Я знал что это ты!

Страм о чём угодно думал, но не о себе самом. Очень он любил думать о работе, о том какой сытный завтрак из сигареты и апельсинового сока он приготовил сегодня утром, и как обязательно исправит столь скудный рацион после работы; но вот он приходил, ему остаётся девять часов на отдых — Питер немедля принимает душ, съедает остатки вчерашнего ужина, заказывает лапшу для того чтобы не доесть и оставить на завтра, а после идёт спать. Сон его нездоровый, поверхностный, как у параноика, совсем не расслабляет, после него Страм чувствует себя хуже. Однако он поднимается без проблем, забывает позавтракать и уже в пути покупает сэндвич с тунцом вкус, какого ненавидит, но лишь его продавали в полседьмого утра в булочной за углом и то лишь по доброте душевной, как в подарок за прошлые заслуги. Вся его жизнь это одна сплошная спешка. Он не отдавал себе отчёт в каком напряжении пребывает его тело, только для того чтобы сдать кипу других дурацких отчётов в отдел. За каждый шаг нужно отчитываться, поэтому он предпочитал совершать их как можно меньше. Работа предоставляла разнообразие, возможно, поэтому он отдавал ей предпочтение, задерживаясь допоздна, до самого крайнего времени, пока шеф пинком не отправит его домой. Была бы его воля, он бы жил на работе. Дело Конструктора для Питера как награда за всё то время скучных отчётов и опосредованных налётов, он упивался временем, проведенным за загадками и шифрами безумного старика, находил в этом специфичное удовольствие; когда отличался успехом среди остальных в предугадывании загадочного склада ума, чувствовал, будто оправданно тратит своё время. Дома ведь ему нечего делать. Приятно посвящать всего себя чему-то новому. Необычному. Даже в подобных зверствах найдётся спортивный интерес. В сердцах он боялся поплатиться за подобный образ жизни, ведь Конструктор не раз проявлял осведомленность в личной жизни сотрудников отдела, но как это обычно бывает, не верил в подобный исход своей судьбы. Был излишне самонадеян. Расколоть стерву, с поправкой на «бывшую» жену Крамера и вызнать название заброшенной фабрики не оказалось невозможным, честно, никогда не казалось, он работал с куда более строптивыми людьми. Однако ранение напарницы выбило его из колеи, он потерял былую бдительность и осторожность, забыл о важности хладнокровия в подобные минуты. Спортивный интерес перерастал в маниакальный — Питер не думал ни о чём ином; только одно назойливое желание поймать ублюдка казалось сейчас питало волю к жизни. Он отправился к фабрике незамедлительно с глупой мыслью в голове: — По крайней мере, если я сдохну, мне больше не придётся завтракать вонючими сэндвичами с тунцом. Неоправданный риск это как почерк отчаянного сотрудника фбр, особый тон не семейного работяги — подобных невротиков в отделе по пальцам руки можно пересчитать. Никто бы не сунулся в самое пекло безумного водевиля без подмоги, никто, только не Страм. Страм попрется напролом, раздосадованный ранением напарницы и продолжительным висяком столь непростого дела, в который каждый кто не сунется — умирает. Это для трудоголика испытание, разумеется, интересное, если бы все кого он знал, не помирали как мухи. Вдобавок его тело напоминало стоящий в саванне тяжёлый камень, как бы он не пытался снять тяжесть с плеч многочисленными упражнениями, его стресс никуда не уходил. Это проблема для мобильной группы в лице его одного, в ловушке важна изворотливость, а он не мог повернуться корпусом без щемящей боли в лопатках. Эриксон шутил: — Нашел бы ты себе подружку, — а Страм в ответ вздыхал как можно раздражительнее, проявляя в такие моменты всё дерьмо своего характера, какое находило себя для остальных в ненависти к подобным рода шуткам. Вон ему, сколько семьянинов на работе, пальцем устанешь указывать, только в