Когда весь мир против (18+)

Разбуженный Чамп, охая и причитая от радости, осматривал Марка, периодически покрикивая на Юнги, чтобы тот отвернулся, и отгонял от старшего омеги плачущего от радости Джонни, который так и тянулся к нему руками — потрогать, осознать, что и впрямь Марк снова с ними. В конце концов лекарь с остервенением заорал на альфу и омегу, чтобы они шли к чёрту и не мешали ему выполнять свой долг. Юнги и Джонни засмеялись и вышли, хотя несчастный вид остававшегося на растерзание Чампу Марка умолял их не делать этого. Юнги довёл Джонни до его комнаты около чердака, где он жил вместе с папой, они попрощались и разошлись. Когда Юнги подходил к своей комнате, то увидел тёмный силуэт рядом с дверью. Кто-то не решался зайти туда, мялся, обтирая затылком дерево. Юнги окликнул, и человек, вскрикнув, кинулся бежать. Альфа слишком устал, чтобы догонять, поэтому он просто ввалился к себе, запер дверь, убедился, что Чимин спит спокойно, что жара у него нет, что он укрыт и рядом с ним на подставке стоит высокий стакан с водой: иногда омега посреди ночи просыпался со стоном и просил пить. Потом Юнги прошёл на своё импровизированное ложе, которое ему помогли соорудить слуги, притащив два топчана, кучу покрывал и занавесь, которая отгораживала угол Чимина от его ложа. Спал этой ночью Юнги, что называется, без задних ног — сказывались волнения и усталость. Ему снился Чосон. Дом отца — светлый, чистый, украшенный лучшими тканями и резной мебелью. Снилась своя комната за тонкой дверью, ложе, удобнее которого он никогда не встречал, любимый деревянный столик около окна с книгой, купленной когда-то ещё его папой в любимой книжной лавке Юнги, где старик Намчин, хитро улыбаясь, рассказывал ему о самых пленительных и захватывающих историях, описанных в книгах у него на полках. Они были часто весёлыми, эти истории. Вот и теперь ему снилось, что он сидит в этой лавке, пьёт из крохотной чашки вкусный чай, а Намчин рассказывает что-то, от чего Юнги очень смешно. «Эй, — внезапно говорит Намчин голосом Чимина, — эй, ты чего? Господин… Гоподин Мин!.. Эй!» — Господин Мин, Юнги! — тряс его за плечо кто-то. Юнги мгновенно перехватил руку, дёргающую его, и в захвате повалил под себя того, кто наклонился над ним, приставляя к его горлу молниеносно вынутый из-под подушки нож. Чимин… Это были огромные от страха глаза Чимина, его приоткрытые в немом крике губы, его пальцы, вцепившиеся в предплечья альфы. Юнги выдохнул и нахмурился, зло шепча: — Ты спятил? Ты зачем во сне нападаешь? — Я… не нападаю! Вы тряслись и кричали! — обиженно сказал Чимин, косясь на нож у своего горла. Юнги фыркнул и отбросил его. Он поставил руки по обеим сторонам от головы омеги, продолжая сидеть у него на бёдрах. — Нельзя так подкрадываться к спящему воину, Чимин, — уже мягче сказал он, — понимаешь? — Понимаю, — одними губами ответил Чимин, не сводя с него блестящих в свете луны глаз. — Точно? — рассеянно спросил Юнги, трепетно изучая жадным взглядом нежное лицо под собой. Глаза Чимина в неверном ночном свете были глубже колодца, в котором купаются месяц и звёзды, его щёки были бархатными даже на вид, ноздри чуть трепетали, втягивая запах Юнги — острый запах разогретой на июльском солнце кожи. Альфа знал, что его запах притягателен, и по Чимину было видно, что он его возбуждает. Юноша стал дышать рвано, разрумянился, и глаза его подёрнулись лёгким туманом желания. Он не пытался вырваться или оттолкнуть, когда Юнги развёл его руки по бокам, прижал к постели у плеч и переплёл