Я знал что это ты!

Не стоит, и говорить с какими неразборчивыми чувствами Страм встретил помощь и поехал в больницу. Он не получил существенного физического урона, но на душе погано как после алкогольной комы. Мерзко, он бы сказал. Мерзко как в заднице. Лёжа на больничной койке, желая свалить, он думал, как было бы сейчас здорово напиться до беспамятства. Вероятно, он воплотит эту идею в жизнь, как только его отпустят. При выходе из больницы Страм вновь думал о работе — его интересовало, какой красочный бред он напишет в отчёте, лишь бы не касаться правды. Спецагента идущего на премию изнасиловал какой-то жуткий маньяк из личного арсенала приспешников Пилы, изнасиловал и ушёл как последняя козлина, даже в щёчку не поцеловал. Он старался об этом не думать, но бывало в голове яркими вспышками стыда, возникали воспоминания и он мучительно воет. Он всё думал, как глупо поступил, что мог бы постараться лучше, вырываться усерднее, мог бы сразу втащить ублюдку, но здравая позиция спешила оправдать случившееся состоянием его тела и отсутствием контроля на ситуацией. Он мог простить себе это, мог понять, почему не защитил себя, но за те мысли, за то минутное состояние бурлящего экстаза он себя простить не мог. Плевать на кислородное голодание, плевать на неадекватную реакцию мозга, Страм не хотел верить и знать, что он может быть таким. Он никогда в жизни, даже при самой отвязной мастурбации или ночи в подростковом колледже, не вёл себя так. Не хотел наслаждаться своей использованность. Не хотел визжать как мартовская кошка. Чёрт побери, всё-таки он уважаемый сотрудник органов правопорядка! От омерзения Питер ломает сигарету в пальцах и чертыхается, эти мысли мучительны, их обилие жужжит в голове подобно рою надоедливых голодных мух. Его радует, что он остался жив, все неоконченные дела продолжат наполнять его существование смыслом — это сейчас главное. Он старается думать только лишь об этом, но выходит скверно. Время ещё детское, но он уверенно шагает в магазин за пойлом. Дома он напивается до беспамятства, просматривая серии какого-то глупого романтического сериала, оставшийся глупым до самого финала, но на последних миллилитрах джина показавшийся очень даже увлекательным. Страм проникся болью воображаемой героини, почувствовал её стыд и омерзение из-за богатого мужлана, ведь она пережила всё то, что пережил он. Питер заплакал, разговаривая с телевизором охрипшим голосом: — Вот так Дженет, живёшь спокойно своей жизнью, никого не трогаешь, работаешь, да, — последние капли спиртного обжигают язык, и агент досадно стучит бокалом по столику, наливая ещё. — Ты ведь сам выбираешь, как жить! Никто не вправе осуждать тебя за твои ошибки, мы все их делаем! В конце концов, это лишь твоя жизнь, какого хрена кто-то решает тебя перевоспитывать?! — он утирает мокрый нос и откидывается на диване. — А потом тебя насилует мерзкий мужлан! Я так тебя понимаю, Дженет! Все эти богатые уебки, чтоб их…! Он выпивает ещё и продолжает реветь, неосторожно размахивая бокалом: — Вон сколько денег заработал этот старый урод, а мне что? Я ведь пахаю не за спасибо, я тоже хочу комфортно жить и что теперь? Я живу неправильно?! Только потому, что это кому-то не понравилось?! — Страм злостно взмахнул рукой, стакан летит в стену, разбиваясь влажным звоном. — Кусок дерьма! Изнасиловал меня! Меня! За то, что я много работал! Изнасиловал! Маньяк долбанный! До концовки ему не позволила дотерпеть жуткая усталость, проявившая себя бурным эмоциональным всплеском его ночной истерики. Он уснул и не видел снов, хотя при пробуждении ему казалось будто эти треклятые большие руки трогали безнаказанно где хотели всю долбанную