Просто Гарри

Тебе было шесть с половиной. Ты знал это, а также своё имя и адрес, по которому ты живешь: «Тисовая улица, дом четыре. Запомни это, малыш. И если ты вдруг снова потеряешься — этого будет достаточно, чтобы вернуться», — раз за разом повторяла тебе худая, до педантичности строгая блондинка, и ты запомнил. Позднее ты запомнил много других вещей, например, что блондинку звали Петунья. И, хотя она и просила называть тебя мамой, ты никогда не осмелился бы сделать этого, всегда пребывая в страхе, что огромный, воняющий потом мужчина, живущий с вами, вдруг выскочит из-за угла, начав лупить тебя, что есть силы и требовать никогда не притворяться их сыном. Их сыном был Дадли и только Дадли. Это ты тоже запомнил. Ты помнил ваш дом, в котором была ваша с Дадли общая комната, и то, как Вернон требовал, чтобы Петунья убрала «этого ненормального от Дадлика». Ты помнил, как тетя защищала тебя, по сотому кругу повторяя «Он не станет таким. Мы не допустим этого», и Вернон сдувался, опуская плечи, и, кажется, даже физически уменьшаясь под ее пытливо-строгим взглядом. А затем незаметно вылавливал тебя в палисаднике за домом, где ты копошился с муравьями, и тихо, но яростно обрушивался: «Ты, гребаное отродье, не надейся, что моя жена будет защищать тебя вечно, вот увидишь, она поймет, какое ты на самом деле дерьмо. Рано или поздно ты проколешься по-крупному. Покажи, кто ты есть! Давай же, сученок…» — Вернон выглядел очень грозно, но его бесцветные, свинячьи глаза сверкали настоящим ужасом каждый раз, когда он смотрел на тебя, и ты никак не мог понять, что вызывает этот животный страх и тем более — что заставляет мужчину раз за разом преодолевать его. Ты помнил тихие подслушанные разговоры на кухне, происходящие тогда, когда даже взрослые уже должны были спать, а ты внезапно оказывался у основания лестницы, не помня, зачем пришёл сюда. Твои ладони были изрезаны, и как это получилось, ты тоже не помнил, но понимал, что это как-то связано с тем, что обсуждали Петунья и Вернон. — Он ненормальный. Как ты можешь не видеть, Петунья? Он чуть не убил двоих детей. И эта история с кроликом?! Прошу тебя, они ведь в одну группу ходят! Что будет, если он решится провернуть такое с Д… — Он просто ребенок, Вернон. Никто ничего на самом деле не видел, так? Они только подозревают. Это могло произойти случайно… — Я видел! Я видел, что эта сволочь сотворила с зверьком. Такое случайно не происходит. Тебя там не было, но в следующий раз — езжай сама и разбирайся с этим. Я посмотрю, что ты скажешь, когда увидишь, как он смотрит на остальных детей. Как будто они какое-то зверье! Ты помнил, как Дадли, обычно общительный и суетной, внезапно стал избегать тебя. Как он стал ничуть не уступая в агрессивности Вернону требовать отдельную комнату, как его игрушки начали неожиданно ломаться, и он неизменно пытался убедить взрослых, что это — твоя вина. Ты защищался как мог, но чем дальше, тем меньше тебе верили. И даже Петунья иногда стала смотреть на тебя подозрительно, будто пытаясь что-то разгадать. Ты помнил, как начал теряться на улице. Один момент — ты играешь в парке, ожидаешь мороженого или переходишь с воспитателем дорогу, другой — медленно бредешь по безлюдному пустырю или обочине дороги, которую ты не знал. Помнил, как перепуганная Петунья крепко обнимала тебя каждый раз, когда полицейские, соседи или просто доброжелатели доставляли тебя домой. Помнил, как однажды в вашем доме появился высокий мужчина в очках, и, едва усевшись в кресло напротив тебя, заключил: — Он абсолютно нормален. Не о чем переживать. Может, немного дефицита внимания, — доктор (теперь ты знал, что это доктор) примирительно улыбнулся вмиг ожесточившейся Петунье и продолжил, — в наше время это есть практически у всех, не переживайте. Я дам вам рекомендации, а пока посетите-ка окулиста. Так ты получил очки, а дети стали избегать тебя еще больше. Ты стал лучше различать лица, но это не помогло тебе обрести друзей. Твой единственный друг, если его можно было так называть, — не ходил с тобой в один детсад. Он был старше на год и появлялся неожиданно, так, словно всегда знал, где и когда тебя можно было застать одного. Ты знал о нем до смешного мало, но это с лихвой перекрывалось тем, насколько хорошо он знал тебя. Впервые вы встретились на заброшенной детской площадке, где, как ты узнал