напряжении они Питеру ничем не уступали. Мужчина думал об этом с раздражением, проходя тёмные коридоры, сейчас он не хотел в принципе ни о чём думать, но отголосок страха толкал мысли в шутливое русло. Впрочем, ему нечего бояться. Старый ублюдок сдох. Да и вообще все сдохли. Вот это новость. Сейчас Крамер выглядит куда более жалко, чем при жизни, продолжая кидать в довесок всё те же угрозы, видимо из-за досады — как это так, убойный отдел не соглашается с философией палатного Наполеона и не даёт убивать людей, непременно надо отомстить. В кассете упомянул его имя. Всё-то он знает. Определенно кто-то из отдела причастен в осведомленности взбесившегося пердуна, ведь привычные утечки информации не столь обширны, этот же запрелый фрукт знает даже время завтрака каждого детектива. Знает, поди и о сэндвичах с тунцом. Консервированным. Консистенции кошачьего корма. Запаха стоялой канализации. Страм кривится. Аккурат к омерзительным мыслям запах крови в комнате окисляется, превращается в тошнотворный смрад, с каждым вздохом оседая на языке металлической росой. От напряжения в горле пересохло, но сглатывать этот запах он не хочет. Минуты нахождения здесь по каплям образовывали океан дискомфорта, он отпечатался на рубашке мокрым следом и жутко чесался. — Надо вызвать подкрепление, — но на единственных умных мыслях за сегодняшний вечер его хорошенько огрели по голове, пресекая поток здравомыслия.

***

Открыв глаза, Страм ожидал привычного чана дерьма, но даже худшие его предположения не казались настолько жуткими как его нынешнее положение. По той причине, что были всего лишь предположениями. Питер опасливо дёрнулся, без того больную спину пронзила боль от затёкших мышц, он шипит, хватаясь за стеклянный короб вокруг своей головы и ужасается. — Какого хрена?! Что это за дерьмо?! — красноречиво выдаёт федерал. Попытки выбраться тщетны, он это знал — Пила ошибок не делает, но привычную, в подобного рода, моментах панику он укротить не мог. Ему казалось будто эти треклятые стекла вот-вот раздавят ему голову, как зверь в ловушке, он отчаянно бился в агонии, в попытке соскользнуть, убрать зубья импровизированного больным рассудком капкана стянувшихся на его шее — каждая такая попытка только ярче толкала истеричную панику по мышцам, сокращая их с такой силой, что Страм пожалуй мог согнуть железо. Однако Пила не ошибается. Нет, не ошибается — эта мысль, какую он часто повторял неуклюжим коллегам, сейчас резала его сознание на тонкие нити. Эти нити путались, застревали в горле, не пропуская отчаянные крики, но дёргали руки, словно путы, вновь и вновь заставляя Питера снять с себя ужасающий короб. Моменты восторженной надежды растворялись иллюзиями, фантазиями столь скоротечными, какие мгновениями вспыхивали внутри живота, когда короб скрипел или дергалось стекло. Оно толстое, крепкое, пожалуй, его не разобьёшь с первого раза даже топором. Мужчина успокаивает себя, но как назло не хватает кислорода, из-за крохотного пространства вокруг, голова закружилась дурными предзнаменованиями, в страхе удушья жадно глотает кислород, только ухудшая эмоциональное состояние Страма. Надо найти лазейку, хоть что-нибудь, какой-нибудь дурацкий магнитофон с дурацкими наставлениями, что угодно лишь бы выбраться отсюда, он ведь столько не успел, столько ещё дел предстоит окончить, он не может так запросто здесь подохнуть! Страм огляделся; в дальнем углу, выставленное как явное издевательство, лежало его обмундирование, он чертыхается, мысленно осыпает похитителя оскорблениями, пока скрупулёзное исследование помещения не находит в тени проёма ненавистный силуэт. — Ты! Какого хрена тебе от меня надо?! — глупый вопрос, так Питер подумал, проронил скорей в сердцах. Разумеется Страм для последователя Пилы как бельмо на глазу. Они управились со