ночь, а он ни черта не мог сделать. Страм бежит в туалет и тошнит, он ещё с прошлого вечера хотел хорошенько проблеваться. Стало легче морально, будто он очистил себя от всей этой мерзости, скопившейся внутри живота горько-кислыми пятнами. Он устало облокачивается о сидушку, отплевываясь с мыслями о ненависти ко всему сущему. В первый раз за долгое-долгое время он не желал идти на работу. Это удивило его, напрягло не на шутку, ведь у него была только работа, если прошедший конфуз лишит его радости труда, он потеряет смысл жизни. Этого Страм хотел в последнюю очередь. Похлопав себя по лицу, он отходит на кухню — наконец-то у него есть время нормально позавтракать. Сегодня никаких сэндвичей с тунцом — пора хоть что-то менять в своей жизни, раз уж этот старый козёл так этого хочет, обжигаясь адским пламенем в преисподней. Душ, зарядка, перевязка бинтов, что-то во всём этом было не так и вот он понимает, ступив за порог квартиры: — Спина прошла, — Страм не видел, но чувствовал, спину ему этот урод изрезал без жалости, шрамы определенно останутся, но не это его озаботило. В плечах внезапно так полегчало, словно он снял с себя тяжёлый портфель. Он потягивается, снова и снова, не могши поверить в необычайную лёгкость спинных мышц и внезапно останавливается, чтобы врезать кулаком по стене: — Не ищи плюсы в произошедшем, чёрт побери!

***

В отделе на него поглядывали с сочувствием и каким-то наигранным понимаем, будто всё знали и нетерпеливо выражали своё глубочайшее сожаление. Разумеется, все они думали что он выжил после ловушки — так-то оно так, но ловушка-то оказалась куда экзотичнее всего того дерьма, с каким они работали. Посредственная для криминального мира, но необычная для дела пилы. К тому же ни один сотрудник ФБР не окажется изнасилованным в посредственном случае, какой они обычно решали на гражданке, это полный абсурд, никому это не надо. Страм думал об этом и преисполнился ненавистью, он и раньше не любил ловить на себе взгляды, но сейчас они колкими параноидальными иглами впивались в кожу и мурашками заставляли прятаться ото всех. Он поспешил к себе в кабинет, не внимания окликам — если это так важно, они зайдут сами, он не собирается ни к кому подходить. Не сегодня. В кабинете заметно полегчало. Страм зашторивает окна, включает радио и на фоне глупой болтовни сверлит взглядом новообразования на столе. Новые папки с делом, новыми фотографиями, новыми подробностями, с этими дурацкими заклёпками красного цвета и запаха архива, — вот бы их сжечь. Сейчас он ничего не хочет знать. Никого не хочет видеть. Всё, чего он хочет так это окончания этого поганого состояния, чтобы прошло достаточно времени для облегчения его души. Нужно перетерпеть, потом будет лучше. — Страм, вот ты где, — в кабинет бесцеремонно врывается коллега. — Тебя искал Хоффман. Ты ещё здесь побудешь или мне его найти? — Зачем я ему понадобился? — хмурится агент. — Так он теперь главный в этом деле, — девушка буднично облокачивается о ставни двери. — Думаю, Эриксон наказал ему советоваться с тобой, но, зная этого громилу, он заберёт у тебя все бумаги и пойдет решать всё сам, — она усмехается. — Вы с ним в этом даже похожи. Ты ведь ему не уступишь. — Да пусть подавится, — плюётся Питер. Разумеется, никакие бумаги он отдавать не собирался. — Радует, что ты всё тот же. Я скажу ему зайти к тебе, — улыбается коллега и пропадает в дверях. Чёрт с ним. Типичный бухарик-детектив из нуарных фильмов прошлого века, путался под ногами с самого начала и всё выведывал своим длинным носом, не желая отдавать бразды царствования другому. Ему не хватало только роковой красотки рядом, из-за которой он бы впутался в