их пальцы. Он не попробовал отвернуть лицо, когда Юнги медленно наклонился и стал целовать его — сначала нежно, а потом всё более страстно и требовательно. Чимин лишь слегка простонал, когда Юнги, теряя самообладание, стал кусать нежные губы омеги сильнее и настойчивей. А потом спустился на шею и стал кусать уже там — коротко и тут же зализывая, чтобы не оставить явных следов. Чимин не протестовал, когда Юнги стал медленно его раздевать, тут же покрывая всё, что увидел, горячими поцелуями и метя языком. Омега только чуть вздрогнул и вытянулся струной, когда Мин стал ласкать его грудь, а потом прикусил косточки над бёдрами. Чимин был совершенно неопытным, но доверчивым, послушным и искренним. Он стонал нежно и высоко, отзывался на каждое прикосновение, как певучая струна комунго отзывается на касание чутких пальцев музыканта. Юнги был мягок и осторожен, хотя давалось ему это с трудом: его альфа, дорвавшись до стройного и гибкого тела омеги, рычал и требовал быстро и жёстко: смять, взять, овладеть и пометить. Но Юнги из последних сил натягивал поводья своего зверя и терпеливо ласкал юношу, чтобы боли было как можно меньше. Наградой ему были сладкие крики, хрустальные слёзы благодарности и горячий шёпот согласия и просьб не останавливаться, продолжать, сильнее… глубже… ещё… В конце он всё же сорвался, но это было уже неважно: ему были рады, его послушно приняли, и в широко открытых глазах он увидел лишь восторг и негу. — Я не отпущу тебя, — шептал он засыпающему в его объятиях Чимину. — Слышишь? Не отпущу. Не отдам никому, не оставлю теперь. Ты мой, понимаешь, сладкий? Только мой. Омега промурлыкал ему в шею что-то невнятное, несколько раз вздохнул, возясь и устраиваясь поудобнее, и, наконец, затих, уткнув беспокойный носик в выемку плеча Юнги. Так наивно. Так доверчиво. Так… хорошо. Когда Юнги проснулся, никого рядом с ним не было. Он вскинулся, заметался, вскочил на ноги и сунулся за занавесь. Чимин лежал на своём ложе и натягивал покрывало себе до самых глаз, которые блестели тревожно и испуганно. Юнги с облегчением выдохнул, упёр руки в бока и покачал головой, глядя на жмущегося на своей постели омежку: — Ты почему ушёл? Кто тебе разрешал? Чимин накрылся с головой и из-под одеяла что-то невнятно промурчал. Юнги подошёл к его ложу и присел на край, затягивая в свои объятия кокон из завёрнутого в плотную ткань Чимина. Альфа уткнул нос в чёрную, пушистую, лохматую макушку и с удовольствием вдохнул жасмин полной грудью. — Не смей больше уходить, понял? — прошептал он с блаженной улыбкой и прикрытыми от удовольствия глазами. — Вообще-то мы не мужья, — пробухтел из-под одеяла омега. — Мы не можем… Не должны вообще-то!.. — А кто ночью пришёл в постель своего не-мужа такой сладкий? — продолжал шептать Юнги в алое от смущения ушко, он прикусил его и усмехнулся, услышав писк, а потом лёгкий стон, когда его язык начал лизать горячую раковинку, а руки стали сжимать свёрток в руках чуть сильнее. — Кто так стонал и кричал под своим не-мужем, что, наверно, весь замок знает, что одному бессовестному омежке ночью было хорошо? Чимин зарылся в одеяло сильнее и стал отбиваться, выкрикивая что-то вроде «Отпусти! Оставь! Уходи!» Результат этой борьбы был предсказуемым: через несколько минут Юнги полностью лежал на растрёпанном и раскрасневшемся Чимине, отшвырнув одеяло на пол, и смотрел, смеясь, в его сердитые, но такие счастливые глаза–полумесяцы. Одной рукой он держал руки строптивца, а другой гладил его алую щёку и приговаривал: — Тише, тише, маленький… Я