всеми его коллегами, он был лишь вопросом времени. Чертовски малого времени. Мужчина досадно подумал, что он вообще ни черта не успел, — как это было типично для трудоголика, думать о неоконченных делах перед своей смертью. Замеченный силуэт вышел из тени, обнажая на любование уродливую свиную маску. Его движения вялые, немного уставшие, но уверенные, выдавали в нём физически подготовленного человека. В самом деле, незнакомец крупнее Страма по габаритам раза в два, но федерал не был бы собой, не отодвинь он самонадеянно этот постыдный факт, обнадеживая себя хорошей спецподготовкой. И больной спиной — вот ведь дерьмо. — Очнулись, Страм? Я так сильно ударил Вас по голове, боялся, как бы вовсе не пришиб, но вижу, Вы целы, — голос наигранно грубый, неестественный, либо незнакомец сохраняет инкогнито, либо запугивает децибелами хриплого баса, либо всё вместе. — Иного я не ждал от спецагента. — Пошёл ты! — взорвался Питер. — Нехер тут со мной любезничать, раз уж решил прикончить. Говори условия, ублюдок! Незнакомец, доселе прохаживаясь вальяжными, но в какой-то мере твёрдыми шагами, будто мерил комнату, остановился. Не сказать, будто это напугало Страма, ничего хуже его уязвленного положения, и придумать нельзя, — однако появление человека, очевидно недружелюбно настроенного, последователя одного из самых жестоких серийных убийц последнего десятилетия — нет, всё же его случай может стать катастрофически хуже. Он прячет минутную слабость дрожи коленей, крепче упираясь в землю ногами, и брызжет яростью одним только своим взглядом. Очевидно, это тешит незнакомца. — В Вашем-то положении, — усмехается он. — Постыдились бы. — Говори условия, ублюдок! — яростно закричал Питер, дёрнувшись с места. Стеклянный короб не дал набить наглецу морду. — Условий нет, — серьезным холодом отрезвляет похититель спецагента, двинувшись с места походкой куда более двусмысленной. — Только наказание. На очевидное, паническое удивление заложника, мужчина продолжил томно: — Вы пренебрегали жизнью, Страм, не видели ничего кроме работы. Причиняли боль близким своим равнодушием. Это не пройдет бесследно. — Так дай мне чёртовы орудия для переосмысления, великого спасения, мать твою или чему ещё вы там поклоняетесь, больной ты ублюдок! — не успокаивается Питер. — Хватит играть со мной в свои ёбанные игры! — Очевидно Вы плохо меня слушали, — раздражённо отвечает незнакомец. — В Вашем духе. — Пошёл ты! Страм не знал, когда дал волю томившимся внутри чувствам ярости и страха, до какого момента он мог так откровенно ему дерзить, но не предполагал, как скоро незнакомый мужчина сорвётся со сцены пафосного пренебрежения в омут гнева. Спецагент отчётливо это почувствовал в момент удара толстого кулака по животу. Мужчина согнулся, как мог, в попытке защититься, но боль отчётливыми горячими пятнами сообщила о бессмысленности его потуг. Он это понял по кислому привкусу во рту и съежился, схватившись за живот, пока очередной удар не прилетел в то же место, как резкая реакция на его сопротивление. — Заткнись, наконец, ёбанная сука, — зарычал мужчина. В обтянутых кожей перчатках сверкнуло лезвие, очень скоро холодом длани вызывая на тонкой коже шеи спецагента колючие мурашки. Страм инстинктивно дернулся, на что бритва тонкой алой нитью притупила храбрость заложника. — Да-а, — явно смакуя сказанное, жутко рычит незнакомец. — Бойся. Питер оскорблено нахмурился, он резко ударил незнакомца по лицу, всей силой, какая имелась, не прекращая осыпать ругательствами. Лезвие брякнуло на холодном полу, не предвещая ничего хорошего, незнакомец отошёл подальше, не дав Страму избить себя до смерти. За уродливой маской его кровожадной, взбешённой гримасы не видно и спецагент этому очень благодарен. Он видел нарастающую злость в напряжённых кулаках. Нельзя столько лет