очередную дерьмовую историю, настолько он был клишировано социопатичен. Они и вправду очень похожи и нравом и амбициями, даже поведением, вероятно, поэтому они не подружились с самого начала. Страму-то всё равно, он никогда не отличался высокими социальными навыками и плевал на это всю жизнь — люди сами шли к нему и выпрашивали внимание, но очевидно Хоффману его присутствие рядом не нравилось. Это его натужное лицо, какое он вечно носил среди других, красочно кривилось при виде Питера и будто напрашивалось на оскорбление. Для Питера вообще много кто напрашивался на оскорбление и не сказать, будто он усиленно старался себя сдерживать. Его импульсивная, местами параноидальная, реакция сменила не один десяток напарников, одна только Перез сохраняла баланс их отношений своим чрезмерным спокойствием и поэтому одна только Перез вытерпела целых пять лет службы, а потому знала о пристрастии спецагента к романтическим сериалам по кабельному — ведь заслужила доверие. Через месяц другой она узнает, какую особенную любовь Страм питает к восточному колориту царственных интриг. Чёрт возьми, как же он любил романтические сериалы. Возможно, именно эта любовь и превратила его в нелюдимого апатичного невротика, ведь он жутко боялся, что об этом кто-то узнает и никогда не подавал виду о заинтересованности подобного рода вещами, связанными с романтикой. На выходных он закупался печеньем с кремовой прослойкой и не выходил из дома, часами не отлипая от экрана телевизора — больше всего он любил предугадывать сюжетные линии и мотивацию героев. Как раз в один такой выходной Перез о сокровенной тайне агента узнала, отнеслась с воодушевлением, обещала навязаться в следующий раз. Как она там интересно? Из-за своей собственной травмы он не успел её навестить. Пожалуй, он теперь знает, чем займётся после работы. Это ему только на руку, может если он всецело посвятит себя уходу за напарницей, то противные мысли его не достанут. Большую часть времени. Когда все это закончится, он не поскупится на её любимое дорогущее шампанское вкуса болотной воды. Размышления прервал стук в дверь, Питер откликается, спешно заходя за рабочий стол. Он увидел мощные плечи того о ком думал минутой ранее и словив неприятное дежавю, очень скоро встретился с нарушителем спокойствия взглядом. Марк определенно выглядел нетипично, чересчур психопатично даже по своим меркам. Питер настороженно отошёл к шкафу от этого сурового взгляда. — Я пришёл за делом. — Вот так просто? А по чьему это приказу? — Эриксона. — В таком случае я хочу лично от него это услышать, — хрипота добавляла его словам веса, но Марк его дьявольской антипатии не поддавался. Он вообще выглядел странно, позволял себе задерживать на агенте взгляд дольше положенного, будто пропускал слова мимо ушей и думал о чем-то увлекательном, разглядывая драпировку чужой рубашки. Какой-то он удивительно несобранный сегодня, Страм его впервые таким видит. Один только взгляд проходится мурашками по спине. Однако когда дело касается понтов, Хоффман оказывается необычайно красноречивым, при этом, не выстраивая предложения больше, чем из шести слов. Предпочитал словам действия, как сейчас, категорично подошёл к столу и хлопнул тяжёлой ладонью по папкам, вызывая в агенте приступ острого несогласия. Питер непреклонно накрыл чужую руку своей и брызнул в детектива угрозой, на его лице так и читалось: «Я сейчас тебе пальцы сломаю, если не отойдешь», но на удивление Питера, Хоффман отреагировал благосклонно, прозрачной, еле заметной усмешкой. Он вылизнул из-под руки агента и вновь уложил её сверху, превращая угрозы в ребячество. — Что это ещё значит? — совсем похолодел в тоне агент. Марк не