всё равно сильнее… Тише, Чими, не дёргайся… Он снова впился в губы омеги и терзал их, пока тот не перестал вырываться и отталкивать и не покорился, приоткрыв рот и впустив настойчивый и властный язык альфы, постанывая и сжимая пальцы на плечах Юнги. Нацеловавшись, Мин оторвался от желанных губ и заглянул в глаза Чимина. — Я тебе пока действительно не муж, Чими, — твёрдо сказал он. — Но я им стану. И никому не позволю встать у себя на пути. Ты не муж мне пока, но ты мой жених. И я буду целовать тебя и обнимать, когда захочу. Тебе же будет лучше, если ты уже достаточно выздоровел для этого. — А, правда, что у вас принято забирать омегу к себе в покои… в дом, если родственники дали согласие? — спросил Чимин, чуть задыхаясь и блестя любопытными глазами. — Нет, конечно, — беспечно ответил Юнги, но, когда Чимин ахнул и нахмурился, добавил: — А, как я, по твоему, забрал бы тебя из лазарета? Или ты хотел бы, чтобы тебя тоже… как… Он не стал заканчивать, увидев, как сразу потускнели глаза Чимина. Омега молча кивнул и прикрыл глаза. Ещё одна неделя в замке была до краёв заполнена заботами о Марке, а также о Чимине, который потребовал, чтобы его проводили в лазарет, как только узнал, что его друг наконец-то очнулся. Они серьёзно поговорили, и Джонни, по просьбе Юнги, рассказал им о предложении альфы вместе покинуть замок. Просто Юнги подумал, что из уст омеги этот план будет выглядеть более убедительным. Но и сам он присутствовал при этом разговоре, сидя чуть в стороне от расположившихся рядом омег: голова Джонни лежала на коленях Чимина, а сам Чими опирался спиной о грудь Марка. Последний, кстати, ко всеобщему удивлению совершенно не был потрясен или расстроен своим нынешним внешним видом. — Мне слишком дорого в жизни обошлось моё красивое лицо, —горько улыбнувшись, сказал он. — А шрамы… что же… Постараюсь принять их как знак мужества. К сожалению, он абсолютно не помнил, что с ним случилось, но ни секунды не сомневался в том, кто это с ним сделал, хотя никому об этом не говорил. Впрочем это было и не нужно: они все всё понимали. Жаль только, что о самом вечере трагедии Марк так ничего и не мог вспомнить, хотя Юнги задавал ему наводящие вопросы о его словах по поводу защиты Чимина. Марк только страдальчески морщился и качал головой: — Не помню… Простите, господин Мин, не помню… И вот сейчас они внимательно слушали Джонни, и Юнги с радостью видел по их лицам, что они рады и согласны. Марк, правда, спросил, кто возьмёт его с таким лицом теперь. На что Чимин ответил, что если у Марка не получится устроиться в столице, то они с Юнги заберут его с собой. Юнги удивлённо посмотрел на Чимина, но ответом ему был такой властный взгляд, что альфа только кивнул и пробормотал: — Ну да, ну да… мы это… можем. — А кто об этом скажет барону? — спросил Джонни, обращаясь ко всем присутствующим. Омеги дружно уставились на Мина, а тот только рот открыл. — Разве я имею на это право? — спросил он сердито. — Вы свободные люди, сами и скажите! — Да, — подумав, кивнул Марк. — Мне-то он точно не откажет. Кому я теперь нужен. Рад будет избавиться от свидетеля… Все стыдливо потупили глаза, но в душе согласились — это было слишком очевидно. Разговор об отъезде омег вместе с посланником принца и его женихом состоялся на следующий же день. Вести от войска барона могли прийти в любое время, так что тянуть не стоило. Папа Джонни, слабо улыбаясь и постоянно кланяясь Юнги, согласился сразу. А вот родственники Марка неожиданно отказались. — Мы переедем в деревню к