Луна сегодня так прекрасна

****** Чоноп не должен этого делать, но удержаться никак не может. «Я не хочу тебя потерять.» — пишет некто записанный под именем «Хён» в телефоне Шрамированного и это бесит. Мун читает дальше. «Не потеряешь.» Чоноп сдерживает злость которая начинает закипать в нем, сам виноват, не надо было рыться в чужом телефоне. Ендже ушел в ванную, оставил телефон на ковре у камина, а Мун не смог удержаться. «Мы с тобой так мало говорим в последнее время, я боюсь, мы отдалимся, ты отдалишься» — пишет этот уже ненавистный Чонопу «Хён». «Ты же знаешь, что я работаю, у меня просто не хватает времени, прости.» «Да, кладбище, точно, как я мог забыть. Мне это не нравится. Неужели тебе не страшно?» «Бояться нужно не мертвых, а живых, Хён» «Цитаты умных людей не сделают из тебя умного, мелкий засранец!» — Кого это он называет засранцем?! — невольно вырывается у Чонопа, испугавшись он прикрывает рот и смотрит на дверь в ванную. «Зато, будет о чем с ними поговорить» — пишет Ендже, и судя по времени, ответ приходит не сразу. «Я думал, ты бросил эту свою затею» «Я не бросил, просто нашел способ лучше, Хён» «Ты все еще ничего не ешь?» — вопрос Хена заставил Муна нахмурится. «Ем» — короткий ответ, но Чоноп почему-то не верит. «Ты не боишься смерти?» — кажется ответ на этот вопрос начал волновать и Чонопа. «Я ее не боюсь. Я ее жду…» Чоноп выронил телефон в тот момент, когда в комнату вошел Ендже. — Что делаешь? — Шрамированный сушил свои волосы и не заметил, как его мобильный вернули на место. — Ничего особенного. — отвечает Мун. Чоноп следит за передвижением Ендже по комнате и замечает: выпирающие кости, худобу и невольно сжимает кулаки. Он вспоминает как Ендже набирал полный поднос еды в столовой, но также вспомнил, что он никогда ее не ел, потому что, каждый раз она оказывалась на нем. За работой на кладбище он пил только воду, а когда его не доставали в универе, он откусывал от одного единственного яблока на столе, а затем уходил. Если подумать, Чоноп никогда не видел, чтобы Ендже что-то ел. — Я обычно так не делаю. — говорит Ендже. — Как? — не понимает Мун. Он пытается оторвать взгляд от тонких рук, ног, не хочет смотреть на ребра, потому что может, кажется, сосчитать их все. — Не остаюсь на ночь. — поясняет Ендже и садится на ковер у камина. Огонь ослабел, но в комнате достаточно тепло, чтобы ходить в одной футболке. — Все когда-то бывает впервые. — Что с тобой? Что-то не так? — видимо, Шрамированный замечает настроение Чонопа. Мун хотел бы не думать об этом, но процесс пошел и остановить его никак нельзя, по крайней мере, пока он не получит все ответы. Войти в глубокую задумчивость получается на автомате. Как это не ест? Он старается отгонять ненужные мысли, но вот они доказательства: у Ендже тонкие руки, ноги, талия, болезненный вид, который он так умело прятал под маской безразличия. Он работает до изнеможения на кладбище ночью и тащится на учебу утром, затем сидит в библиотеке и снова идет на кладбище. Когда он спит? Он спит на парах, всего пару часов до обеденного перерыва, получает порцию унижения вместо еды, и так по кругу, изо дня в день. Копаясь в мыслях, он не замечает, как Ендже приближается, как садится напротив, как оказывается совсем близко. — Чем ты питаешься? — тихо спрашивает Чоноп. — Что? — Ты слишком худой. Ты правда ничего не ешь? Ендже смотрит в ответ. Его взгляд вдруг изменился. Стал тяжелым, требовательным, даже ненавидящим. Шрамированный долго всматривался, искал причину таких перемен и бросив взгляд на телефон на коврике у камина, кажется все понимает. — Капаться в чужих вещах, низко даже для тебя. — усмехается Ю. — Ответь мне. Чонопа начинает придавливать открывающейся реальностью. — Не ем. Доволен? — раздражается Ендже, отходит от Муна и накидывает на себя толстовку, чтобы Мун перестал наконец дырявить его взглядом. — Почему? Ожидаемый вопрос. И единственный вопрос на который так отчаянно хочется знать ответ. Но Ендже не торопится. Он берется снова сушить волосы, закидывает мокрое полотенце в машинку в ванной, бросает дров в камин, убирает свой телефон подальше от Муна и ложится на половину кровати. А Чоноп ждет. Он неотрывно следит за действиями Шрамированного и понимает, насколько был слеп. Насколько сильно тонул в своих чувствах, что не замечал того, что так сильно теперь бросается в глаза. — Тебя не касается. Ложись спать. Чоноп не может лечь спать. Не сейчас, когда завеса в жизнь Шрамированного чуть приоткрылась. Не сейчас, когда так хочется узнать больше. — Ты когда-нибудь думал о смерти? — спрашивает Чоноп. Ендже прикрывает глаза и тяжело выдыхает, всем видом показывая, что не хочет продолжать разговор. Ендже не хочет говорить, но Чоноп всей душой чувствует, что не должен прекращать спрашивать, не сейчас. Не должен позволить ему закрыться и отдалиться. Мун не понимает, что с ним происходит в этот момент, но его затапливает такое тяжелое ощущение в груди, что он не может точно сказать, что это. — И все-таки люди странные существа, — после