воспринимал его всерьёз. Это как? Неужели внезапные почести и возвращение полного контроля над делом так одурманили голову, что он забыл о всяком приличии в отношении к человеку старше и опытнее себя? Страм с таким отношением не согласен. — То и значит, — парирует детектив ядовито. — Тебя отстранили от дела, так что не суйся мне под ноги. Дай продолжить работу. — Да чтоб я позволил сопляку мною командовать, — злится мужчина. Он скинул папки на пол и красноречиво хлопнул ладонями о древесную длань стола, принимая условия игры, но Марк выгибает брови и отстраняется, выжигая на лице агента дыру. Нет, в его отношении точно что-то изменилось. Он не был таким самодовольным говнюком днями ранее, какого черта он сейчас из себя корчит? И Питера внезапно прошиб холодный пот. Он внимательно осмотрел Хоффмана и те мысли, какие всё ютились неподалёку вспышками дежавю, обрастали теперь явными воспоминаниями. Подбородок, руки, телосложение детектива. Страму показалось это неприятно знакомым — ширина плеч, осанка, крупная челюсть — нет, это не может быть он, мало ли, сколько мужчин в городе подобных габаритов, но если вдруг? Агент всегда вторил, что приспешник Пилы человек из отдела, ведь их шайка обладала дюжиной конфиденциальной информации, к тому же этот засранец вышел из той кровавой заварушки абсолютно нетронутым. Это не может быть простым совпадением. Не для Питера. Страм наклонился над столом, резко поравнявшись с детективом, но тот вновь вальяжно отстраняется. Что с ним такое, чёрт возьми? Или это типичное параноидальное мышление агента видит то, чего нет? Едва ли, Питер всегда прав. Он одним изящным движением оказывается на противоположной стороне стола, вновь урезая между ними расстояние. Наконец эта непринужденная маска самодовольного говнюка треснула и теперь Марк отстраняется нервозным шагом. — Что такое, а? Выглядишь напряженно, — сощурился Страм. — Испугался чего-то? — Ты ведёшь себя как псих, чего ещё ты от меня ожидаешь? Страм глумливо прыснул, урезая их расстояние до интимных сантиметров. Его интересовали руки. Долбанные руки больного садиста, каждую шероховатость которых он запомнил и видел в кошмарных снах. Возможно, он смог бы повторить их отпечаток, настолько он их запомнил. Ему нужны подтверждения своих опасений, нужны доказательства, не для других, для себя, чтобы вновь уверить эго в исключительной непогрешимости его дедукции. Страм не силён во флирте, но и Хоффман не выглядел как бывалый жиголо. Ему бы только не выдать своих подозрений. — Мне интересно. Чем вы занимаете себя в ночное время, детектив? Любите устраивать садистские сессии над подчинёнными или с теми, кто лично вам не угодил? — елейно захрипел Страм; не ослабляя хватки, он откинулся назад на стол, демонстрируя позой двусмысленность своего вопроса. Он и так знал, чем занимается этот мерзавец. — Какого чёрта, — неловко смеётся мужчина в ответ. Питер подхватывает его смех прозрачной полуулыбкой, поднимая выжидающе брови. Но даже не ожидал как резко взгляд детектива помутнеет, как быстро он отреагирует на эту импровизированную провокацию. Марк властно припечатал надменного коллегу, к длани дерева, угрожающе возвышаясь: — К чему эти игры, агент Страм? Питер такой реакции не ожидал. Тот даже не пытался прятаться, вёл себя неосторожно, слишком неосторожно для того кто хранит столь вопиющие секреты. Так не ведёт себя невиновный человек, но пока слишком рано делать выводы к каким он приходить совсем не хотел. Мужчина пытается скрестить ноги, но вновь оказывается в знакомой ситуации, ведь детектив прильнул ближе, не давая спрятать сокровенное. Страм вновь почувствовал свою уязвимость. Хоффман не идиот, он