брату, — сказал его папа, с болью в глазах оглаживая тонкими пальцами лицо старшего сына. — Мы будем тебе только обузой. А Якоб давно нас звал. Только мы боялись, что тебе будет плохо одному здесь. Но теперь, раз ты уверен… Марк только кивнул и закрыл глаза. Очевидно, ему очень хотелось плакать, но при двух младших братишках он не стал этого делать. Он ведь думал, что продаёт себя, чтобы они не голодали, а выходит, можно было давно решить этот вопрос. Но злиться на робкого и пугливого папу он не мог: тот и так много всего пережил в жизни. Барон Воцлав выслушал омег, пришедших к нему после обеда в большой зал, благосклонно. Юнги, присутствовавший за разговором, отметил, что альфа держался немного нервно, ему явно было неудобно. Он старательно не смотрел в лицо Марку, который пока передвигался с трудом, поэтому Джонни его поддерживал. Однако говорил именно темноволосый. Как они и ожидали, барон дал согласие. А вот Джошуа, которого ничего, видимо, не смущало, возмущённо возразил: — Мы можем понять Марка: ты пострадал, не хочешь остаться, но ты, Джонни! Какая неблагодарность! Чем тебе здесь было плохо! И что скажет наш сын? Он ведь так тебя… ты ему дорог! Как же… Джонни впервые поднял глаза и посмотрел на Джошуа так, что тот умолк, поражённый ненавистью, блистающей в этом взоре. — Ваш сын, господин… Думаю, он переживёт моё отсутствие вполне спокойно, — явно с трудом подбирая подходящие слова, сказал юный омега. — Его симпатия ко мне всегда носила весьма… странный характер. Я с радостью уйду в любое место, где никто не будет ко мне относиться с такой… симпатией. Джошуа в бешенстве сжал кулаки, но ничего не ответил. Барон же Воцлав торопливо закончил аудиенцию, пожелав омегам счастливой жизни вне стен своего дворца. Когда они вышли, барон обратился к Юнги: — Не хотите ли завтра поохотиться, дорогой мой Юнги? Погода обещает быть чудесной, а мои егеря рассказали о чудесной семье кабанов в моих владениях, которую вполне пора потревожить. — С удовольствием, господин барон! — ответил Юнги, внутренне мучительно взвыв от тоски: он ненавидел охоту всей душой, но в этой стране вся знать была просто помешана на ней, поэтому ему приходилось периодически наступать на горло своей песне и ездить на это отвратительное мероприятие. — Отлично! — воодушевлённо воскликнул барон. — Значит, я распоряжусь, чтобы нам всё приготовили! Вам лук или арбалет? — Арбалет, пожалуй, — улыбнулся Юнги. — Благодарю вас! — Ну, что вы! Не стоит! Надеюсь, мы с вами прекрасно завтра развлечёмся! А то засиделись мы в замке! — Хорошо, господин барон. — Тогда завтра утром я пришлю за вами. — Да, большое спасибо! Позвольте откланяться. — Не уезжай, — с тоской в голосе попросил Чимин, когда Юнги рассказал ему о планах на завтра. — Мне без тебя здесь… плохо. — Ну, брось, Чими, — засмеялся польщённый альфа. — К тебе обещал наведаться Джонни, потом сходишь к Марку. Скучно тебе не будет. Я вернусь уже к вечеру. Хочешь, привезу тебе что-нибудь? — Из леса? — фыркнул омега. — Чего ты можешь мне привезти? Юнги коварно улыбнулся и потянул стоящего у окна Чимина на свою постель, приговаривая в его ухо шёпотом: — Как чего? Как чего, Чими? Я привезу тебе самое драгоценное! Себя! Разве ты этого не хочешь? Они целовались нежно, стараясь не слишком друг друга возбуждать, потому что на приставания Юнги Чимин строго сказал: «После свадьбы! И молись, чтобы тот раз обошёлся без последствий!». Но разве можно было не возбуждаться рядом с одуряюще пахнущим от страсти омегой, который стонет под руками