, что ему необыкновенно легко в этой компании. Он и сам чувствовал себя счастливым и свободным рядом с ними. Однажды, когда Юнги провожал Джонни после таких вот посиделок в лазарет, тот остановил его на полпути, взяв за руку. Юнги очень удивился: это было очень смело со стороны омеги, который до этого вздрагивал, если Юнги вдруг слишком громко смеялся или в запале рассказа повышал голос. — Господин Мин, — робко сказал Джонни, тревожно заглядывая в глаза Юнги. — Скажите, какие у вас намерения в отношении Чимина? Юнги приподнял бровь. — Так разве он не сказал? Я собираюсь взять его замуж. Я получил разрешение от барона Воцлава. Так что намерения у меня самые честные. —Да, я слышал… — Голос Джонни чуть дрогнул, но потом он прямо посмотрел Юнги в глаза: — Прошу вас, господин Мин, сделайте его счастливым! Он заслуживает самого лучшего. И увозите его поскорее! Пока не вернулся младший барон. — Я жду… Мне нужно выполнить поручение принца, чтобы уехать, — вздохнув, сказал Юнги. — И потом… Чимин не хочет уезжать со мной. — Почему? — Широко распахнул глаза Джонни. — Не может быть! Поверьте, он вас… он к вам… Он очень хорошо к вам относится! Не думайте, он, может, ничего и не говорит, глупыш, но я же вижу! Он будет вам честным и хорошим мужем! Ласковым, очень добрым… И он очень нежный, наш Чимини, поверьте! Вы будете им довольны! Вы нигде не найдёте лучше него! Не оставляйте его здесь! Прошу вас! Юнги, помня свой первый опыт в подобных разговорах, тут же подхватил Джонни, и тот не успел бухнуться на колени. — Что ж вы так любите коленями полы-то обтирать, — пробурчал он, ставя растерянного омегу на ноги. Он заглянул ему в глаза и твёрдо сказал: — Он не хочет уезжать, потому что не может бросить вас с Марком на съедение мерзавцу Джиллиану. И, если вы думаете, что кто-то сможет его переубедить в этом, то вы плохо его знаете, даже мне это понятно. Джонни прикрыл глаза и горестно простонал: — Нет… — Именно. Поэтому вы должны уехать из замка. Вместе с нами. Или куда-то ещё. Но пока вы можете попасть в руки этой твари, Чимин вас не оставит. И симпатия ко мне не поможет. — Но я не могу, — прошептал Джонни. — У меня…. — Да, я знаю. Ваш папенька. Но если вы поедете с нами в столицу, там его смогут, возможно, лечить не хуже, чем здесь. — Я никак не могу, — ужасно краснея, ответил Джонни. — Нам не на что… Мы очень бедны. Это невозможно, господин Мин. Он поднял на Юнги решительный взгляд. — Берите Чимина в охапку, вяжите его к своему седлу и забирайте хоть силой. Ему нельзя здесь оставаться. Джиллиан не оставит его в покое. Я видел, как он смотрит на Чими. Это болезнь, а не страсть. Он убьёт его. Но не оставит. — Джонни, вы ведь знаете Чимина гораздо дольше, чем я. И не понимаете, что это бесполезно? Я не удержу его. Насилие с ним не сработает, — спокойно ответил Юнги и чуть улыбнулся. — Вам придётся позаботиться о себе, если вы хотите, чтобы уехал Чимин. А насчёт бедности… У вас есть ведь опыт службы при дворе барона. Вы молоды и крайне миловидны. Такому слуге, не испорченному и не избалованному столичной жизнью, будут рады во многих домах столицы. Да и любого другого большого города. — Нет, — содрогнувшись от отвращения и с неприязнью на лице сказал Джонни. — Только не это. Только не опять… —Слуге при господине-омеге, естественно, — невозмутимо добавил Юнги, — именно слуге, Джонни. И только слуге. Джонни покраснел и смутился: — Извините… Я неправильно вас понял. — Это и понятно. Впрочем, быть слугой необязательно. Есть пекарни и кондитерские, есть швейные мастерские и лавки. Столица предоставляет большие возможности, Джонни. А вы свободны, прекрасны и молоды. Я могу помочь вам. Ради Чимина. Я на многое готов ради него. — Не могу, — отчаянно шепнул Джонни, из глаз которого снова текли слёзы. — Марк… Я не могу его здесь бросить. А он… Вы же знаете, в каком он состоянии. — Но господин Чамп мне сказал утром, что Марку лучше. Он спокойнее дышит, его раны затягиваются. И знаете, мне кажется, ему не захочется оставаться здесь. Что-то мне подсказывает, что он будет рад покинуть Воцлавов. Джонни смотрел на него во все глаза, а потом внезапно низко поклонился ему. — Спасибо вам, господин Мин! Если я когда-нибудь смогу отплатить вам за вашу доброту… Поверьте, я сделаю это, не задумываясь! — Эх, Джонни, — скупо улыбнулся Юнги, — прошу вас, выздоравливайте скорее. Мне будет этого достаточно, поверьте! Омега внезапно улыбнулся. Открыто и счастливо, как никогда не улыбался до этого. Он махнул рукой и скрылся за дверью лазарета. Но не успел Юнги и шагу ступить, как услышал его крик. Альфа рывком открыл дверь и замер на пороге: Джонни сидел на постели Марка. Он обнимал пришедшего в себя друга, и они оба плакали.