проработать федералом и не чувствовать когда тебе хотят набить морду. Или же убить. — Сейчас я вырежу твою горделивую строптивость, — совсем уж не по-человечески хрипит он. Подняв лезвие, похититель не даёт Страму возможности отбиться, одним тяжёлым движением схватив за рубашку. Под силой его пальцев хрустели швы добротно пошитой блузы, и явно не беспокоясь о вложенных в неё финансах, резким болезненным движением превращает её в лохмотья. Питер даже не догадывался, как может быть больно, когда на тебе рвут одежду. Не отойдя от прошедшей боли Страм чувствует новую, его руки оперативно, даже чересчур искусно заламывают сзади, заставив болезно застонать и прогнуться под чужим телом. — Сукин сын, что ты задумал?! — не выдержав боли и паники, вновь закричал Питер, но в этот раз на свои провокации он получил физический ответ. Чем злостнее Страм кричал, тем больнее похититель завязывал узлы порванной рубашки на его запястьях. Брыкнувшись, ударяя засранца ногами, он вскоре поумерил пыл из-за удара по позвоночнику. Такого весомого и злого, от заложенного смысла которого в глазах потемнело. Страм глубоко задышал, в попытке окончательно не взбеситься от ужаса и боли, вероятно, в иные моменты он пристыдил себя за столь вульгарные вздохи, словно он принимающая два члена шлюха из порнофильмов, но сейчас он думал, как бы ему не задохнуться. Этот мерзавец полностью его обездвижил, забрал последнюю надежду спастись, а теперь стоит сзади сводя с ума, не давая спецагенту даже увидеть свои больные садистские стремления. — У Вас напряжённое тело, Страм, — подытоживает он свои наблюдения глубоким, животным выдохом. — Страх от моего присутствия парализовал непробиваемые мышцы лучшего сотрудника отдела? — холодное лезвие режет не касаясь, оставляет после себя саднящие раны. Они бросают пленника в безумство. Страм изворачивается, как позволяет положение, глаза затмевает холодный пот. Он упирается лбом в стекло, стряхивая с ресниц соленые капли, пытается наладить сумасшедшее дыхание, но оно не слушается. Гипервентиляция началась совсем не вовремя, паника не уместна, но он слишком долго изводил свои нервы, чтобы сейчас же её прекратить. Как назло каждый порез, какой он не видит, но явственно чувствует неприятным стягиванием на коже, лишь ярче изводит нервы и воображение. Он не может пошевелиться, не может противостоять — он в отчаянии. Питер со стоном прогибается, в попытке увернуться от лезвия, он ожидал очередного удара по спине, но ухватили его бока. Холодная кожа перчаток ощущалась как издевательство, она сразу даёт понять кто тут жертва, ведь жертвы не носят кожаных перчаток. Ладони мерзавца огромные, грубые, мнут так, будто хотят разорвать корпус поперек, однако вопреки ощущениям грубо тянут назад, повелевая слушаться. Гордость не позволила Страму повиноваться, он вновь выворачивается, на что грубые пальцы не щадя впиваются в бока. — Я передумал, — раздался леденящий душу хрип похитителя. — Что… — осипшим от паники голосом удивился спецагент. — Что ты передумал? Что ты хочешь?! Ублюдок, чёрт побери, говори со мной! Что ты передумал!? Питер не понимал, какой вид предстал его мучителю — блестящая, налитая здоровьем кожа стягивала спинные мышцы и при каждой попытке вырваться переливалась силой сексуальной мужественности в красивом рельефе спины. Это выглядит чертовски заманчиво. Тонкие линии алой паутины исписали его как работа искусного мастера, блестели так же аппетитно, как и животная влага. Но венцом всей этой вульгарной сексуальности являются натянутые гладкой тканью брюк упругие бедра, из-за позы спецагента какие совсем не прятала одежда, наоборот, будто без них они не выглядели бы так раскрепощено, как выглядели сейчас. С виду совсем не кажется, что эта спина никогда не разгибается кошачьей осанкой, напротив, она