и губами так, что башню сносит. Юнги держался из последних сил, когда рука Чимина скользнула вниз и сжала его. — Нет… Не надо, я не сдержусь, — застонал Юнги. — Я помогу… Мне… рассказали, как я могу помочь, — смущённо пробормотал Чимин и стал двигать своими нежными пальцами так, что Юнги хватило минуты на три, а потом он лежал, широко раскрыв глаза и тяжело дыша, и пытался понять, что это вообще было такое. Когда сам и когда кто-то — это совсем по-разному. Открытие, однако. А Чимин уже сладко сопел ему в шею, доверчиво прижимаясь и обдавая своим нежным теплом. Угодья у барона были обширными. Они в сопровождении нескольких лóвчих поехали в самую глубь, где разделились на две группы. Барон одолжил Юнги свою котту с капюшоном на пелерине и золотой рожок. Арбалет Юнги выбрал сам в оружейной комнате, которая, надо сказать, сделал бы честь и замку принца Артура. Единственное, что портило Юнги настроение, — воспоминание о слезах на глазах Чимина, который проснулся в плохом настроении, но почти прогнал Юнги со словами: «Собрался — иди. Ко мне сейчас Джонни придёт, будет весело». А у самого слеза по щеке катится. Альфа отогнал от себя мысли об этом. Барон утром, до охоты, сообщил, что пришли вести о войске, что он вечером напишет ответ принцу и можно будет собраться в обратный путь. Эта весть должна будет порадовать Чимина. Юнги и не заметил, как оторвался от остальных, в задумчивости пустив Морока медленнее. Солнце светило нещадно, воздух в лесу был влажный, жаркий; Юнги снял капюшон и спрыгнул с лошади. Он внимательно осмотрел землю под ногами и пошёл вправо, где должен быть ручей. Пришлось пройти совсем немного. Склонившись над водой, альфа с наслаждением окунул в холодную воду руки и поплескал себе на лицо, а потом стал набирать воду в ладони и жадно пить. Внезапно Морок резко фыркнул и коротко заржал. Юнги от неожиданности вздрогнул, соскользнул ногой по мшистому камню и плюхнулся в ручей, услышав краем уха короткий свист стрелы. Поняв, что в него стреляли, он не спешил вставать. Затаившись на скользких камнях ручья, он осторожно повернул голову и увидел сверкнувшее в солнечных лучах белое оперение стрелы, впившейся в ствол сосны. Наверно, если бы он не грохнулся, эта стрела торчала бы у него из затылка, судя по траектории. Юнги внимательно вслушивался в звуки дневного леса, но не слышал ничего странного. Он чуть привстал, снял перчатку и приподнял её над камнями, делая целью. Но никакой реакции не последовало. Тогда Юнги ползком пробрался по выемке ручья подальше и там выскочил на берег, сразу укрывшись за огромной сосной. Тишина. Ничто не указывало на то, что рядом кто-то был. Тогда Юнги, стараясь укрыться за деревьями, перепрыгнул ручей, быстро подскочил к стволу, из которого торчала стрела, и выдернул её. К сожалению, ничего примечательного в ней не было. Обычная арбалетная стрела. Юнги, уже не скрываясь, перебрался снова на свой берег ручья, свистом подозвал Морока, вскочил на него и, низко прижавшись к шее лошади, поскакал по найденной тропе искать остальных. Вскоре он услышал звук рога, который ему и помог выйти к охотникам и барону Воцлаву. — Где же вы были? — радостно воскликнул тот. — Мы вас найти не могли! Посмотрите, какова у нас добыча! На поляне лежала огромная туша кабана. — Отличный зверь, — сдержанно ответил Юнги и показал барону стрелу. — Скажите, барон, а нет ли среди ваших охотников тех, кто пользуется такими стрелами? Воцлав с видом знатока осмотрел оперение и острие. — Нет, — покачал он головой, — наши стрелы