позже, Том прятал свои тайники. Ты не помнил, как забрел сюда и вокруг не было ни единого человека. Ты всегда боялся темноты, и страх парализовал тебя. Том подошел неожиданно, возникнув будто из ниоткуда. Прилизанный, аккуратный и собранный, — такой, каким тебя всегда хотела видеть Петунья, и каким ты никогда не смог бы стать. Том улыбался тебе каждую встречу, и тот, первый раз, не стал исключением: — Что ты тут делаешь? — бойко спросил он, и затем, кажется немного смутившись добавил, — Я Том. — Гарри... — начал было ты и запнулся. “Гарри Поттер”? Вернон запрещал тебе произносить это, “Гарри Дурсль” — тем более. Другие дети почти всегда называли свою фамилию, с другой стороны, Том этого не сделал, а значит и ты можешь поступить так же,— просто Гарри, — неуверенно закончил ты. — Ну так что, ты ждешь тут кого-то, Гарри? Или что-нибудь вынюхиваешь? — как-то остро добавил мальчишка, и ты быстро ответил, стараясь развеять подозрения: — Я потерялся, на самом деле, со мной такое часто происходит, — ты тараторил, не останавливаясь, стараясь объяснить, как можно лучше, — не знаю как это получается, но вот в один момент я дома, а в следующий – уже в темной пещере. На самом деле, этот случай ещё ничего, — глаза Тома сужаются, и его вызывающая улыбка немного сползает, но через мгновение возвращается на место как приклеенная. — Со мной такое, знаешь, тоже бывает, — уклончиво говорит Том, и ты понимаешь, что, возможно, он поможет тебе. В конце концов, он может понять тебя. Другие дети никогда даже не пытались слушать твоих объяснений. — Я живу на Тисовой улице, знаешь, где это? — Тисовая улица, — повторяет Том, как-то тихо, как будто бы для себя самого, а глаза его неожиданно впиваются в тебя острыми иглами. — Кажется это недалеко, как, ты говоришь, твоя фамилия? Думаю, я кое-кого знаю с этой улицы, — мальчишка смотрит остро-выжидательно, и ты, не зная какой реакции ждать, выдавливаешь: — Дурсль. — Дурсль, — эхом повторяет Том как-то заторможено, затем лицо его искривляется так, словно его заставили съесть лимон, и неожиданно оно оказывается прямо перед тобой. Ты внезапно осознаешь, что вы почти одного роста, хотя до этого, с расстояния пары метров, Том выглядел так, будто был как минимум на полголовы выше тебя. Поразительно въедливые глаза впиваются в тебя, леденея, когда мальчишка напротив произносит: — Ты лжешь, — голос звучит так уверенно, что ты и сам готов поверить ему, — Этого просто не может быть. Если бы ты действительно врал – раскололся бы в тот же миг. Том всегда был таким. Мог заставить делать тебя то, что он хочет, и никогда никому не позволял обмануть себя. Ты никогда и не пытался. — Я… Зачем мне врать тебе? — почти возмущаешься ты. Ты никогда не умел на самом деле сердиться. — Откуда мне знать, м? Может ты следишь за мной. Может ты пришел сюда обокрасть меня и убить. Может ты просто пытаешься запудрить мне мозги, а, Гарри? — Том говорил как взрослый, несмотря на то, что выглядел едва ли старше тебя. Ты никогда не перебивал взрослых. — Что ты еще скажешь? — продолжил напирать Том. — Что твою тетку зовут Петунья? Что у нее есть муж Вернон, и что они оба ненавидят тебя?! Ты не знаешь, откуда Том взял столько подробностей, может, только, ему когда-то довелось общаться с Дадли, и теперь он не верит, что ты и есть его кузен. Это на самом деле кажется хорошим объяснением и ты выдавливаешь: — Д... Дадли? Дадли рассказал тебе все это, верно? — И Том смеется. Высоко и заливисто, так, словно услышал хорошую шутку. Ты в панике. Не понимаешь, что могло вызвать такую реакцию, но смех кажется лучше того, что было до него, и ты, ободренный этой мыслью, продолжаешь: — Вот только, Петунья хорошая. Не знаю, зачем Дадли сказал тебе, что она ненавидит меня. Она самая хорошая на свете! Том прекращает смеяться так же резко как и начал, и снова впивается в тебя взглядом. — Серьезно? – спрашивает он, таким образом будто не ожидает ответа вовсе, а затем его глаза чуть смягчаются. — Ладно, ты отличный парень, верно, Гарри? Просто потерялся тут, ничего больше. Идем, я помогу тебе добраться до дома. И Том ведет тебя через кусты и пустыри, мимо помоек, с которых озлобленно скалятся уличные псы, по участкам, где нет фонарей и ветер завывает так пронзительно, что ты перестаешь слышать собственные шаги. Сначала ты испугался, что вы вообще находитесь где-то