выглядит так, будто создана для этого — создана прогибаться под мощь чужого тестостерона. Чтобы каждый, кто увидел её спрятанные в мужественных линиях греческие лиры упивался увиденным, как даром сокровенного. Совсем не помогали Страму избавить мучителя от столь вульгарных мыслей и его томные издыхания. Мучителю внезапно показалось, будто он очутился в порно, будто держит в руках течную суку, изнывающую по грубой мужской ласке, раз так неосторожно трётся о пах незнакомца и вальяжно стонет. Похититель стряхивает эти мысли, гонит прочь, но вид обезумевшего от страха спецагента, того кто изводил его несколько недель и жутко раздражал своим зазнайством — таким открытым, уязвленным, оскорбленным в самое сердце, не оставил в нём и шанса противостоять этой импульсивной, нездоровой похоти. Скрываться для читателей, больше смысла нет. Хоффман грубо ощупывает мягкую кожу бедер и на удивлённый вздох, какой предшествует брыканию, повелительно впивается в неё пальцами. — Блять! Урод, мать твою! Убери свои руки! — Страм истошно завопил, он в панике лягался, попытался вырваться, но детектив пресек приступ своеволия тяжёлым ударом по спине. Питер вновь забыл как дышать, вновь провоцируя и без того помутненный ситуацией рассудок детектива своими захлебывающимся стонами. Невыносимый острый жар, испепеляющий мышцы спины горячими иглами едва ли чувствовался, когда рука мучителя так нагло и по-хозяйски ощупывала его тело. Страм предпочел бы боль, чем это. Перчатки надоели, не давали насладиться сполна, смиряли силу пальцев детектива, и он спешно снимает их. Страм не знал, когда сетовал на эти перчатки, какую мощь они сдерживали. Эти чёртовы пальцы. Эта чёртова рука. Где, чёрт возьми, вторая? Мужчине резко подурнело, голова закружилась как лопасти боевого вертолета, казалось, его сейчас стошнит. — Хватит, — в полубессознательном состоянии просипел Питер. — Остановись. Хватит. Убери руки, давай поговорим, не делай этого, — но почувствовав, как исследования его бёдер только обрастают грубостью сбивающей дыхание, он не выдерживает: — Ёбанный больной ублюдок! Я сказал, хватит! Я, чёрт возьми, убью тебя! — гневные тирады перебивает удивлённый стон. В нежную промежность грубо впились два пальца, чтобы изучить её массивными массажными ласками. Питер резким рефлексом сжимает ноги, демонстрируя Хоффману реакцию, что плохо, ведь желаемая реакция означает — это местечко у агента Страма весьма чувствительное. Чёрт! Чёрт возьми! Какого хуя я веду себя как девственница на выпускном?! Чёрт! — в ярости от пораженческого поведения мужчина трепещет, но не может бороться, когда сильные руки раздвинули его бедра в вульгарную ширину. От этой активной стимуляции нежной кожи промежности Страм неистовал, он яростно ерзал в попытке увернуться от воли пальцев, сталкивался с болью затёкших мышц, подавался вперёд, но чем яростнее сопротивлялся, тем более не щадил его Хоффман. Он добивался стонов поражения. Он видел, как загорелись его щеки, как на лбу страстно воскурялась испарина, ниспадая на спину аппетитным туманом. Страм сходил с ума это точно, и аккорд его безумия вырвался хриплым воем из горла. Каким стыдом он отозвался в этом заумном надменном ублюдке-федерале — Марк представил, и тем слабее держали его цепи благоразумия. — Твоя шлюшья задница получит, что хочет, Страм, — издевательским хрипом проронил детектив, отодвигаясь, он предвидел всплеск эмоций и не прогадал. — Я убью тебя, подонок, мать твою! — совсем уж в отчаянии разразился истерикой Питер, бездумно вырываясь из тесных петлей. — Освободи меня, трус! Покажи чего ты стоишь! Только освободи, и я набью тебе морду! Больной урод, блять! — Это твоё наказание, — ощутимо огладив бёдра ладонью, Марк навис над шеей пленника и прорычал в тонкую кожу. — А не поединок, — он добавил веса своим