побогаче, а это совсем простенькая, без украшений и гербовых знаков. — Понятно, ну, что же… — сказал Юнги, у которого в сердце внезапно завозилась какая-то тяжесть. — Раз ваша охота удалась, то тогда не пора ли возвращаться? — Конечно! — улыбнулся барон. — Только вот сейчас разделаем и погрузим тушу. — Я бы не… — начал Юнги, но его отвлёк влетевший на поляну на взмыленном коне всадник. Это был слуга–омега из замка барона. — Беда! Беда! — закричал он, едва остановив лошадь. — Господин Мин, господин барон! Вам надо срочно вернуться в замок! Омеги! С ними… беда! Юнги уже не слушал. Он вскочил на Морока и погнал его к замку. Дорога была непрямой, ветки хлестали его по плечам и лицу, но он только и делал, что твердил про себя: «Жив! Прошу, пожалуйста! Только бы жив! Что угодно, только бы жив!» Он влетел в ворота, его встретили перепуганные слуги, ни один из которых не решался ему ничего сказать, они только жестами показали, что он должен идти к себе, и провожали его сочувственными взглядами и слезами. Перед распахнутой настежь дверью в свою комнату Юнги остановился. Поперёк постели Чимина лежало ногами ко входу тело. Голова была запрокинута и не видна. То, что юноша был мёртв, было сразу понятно по неестественной и очень неудобной позе с подогнутой ногой и откинутой вбок вывернутой рукой. Он был залит кровью, как и одеяло под ним. Над ним склонились Чамп и его омега–помощник, по лицам которых текли слёзы. Юнги вошёл медленно, потому что ноги отказывались его слушаться. Сердце гулко стучало в ушах, смертная тоска заливала горло, мешая вдохнуть. Он не мог поверить. Нет. Его повело от жуткого запаха крови, воздуха в лёгких не стало. Руки его не слушались, он попытался снять плащ, но пальцы дрожали, и тогда он просто рванул застёжки — они с громким стуком посыпались на пол. Юнги сдёрнул плащ и так же остервенело рванул ворот котты, а потом прислонился к двери и только тогда смог оторвать взгляд от распростёртого тела на постели и посмотреть на поднявшего на него глаза Чампа. — Это не Чимин! — крикнул лекарь, кидаясь к Юнги, который зашатался сильнее. — Это бедняжка Джонни! Он подхватил альфу и помог сесть в кресло. Юнги решительно отвёл от себя его руку с резко пахнущей мазью в пузырьке. — Где мой жених? — спросил он хриплым голосом. — Мы не знаем! — плачущим тоном ответил Чамп, утирая лицо от слёз и пота. — Его схватили и потащили, слуги не смогли отбить, это были воины, у них оружие было. Чимин не сопротивлялся, они его, наверно, оглушили. Они были в масках. — А Джонни? Как?.. — прошептал Юнги. — Он попытался его защитить, закричал, дрался… Он ещё дышал, когда они уходили, но один вернулся… И добил. Перерезал горло. Это видел Джим, братишка Марка, который был здесь с омегами, а когда похитители стали ломать дверь, наши мальчики его спрятали в шкафу. Джим всё видел и… рассказал. — Они ломали дверь… Почему же никто не пришёл? — всё так же шёпотом спросил Юнги, пытаясь взять себя в руки. — Так все поехали на охоту! В замке только омеги и старики. Я да ещё пара бет были далеко, но не успели. Простите нас, господин Мин… Чамп заплакал и вышел из комнаты. Юнги встал и подошёл к телу Джонни. Страшные ножевые раны покрывали грудь и живот юноши, лицо тоже было залито кровью. Пальцы вывернутой руки были сжаты в кулак, в котором виднелось что-то чёрное. Юнги, мысленно попросив прощение у омеги, силой раскрыл пальцы. Ему на ладонь упала драгоценная застёжка от плаща, выдранная с частью ткани. На серебряной вставке был выгравирован герб барона Воцлава.