в Лондоне. Ты знал, что Лондон это “гребаная помойка” со слов Вернона, и никогда не видел в вашем городе столько страшных мест, но через двадцать минут прогулки дома вокруг приобретают знакомые очертания, и ты облегченно выдыхаешь. — Что? — резко спрашивает Том. — Что-то не так, Гарри? —произносит он с нажимом, и ты не знаешь как ответить на это не раскрывая того, о чем на самом деле думал. — Просто боялся, что ты ведешь меня в западню, и что мы вообще не в Литтл Уингинге. Ночь все меняет, — честно выдаешь ты, а Том только удивленно смотрит на тебя. — Верно. Ночь все меняет, — медленно повторяет он, обращаясь снова словно и не к тебе вовсе. И не сбавляет шага. Том прорезал темноту так же уверенно как огромные крейсеры раздалбливают корки льда своими чугунными носами, и ты не сомневался, что даже если бы знал путь, один добирался бы в три раза дольше. Ты обходил бы все темные углы и крохотные закоулки, шарахался от каждого скрипа и непременно оглядывался проверить — не притаился ли кто за спиной. Ты понимаешь, что Том, немногим старше тебя, мало чем смог бы помочь если бы на вас вдруг напали бандиты, но все равно чувствуешь себя в безопасности, так, словно ночь не наступила и люди не исчезли с улиц. — Мы почти на месте — внезапно объявляет Том, внимательно уставившись на тебя, — узнаешь что-нибудь? — Да, да, за этим поворотом дом миссис Фигг! — довольно объявляешь ты и, видя опущенное, совсем посерьезневшее лицо Тома, продолжаешь, — Знаешь, у нее целая куча кошек, и все с ужасным характером. Как-то раз одна из них пролезла к нам ночью и прыгнула Дадли на лицо, я сбил ее тапком, а Дадли потом три дня со мной не разговаривал! — тараторил ты, стараясь сделать историю как можно веселее, но вопреки всем стараниям лицо Тома становилось с каждым словом все более и более пустым. С Томом такое иногда случалось. — Где тебя носило, ты, гребаный засранец! —громовой голос дяди Вернона наполнил улицу, как только вы вернули из-за угла и почти тут же к тебе подлетела Петунья, заключая в теплые, крепкие объятья. Ты обернулся на Тома, потому что понятия на имел где было это самое “где”, которое нужно было Вернону, но Том уже растворился в темноте. Сбежал, наверное, как только увидел взрослых. У Тома всегда были какие-нибудь срочные дела.

***

Все началось с пронзительного свиста тормозов и взмывшего над головами удивленных прохожих мотоцикла. Чужая, взрослая рука крепко сжимала мою, когда мы переходили дорогу, но я знал что в этой руке нет силы, и что мне она не поможет. В тот момент я словно впервые проснулся от долгого сна и наблюдая за падающими с неба покореженными кусками металла понял — это сделал Я. Другие люди не могли делать подобного, и когда я делал что-то чего они не могли — они злились. Я не сразу осознал, что завязанные шнурки например вызывают восторг, только если ты сделал это руками, что рисунок, выполненный карандашом — хорошо, а появившиеся прямо в воздухе красочные искры — плохо. Я мог узнать, что сделал не так, только когда высокий женский голос становился строгим, противным и холодным. За голосом часто следовали шлепки, но они почти не причиняли боли — только жгучую обиду. Этот голос был не таким уж и плохим, в сравнении с другим, грубым и полным ярости. За грубым голосом чаще следовала боль, боль требовала ответной боли, и я мстил. Сначала только мужчине. С которым внезапно начали приключаться забавные вещи. За завтраком у него загорались усы. В воскресный ужин в тарелку начинали десятками сбегаться насекомые всех мастей. На работе внезапно оказывалось, что заботливо приготовленный женой сэндвич сгнил и пророс плесенью, а если день проходил нормально, — следующим утром он часами не мог завести машину. Мужчина всегда знал, что это я. Но когда рядом была женщина, он обычно откладывал месть на попозже и ограничивался строгими выговорами или, если он только знал, но не мог ничего объяснить — давящими, суровыми взглядами. Самым неприятным было то, что я не всегда понимал, что вообще делаю что-то, до того как это происходило. Сила, запрятанная глубоко внутри, казалось, всегда знала, чего я хочу и действовала независимо от меня. Но чаще, гораздо чаще, я использовал ее намеренно. Однажды я сломал игрушку смешного неуклюжего мальчишки, с которым мне приходилось делить комнату. Новенький радиоуправляемый вертолет — сверкающий