словам, проведенным поперёк ягодиц лезвием, глумливо громко разрезая ткань брюк откровенной линией. Страм уже не контролировал себя, задрожав крупной дрожью под массивным телом похитителя, явно доставляя ему этим удовольствие. По-настоящему страшно стало, когда он кожей почувствовал чужую. О, эти жуткие огромные ладони, в пальцы которой вмещаются его бёдра, чем он бессовестно пользуется, играясь с ними как с игрушкой. Он раздвигает его ноги шире, авторитетно указывая на позицию принимающей шлюхи и не щадя давит пахом на набухшее от ласк кольцо, заставляя мужчину судорожно уворачиваться, кидаясь вперёд. — Ах-ха! — болезненные стоны прятать всё труднее. Питер поверить не мог в происходящее, не мог поверить в свою беспомощность, в абсолютную беспомощность пред чужим самодурством и наглостью — он более не владелец своего тела, как в это можно поверить? — Нет, нет, нет, только не это! Не так! Убери, о Боже! Марку совсем подурнело от поведения подопытного. Идеальная жертва изнасилования, пожалуй, подобное поведение нужно прописывать в полицейских регламентах «Как бесповоротно заставить насильника себя поиметь». Может минуту, ну полминуты назад детектив ещё сомневался, то сейчас он отчётливо решил отработать спецагента до потери пульса, пока его ноги не отнимутся и его не вынесут отсюда на носилках. Хоффман слюнявит пальцы, сначала нежно, но со страстным нетерпением, массируя нежный розовый бугорок, заставляя Страма выразительно корчиться и кряхтеть от отвращения. — Да остановись же ты, — болезненно хрипит в ответ он, но руки детектива вновь грубеют под ритм высокомерно плюнутых мольб, отчего мужчину крупно передёрнуло. — Чёрт возьми, больно тебе в кайф трахать мужика пальцами, сволочь! — Просишься на рожон ты, Страм, — грубый шлепок по бедрам возвращает спецагента в чувство. — Ты и твой дерьмовый нрав, надменная сука, — детектив вновь обильно слюнявит пальцы, чтобы нежным кругом проникнуть внутрь, в горячее сучье нутро. Вперемешку с вульгарным чавкающим звуком предстоящего веселья Питер еле удерживает голос. Его жалобное мычание красноречивее любого крика, — ведь надменному ублюдку приятно, о, ещё как приятно. Его переполненные нервными окончаниями влажные стенки сфинктера жадно засасывали пальцы Хоффмана, теснее и теснее, буквально насаживаясь ни них, покрывая их своим похотливым соком. Страм мог сколько угодно кричать в бессилии, но его жадная задница вымаливала внимание горячей пульсацией, она оказалась столь мощной, что ощутимой дробью отбивала по фалангам ритмы, чуть ли не измалывая их в муку. Марк педантично проникает глубже нежным массажем, мышцы сами ведут его к правильному месту. Страм стыдливо молчит, ему отвратительно говорить во время этого унизительного процесса, ему нечего говорить, но чем глубже пальцы Хоффмана проникали внутрь, оглаживая нежные слизистые, тем тяжелее удавалось сдерживать голос. Его тело сошло с ума, реагировало не как следует, оно дрожит и хлюпает, оно буквально таяло в руках мучителя, каким бы омерзением это не отзывалось в сознании. — А-а… — Страм устал бороться, он напрягается в бессилии, колени подкосились, и он более не может стоять на ногах. Всё болит. Изнывает сухим жаром. Голова казалось, сейчас взорвётся. — А-а-ах! — В попытке сделать глубокий вздох, он неожиданно громко и неровно кричит. Марк нашёл в нём кнопку перевоплощения сурового спецагента в дырку для ебли. — Вот и голосок прорезался, — усмехнулся детектив. — Пошёл ты! — слёзно кричит мужчина, кусая губы. — Пошёл ты, ёбанный урод! Я убью тебя-я-а-а! — последнее слово протянулось гортанным пением от глумливых манипуляций Хоффмана. Пусть говорит, так он куда явственней услышит какие вульгарные звуки способно петь его горло. — О Боже! Боже! Чёрт возьми! Гори в аду-а-а…! — ещё раз. — А-аха! Да хватит! — и ещё