далеко не идиот и это бесит. — А что, чтения нотаций не будет? Я ожидал другой реакции от человека с таким послужным списком, — с ноткой паники в голосе тараторит мужчина, не прекращая играть в неведение. — Отношения между коллегами недопустимы и аморальны, да, — Марк грубее давит на грудь агента, вырывая болезненное шипение. — Однако теперь, ты мне не коллега. Тебе я могу посвятить всё своё одинокое ночное время. Или могу посвятить его сейчас. Как только ты пожелаешь, если конечно тебе нравится, когда тебя берут силой. В таком случае, — он резко придвинул к себе Питера, совсем уж откровенно расставляя ему ноги. Тот аж поперхнулся. Плохо дело. — В таком случае я тот, кто тебе нужен. Чёрт возьми. Это был он. Голос, манера, ощущение рук — второго такого садиста-ублюдка в городе не сыскать. Точно эти руки, Страм ни с какими другими руками не перепутает, эта его черта грубо мять бёдра, словно флисовую игрушку, незабываема. Страм не может объяснить, но тело не обманывает, обливаясь холодным потом и резким приливом возбуждения — это был Хоффман. Этот гребаный ублюдок! — Узнали меня, Страм? — маниакально улыбнулся он. На отчаянную попытку вывернуться из-под детектива, Питер получил резкий удар под дых и заламывание рук. Вот уж точно самый везучий человек на свете — его изнасилуют второй раз в полицейском участке и он снова виноват в своём положении. — Долбанный урод! Я так и знал что это ты! — злостно зарычал он. — Неужели? — глумливо усмехается Марк, прижимаясь теснее. — Тогда к чему этот неуместный спектакль? Тебе не нужно просить дважды. Сделаем всё грязно. Как ты любишь. Этот грёбанный бугор будто стал ещё больше с прошлого раза. От его навязчивого присутствия сзади, с таким усердием намекающим на желаемое, у Страма закружилась голова. — Сначала я убью тебя, — хрипит он гневно. — А потом выведу на чистую воду, рассказав, чем ты занимаешься в свободное время, мать твою. Твой долбанный труп вечность проведёт за решеткой! — И что ты скажешь? Как ты блаженно трахался со мной на месте преступления, вместо того чтобы спасать похищенных людей? — Заткнись! — шипит агент, вырываясь. — У тебя нет доказательств, Страм. Не того что я Пила. Признайся, что злишься как тебя отымел младший коллега, да ещё и забрал твоё дело. Ты ведь сейчас на задворках, чемпион, — под ним, под его массивными мышцами, тело с катушек слетело, Страм не разобрал и половины своих ощущений, но это явно было что-то дьявольское. Вот он вновь почувствовал это — резкую слабость и головокружение, неспособность как-либо противостоять такого рода вмешательству; уязвленность. Такую сокровенную, глубокую уязвленность, какую никто и никогда не должен был видеть. Никто не должен узнать, в особенности этот мерзавец, — как и его слабость к романтическим сериалам, ненависть к рыбным сэндвичам, досаду от больной спины, любовь к сладкому и резкий наплыв вожделенного страха от сексуального контакта, превращающий его в беспомощного инвалида — всё это сокровенная уязвленность, которую он никогда и никому не показывал. Инфантильные слабости. Даже Линдси знала меньше и это, чёрт возьми, гневило агента до белого каления. Ненависть к Хоффману становилась такой интимной и непростительной, буквально застилала глаза звенящей пеленой. — Тебе нравится это, не так ли, сукин сын? — рычит агент сквозь зубы. — Наблюдать страдания людей? Ты поэтому пошёл по стопам Пилы? Чтобы утолить свои садистские позывы? — Снова твои безосновательные обвинения. Какой же из меня Пила? Водится грешок насиловать начальников, но я не настолько жесток как ты думаешь, — глумливый тон перебила усмешка. — Однако для тебя могу побыть приспешником Пилы и позабыть о