и гладкий, он был подарком грубого мужчины, и мне до зуда в ладонях хотелось узнать как он устроен. Пухляк отказался поделиться им даже на полдня, и самолет, взмыв в воздух, плавно распался на составные части на глазах удивленного хозяина. Он ничего не сказал, но как-то настороженно зыркнул, а следующим утром настучал взрослым. В тот день я понял, что если обижать мальчишку вместо самого мужика, это задевало его сильнее. За женщину он беспокоился еще больше, но после памятного первого раза того, когда она на неделю попала в больницу, — я понял, что мне не нравится причинять ей боль. Мужик, кажется, тоже смекнул что к чему и со временем стал стараться выносить мне наказания при ней, и такие, на которые она соглашалась. Не то чтобы это помешало ему колотить меня каждый раз, когда рядом никого не оказывалось. За пропавшую вещь меня лишали десерта или мороженого, которое после я все равно отбирал у второго пацана. Мальчишка и без того был слишком тяжелым и мягким. За драки — сажали под замок на день, но я легко выбирался, и шел слоняться по улицам разыскивая интересные места. За кражи у других детей меня били ремнем по рукам. Это делала женщина, и от этого было только хуже. Не знаю, как так вышло, но мне никогда не покупали книг, хотя я помнил, что мы часто бывали в книжных и легко мог получить одну, просто попросив. Со временем я понял, что если скрывать свои поступки, делать так, будто бы все происходило по обычным, "нормальным" причинам — можно было почти всегда уходить не наказанным. Игрушки ломались, когда внезапно оказывались под чьей-нибудь ногой. Мужик покрывался отвратительными, жирными прыщами, переев накануне клубники. Дети из сада, тупые и агрессивные, спотыкались об воздух и кубарем скатывались с лестниц, ломая хрупкие кости. Соседские кошки дохли в зубах дворовых псов и вспарывали кишки об острые прутья забора. Бедолаги совсем разучились прыгать. Кошки сами по себе ничего мне не делали, но их хозяйка, старая мерзкая кошелка, следила за мной практически непрерывно, и это нервировало больше, чем холодеющий день ото дня взгляд женщины. Я был особенным, и люди с которыми я жил, боялись этого. Накануне седьмого дня рождения пухляка мужик молча посадил меня в машину и завел мотор. Я не боялся его и знал, что спрашивать что-либо когда мы наедине бесполезно. Машина выехала за город и остановилась в лесу. Он кивком велел выйти, и, как только я почувствовал под ногами мягкие листья, завел мотор. Я не успел ничего сказать или сделать. Сила, всегда выручавшая меня, угрюмо молчала, и это пугало больше густого, практически погрузившегося в темноту леса, в котором меня оставили. Я никогда не бывал в лесу. Тем более, в ночном. Но пройдя пару сотен метров и немного успокоившись понял, что он прекрасен. Мягкая, укрытая травой и листьями земля глушила мои шаги, запахи, свежие и незнакомые, кружили голову, кроны, смыкающиеся над головой, внушали что-то уютное, то, о чем дети вокруг всегда говорили с восторгом и теплом, то, чего у тебя никогда не было, но ты каким-то шестым чувством знал, каким оно должно быть. Я брел, жадно впитывая все невероятные новые ощущения, до тех пор, пока ноги не отяжелели от усталости. И спокойно уснул, свернувшись у огромного, теплого дерева. Лесные нимфы сторожили мой сон. Утром яркие лучи разбудили меня, и я, оглядевшись по сторонам, не узнал места, которое прежде казалось родным. Запахи изменились, стали более резкими и давящими. Кроны, почти свободно пропускавшие солнечный свет, будто стремились сказать «мы пропустим сюда что угодно». Из могучих стражей они превратились в ленивых и любопытных зевак. Деревья оказались необычайно твердыми, а трава слишком яркой, насыщенной настолько, что раздражала глаза. Лес не стал враждебным или пугающим. Он стал дневным. Темнота унесла с собой все его волшебство, превратив в глупое, бессмысленное место, в котором к тому же не было еды. С этой последней, раздражающей мыслью, все вокруг закружилось, и я оказался посреди вылизанной до блеска кухни дома четыре по Тисовой улице. Ноги ослабли и подкосились, тело болело так, словно его пытались растянуть, привязав к двум машинам, едущим в разные стороны, а в голове стремительно темнело. Не обращая внимания на все это, я последним усилием воли выдавил жуткую, обещавшую расплату улыбку в синеющее от страха лицо ублюдка Дурсля.