раз. — Нха-а-а! Ублюдок! — Давай раскроем твой потенциал, — Марк поравнялся с мужчиной, распуская путы ослабевших рук. Он обходит спецагента спереди, снимает куртку и расстёгивает пару пуговиц на окровавленной рубашке. Питер совсем потерял понимание происходящего, внутри бёдер пылал огонь, обжигая внутренности. Он сейчас задохнётся, с концами задохнётся, но он не мог ничего сделать. Он вообще ничего не мог сделать и из-за этого силы только быстрее покидали его тело. — Не… А-а-аха! Нет! Мать твою! Горячий толстый член не зашёл и на половину, но Страму уже казалось, будто его полностью наполнили. Марк подхватил Питера под ноги, полностью контролируя проникновение и наблюдая красное и оскорбленное лицо суки-федерала. — А теперь кричи, Страм, — повелевает Хоффман. Ритмичные толчки детектива превращают Страма в жалкое подобие себя самого. Каждый раз как Марк скользил глубже и неровно задевал бугорок, спецагент вскрикивал, плотнее сжимая толстый ствол внутри. Он пытался бороться, сражаясь с отчаянным омерзением внутри себя, сдерживал протяжные крики, впиваясь зубами в губы, он пытался, и никто не смел, обвинить его в бездействии. Несмотря на жуткую головную боль и тошноту, на ослабевшие от недостатка крови руки и дрожащие колени он пытался сопротивляться. Пытался вытолкнуть мерзавца из себя усилием мышц, но не понимал какое удовольствие вакуум сфинктера и его потуги доставляли мучителю. Марк разбивал его надежды каждым неровным резким толчком, от его животной грубости Страм не мог даже сдерживать голос. Если бы только не треклятая физиология, обернувшаяся против него, если бы это тело не ослабело от истерики и гнусных манипуляций, быть может, он мог всё остановить, но очередное неровное и грубое движение превращает мышцы в липкую кашу. Он хватается за широкие плечи мучителя, чтобы оттолкнуть, но Хоффман нашел свой ритм. Импульсы его тела находили ответ в животной пульсации горячего нутра, доселе двигаясь медленно, отринул осторожность и проник грубее, ощутимее, вколачивая в ослабевшее тело надменного федерала сокровенное пристрастие. Не ровнее, но быстрее, теряя бдительность и хладнокровие от ощущения адского жара и влаги, пытавшего его орудие мести, он глубоко выдохнул, пытаясь справиться с неописуемыми чувствами внизу живота, но этот невыносимый ублюдок не давал перевести дух. Твёрдые линии зрелого лица смягчились в агонии, мощный подбородок, так опрятно выбритый, дёргался в стенании, — Страм стонал от его влияния; стонал под его дюжим мужественным телом, тем не менее не оставляя попыток спастись. Он выгибал спину, бил кулаками в плечи, но на каждое движение внутри себя опрокидывал голову и кричал. Досадно. Стыдливо. Но чертовски вульгарно, вот-вот признавая свое поражение. И пока член садиста-ублюдка был внутри него, навязывая помешательство каждым резким толчком, он не мог не кричать, сетуя на своё дьявольское тело. Грёбаный маньяк брал его, как хотел, имел над ним власть и не прекращал напоминать об этом, запрокидывая ноги на свои плечи. Марк так отвязно долбил его тело, отчего мужчине казалось, что видят в нём совсем не мужчину, а сосуд для наполнения своей больной фантазией. Бедра саднили от толстых пальцев, впившихся в нежную кожу подобно когтям, Страм уже не различает разнообразие своих чувств и хочет стошнить ими, лишь бы избавиться от звенящего головокружения. Ему совсем дурно, будто не хватало воздуха, он вот-вот задохнётся. Маска, — как резкая вспышка надежды промелькнула в голове Питера мысль. Он впивается пальцами в свиную кожу и резко оттягивает назад. Агент увидел очертания мощного подбородка, прежде чем мучитель кидается к его шее, спрятав губы в укусе тонкой кожи. Этот подбородок вселил в Страма желание продолжать бороться, он напрягается с новой силой, вырываясь из цепких рук детектива, и