долгого молчания начинает Шрамированный. — Все мы когда-нибудь да думаем о смерти. Люди не понимают ее, не хотят принимать, думают, что она приносит только боль и страдания. — Шрамированный еле заметно усмехается своим словам и смотрит на Чонопа так, будто знает, что он все равно его не поймет. — Но не ты. — продолжает очевидное Чоноп. Снова усмешка. — Боль и страдания люди сами друг другу причиняют, смерть тут не причем. Смерть — это всегда боль, всегда страдания, печаль, утрата, скорбь. Чоноп всегда держался этой позиции, он не рассматривал ее как нечто, что приносит покой и лишает всех мук. — Тогда почему ты так написал? Если судить по тому, что написал Шрамированный в ответ, сопоставить события происходящие в его жизни, то можно смело предположить, что Ендже желает свести счеты с жизнью. Тогда и не желание принимать пищу понятно. Ендже вновь тяжело вздыхает. — Она заставляет меня любить жизнь. Чоноп действительно думал, что готов к ответу. Даже начал готовить речь, типа: «Ты не один», «Я всегда буду с тобой», «Я защищу тебя от всех и буду любить…» и все в этом духе, но просчитался. Он забыл, что Шрамированный не лезет ни в одни установленные им рамки. Он чертит свои. — Я хочу понять. — продолжает Шрамированный. — Люди говорят, что только перед лицом смерти, начинаешь по-настоящему ценить жизнь. — Очередная поговорка? — на уровне шепота. Иначе никак не может. В комнате настолько тихо, что любой звук кажется запредельно громким. Такой Ендже пугает. Думающий о смерти и говорящий об этом так, будто это самое прекрасное, что может произойти с ним. Он выглядит таким спокойным в это время, что кажется, будто с ним уже такое было и не раз. Словно, он каждый раз ищет новые способы приблизиться к ней. Узнавать Шрамированного становиться тяжело, читать его мысли невыносимо, смотреть в глаза и видеть смирение — невозможно. Чоноп рассматривает свою луну, шрам, который выделяет его среди всех, делая особенным. Шрам — это напоминание. Так всегда говорит Ендже. Но напоминание чего? Что он пытается не забыть? Что он видит, смотрясь в зеркало каждый день? — Спроси. — говорит Ендже. Он смотрит на Муна будто знает, о чем он думает. А Чоноп громко сглатывает, потому что он не был готов к ответу на предыдущий вопрос, а этот, он уверен, сможет утопить его. Он мучительно долго молчит. Произносить вопрос про себя легче чем вслух, все твои догадки, предположения, выдумки, причинят тебе меньше боли, потому что, ты сможешь приукрасить, недодумать, придумать что-то свое. А слова Шрамированного могут быть смертельными. Ендже выжидает, дает время подготовиться. — Шрам… — голос будто пропадает. — Ты сам себя ранил? Мун кажется, всю жизнь будет ненавидеть эту усмешку. Она как яд. — Ты уже пытался убить себя. — не вопрос. Утверждение. В горле сводит спазм, становится тяжело дышать. Мун распознает эту боль — это вина. Его затапливает ею. «Это твоя вина», «Это ты во всем виноват» высвечивается в голове и затягивает морским узлом. С Чонопом раньше часто так бывало, еще тогда, когда он не был такой мразью, когда еще подпускал к себе людей. Будь это случайно разлитое кофе, неправильный ответ на вопрос учителя, ссоры родителей, развод и далее по кругу. Он всегда находил способ винить себя даже в мелочах, делая из этого трагедию. Чоноп думал, что уже давно забыл какого это, когда чувствуешь, как тебя парализует виной, когда даже двигаться становится трудно, почти невозможно. Мун думал, что он больше никогда не испытает подобного, но вот он сидит посреди комнаты, скованный чувством вины, и наотрез отказывается понимать, что его вины в этом нет. — Люди пытаются убить себя не потому что, не могут найти смысл жизни, а потому что, у них есть мечты, желания, стремления, в конце концов, которым не суждено сбыться. Спокойствие Ендже сродни тому аду, что сейчас не дает ему двигаться. Постепенно вина заменяется новым сумасшествием. Чоноп будто бы уменьшается на глазах. — Я сейчас вернусь. — сообщает Ендже и скрывается за дверью. Мун не сразу замечает его отсутствие, пытаясь разобраться и расставить по полочкам всю информацию, которую ему открыли. — Ендже. — зовет Мун. Он ищет свою луну, но видит ее лишь за окном, на небе. Если бы в прошлый раз ему удалось покончить с жизнью, то сейчас его луна действительно была бы на небе. Он чувствует страх. Ему страшно, что Ендже уйдет. — Ендже! — громче, как может. Только чтобы убедиться, что его луна все еще здесь, на земле. Тишина пугает. Он срывается вниз, сердце бешено колотится, а глаза ищут Шрамированного. Ендже находится стоящим на кухне и заваривающим зеленый чай. Чоноп обнимает его со спины, так сильно, как только может. Ендже не кажется удивленным, видимо слышал его зов и топот ног. Мун часто дышит и стискивает его в объятиях сильнее. Оба молчат. Чоноп постепенно успокаивается, но Шрамированного не отпускает. — Я здесь. — шепчет Ендже, прижимаясь спиной к теплой груди Муна. — Я хочу, чтобы ты жил. Что мне сделать, чтобы ты жил? — тоже переходит на шепот. — Не убивай меня.