всякой жалости, — Марк дерзко переворачивает агента на спину, вцепившись в его запястья. Питер ерзал неохотно, потому детективу виделось желание продолжения. — Тебя возбуждает властная жестокость над собой, Страм? Рубашка вновь неаккуратно рвётся, пуговицы назойливым звоном отскакивают от стола и раздражают страдальца. На обозрение Хоффмана налились кровью искусанные груди, с лиловым пестрением следов недавнего сладострастного голода. — М-м. Они не зажили, — самодовольно ухмыляется мужчина. Он аккуратно проводит языком по набухшим соскам, взывая к крупному трепету агента; тот старался не трепыхаться лишний раз, боль от этих ласк являлась очень даже неприятной. Могло показаться, будто ублюдок-детектив смирил его, — возможно, это действительно было так. Страм не хотел кричать, привлекая внимание, вот уж точно не самое приятное занятие, чтобы демонстрировать на обозрение всему отделу, — это слишком личное. Не для чужих глаз. Он сам разберётся. — На этот раз я оказался предусмотрительнее, — звенящий голос детектива возвращает в чувство, но смотреть на него, прямо в эти жуткие небесно-холодные глаза, когда собственные ноги обвивают его талию, не хотелось. Бляшка ремня поддаётся острию полицейского ножа, и брюки грубо опускаются к коленям, Страм почувствовав отчётливый мужественный жар, отворачивается. От навязчивых ласк он уклоняется, чтобы совсем спрятать лицо от своего коллеги, но тот резко подвигает его ближе, упираясь скользким, раскалённым стволом в бёдра. — Пошёл ты, долбанный детектив ублюдок, — ядовито плюёт агент и изящно выгибается, почувствовав как безжалостно его наполнили чужим авторитетом. В горле вновь пересохло, и дыхание сбилось в отчаянные мольбы. Питер вцепился в плечи мерзавца, скрывая крики в сомкнутых губах, и гневно хмурится. Хоффман только улыбается: — Этот раз тебе понравится так же явственно, как и прошлый, надменная тварь. Честно признаться, то и правда был лучший трах за последние годы. Такого грёбанного удовольствия Страм не испытывал со времен первого курса колледжа, когда лишался девственности на обкуренной гангбанг вечеринке — правда, что его прошлое святым не назовёшь, но это же не делает из него извращенца, в тайне желающего изнасилования. Крепким, мускулистым самцом с ударной челюстью и сильными руками, какой хорошенько о нём позаботится без лишних наставлений — вот дерьмо, он ведь сам никогда на такое не пойдет. Он хотел только играть в изнасилование, с какой-нибудь симпатичной женщиной, чтобы она наступила ему на горло и пугала электрическим зарядом, но не ожидал как не правильно поймёт его сокровенные мысли сама судьба. Разумеется, Страм эти мысли и близко к голове не подпустит, они гниют в животе изворотливой похотью и высасывают всю влагу из горла, но никогда не поднимаются наверх. Столь гнусным мыслям в этой светлой голове не место, но тем хуже для него, ведь они превращают член в пульсирующий камень от каждого тесного трения бедер о пах коллеги. Честно признаться, Страм даже рад, что его насильником оказался Хоффман, как бы безумно это не звучало. Это делает их связь не такой грязной, менее оскорбительной. Хоффман ведь ему не навредит, он хотел от него только удовольствия. Он так нежен в своей грубости, ну просто идеал для извращенца. Какой из него насильник? Он желал поиметь своего начальника и нашел повод сделать это безболезненно для своей гордости. И честно, иначе бы у него не получилось, даже если бы Страм хотел — он бы не согласился, даже если бы очень хотел. И дело не в коллеге, он уже давно не соглашался, не замечал очевидных намеков специально или же нервно убегал от вопроса, верно из-за тех же романтических сериалов, ярким