очевидно злит этим последнего, ведь укусы ощущались куда больнее, обжигаясь мужским дыханием. Страм стоически терпит до той поры, пока мучитель не оттянул нежнейшую кожу его соска, зарываясь в него зубами. Тут-то Питер не выдерживает и под громкий крик его тело подвергается, куда худшему истязанию. Вбиваясь внутрь энергичнее и без жалости, Хоффман припал губами к нежным бусинам, оттягивая и кусая чувствительную кожу грудей. Его жадные укусы вспышками отбивались в паху приступом возбуждения, они изливались чувственными соками вдоль живота и напоминали агенту о безысходности. — Прекрати! — Питер не контролировал свой голос и уже откровенно ревел. К черту стыд и гордость, ему дурно, голова кружится как безумный волчок и в глазах темнеет, он хочет только поскорее с этим покончить. — Заткнись. Хоффман заливает его нутро горячей спермой, но не прекращает двигаться и Страм истерично бьётся дрожью, кажется, он потерял голос, ведь громко хрипел, судорожно вбирая воздух. Внезапно он остро почувствовал всё — симметричное утолщение ствола, покрытого пухлыми венами, чувствовал каждую жилку, каждую неровность. Шероховатости рук мучителя, его обжигающий жар на бёдрах. Он чувствовал все движения языка на своих сосках, как жадно мерзавец сосёт их тонкую кожу, подбирая остальную зубами. Он почувствовал томную влагу мощной груди, о какую терся напряженным членом, и как с каждым яростным толчком его головка утопала в драпировке кровавой рубашки. Всё это, - то, что Страм ранее не замечал из-за омерзения, шокирующим молотом раздавило его, отправив в омут агонии. Ему так хорошо, так хорошо, он сейчас сойдёт с ума как ему хорошо, ему давно не было так хорошо. Его тело, спустя долгие года стресса и напряжения, послав к черту своего владельца, утонуло в экстазе. Страм сам в этом виноват, только не об этом он сейчас думал. Похититель уничтожает его нервные окончания, уничтожает его сущность. Он сейчас растает. Расплавится на его мощных руках, оставаясь на этом жадном языке терзающим его грудь солёным послевкусием. Ему так хорошо. Ему так нравится быть заполненным, чувствовать стекающую по бедрам горячую сперму, он сейчас умрёт от этого. Умрёт, он сейчас умрёт. — Сейчас задохнёшься, — увидев неадекватную реакцию, Марк торопливо выкрутил несколько болтов на стеклянной ловушке. С глухим стуком, железные балки слегка приоткрылись, и мокрое лицо агента обдувается холодным воздухом. Получив желаемый кислород, Страм резко выгнулся, изливаясь обильным семенем на живот мучителя. Он не прекратил истекать предстательным соком, даже когда Хоффман завершил серию толчков грубым вколачиванием и только повторно кончил, захлебываясь криками от невыносимого обжигающего наполнения. Мучителю это определенно понравилось, только вот Страм пришел в себя. Из-за недостатка воздуха он поехал крышей, но сейчас всё вновь вернулось на круги своя и он ненавидит происходящее. Его мучения длились недолго. Марк отпускает ноги, обессиленные, они не помогают Страму устоять на земле и дрожью волочатся за мучеником. Он отходит в сторону и задумчиво осматривает цистерны воды на потолке. Страму нечего сказать. Он и говорить не может, кажется, охрип. — Я передумал, — задумчиво ворчит мужчина, потирая отекшие плечи. Фраза уже звучала этим вечером и не предвещала ничего хорошего. На удивление, она предшествовала внезапному благоразумию незнакомца. Он не стал мучить Питера, не продолжил свои пытки, а только надел куртку и осматривал плоды своих садистских трудов, агент не видел его лица, но клялся, как чувствовал исходящее от него самодовольство. Вдалеке послышался гул полицейской сирены, мужчина чертыхается, коря себя за излишнюю неосторожность, и выбегает из помещения. Страм удручённо вздыхает. Брюки с новым дизайнерским решением в виде изорванной дыры придётся сжечь.