контрастом так бесцеремонно изменивших его характер. Может он просто ждал сказочной любви по заветам мексиканского сценария, а секс воспринимал как грязь и порок? Он и сам бы хотел знать. Когда дело касается его личных заскоков, он удивительно нелогичен. Марк совершает первый толчок, и Страм трепыхается, сваливая канцелярию на пол. Тот уже знал куда давить, знал, как ему стоит двигаться, чтобы этот импульсивный извращенец сошёл с ума и корил себя за свою не контролируемую распущенность. И ещё раз, ещё и ещё, пока грубость глухим шлепком не отбивается о его пульс, набирая скорость. Этот грёбанный пучок нервов брызжет ярким мерцанием экстаза каждый раз, как Хоффман смелеет и настойчиво терзает его фасции — сдержать крики труднее, по телу проносится обжигающе холодный пот, Страм буквально чувствует как исходится паром. Он накрывает ладонями подбородок и неразборчиво мычит, и чем громче и жалостливее он мычал, тем очевиднее проявлял свой садизм детектив, убирая чужие руки с лица и зарываясь пальцами во влажный рот агента. Покрываясь мокрым жаром, он смирял вспышки огня в животе, чтобы совсем не расходиться, но это податливое, красное лицо коллеги снова помутило разум. Он укусил Питера за шею, приказывая не прятать стоны, но страдалец только отворачивается, болезненно впившись зубами в чужие пальцы. Детектив зарылся глубже, шире раскрывая рот, Страм дышал захлебываясь, неровным истерическим ритмом, будто вновь боялся задохнуться. Терзая шею, короткими укусами помечая агента как собственность, а может из-за вспыхнувшего экстаза, ведь укусы ложились неровно, вразнобой, расцветая алыми узорами на подбородке, челюсти и ключицах — в Хоффмане вспыхивала похотливая кровожадность. Каждый раз как он слизывал кровь с ароматной кожи, агент не выдерживал и трепетно хрипел. Марк не мог остановить эти посредственные ласки, Страм так изумительно пах. В частности для холостяка. Холостяки пахнут запустением, а его переплетения клеток пропитались запахом резкого мужского одеколона, свежестью кондиционера для белья и одиночества. Именно на нём, одиночество расцветало особенно сладко, как цветочный нектар для пчелы, вязким, томным хрипом, сейчас пробивающимся через горло. Всё это неразумное действие и так здорово вдарило по голове, но когда они оба стали замечать незабвенное удовольствие от процесса, то и вовсе с цепи сорвались. Страм взревел, в конец, расправившись с предметами на столе, ерзал и трепыхался под телом детектива, не зная, куда излить этот невыносимый звон удовольствия в своих мышцах. Марк напутственно облизал расстояние шеи, поцеловав обритый мощный подбородок, доведя начальника до сорвавшегося горлового стона и семяизвержения. Хоффман не закончил, а потому агент подвергается пытке, — без того чувствительное тело вновь терзается толчками. — Т-твою мать! — истерично блеет он, скрипя зубами — С-стой! — только когда агент вновь кончил, брызгая предстательным соком, Хоффман заполнил его под завязку, обилием ничуть не уступая прошлому разу. От этого ощущения голова пошла кругом. Детектив аккуратно лег на партнёра и тихо глушил неровное дыхание. Когда Страм дал знать что не поехал кукухой, он невыразительно спросил: — Всё ещё думаешь, что я Пила? — Думаю, — рычит Страм в ответ. — А ещё я думаю, что ты насильник долбанный и как ты за это ответишь. Я теперь знаю, кто ты, чёрт возьми, одной тюрьмой не отделаешься. — Замечательно. Хрен с тобой, параноик, — совсем устало вздыхает Хоффман. Страм чувствовал чем-то недобрым, что эти больные отношения не закончатся. В любом случае, смотреть романтические сериалы и ненавидеть рыбные бутерброды можно и параллельно трахаясь со своим подонком-коллегой.