Протоколы первого контакта

Взял он за правую руку пришельца, копье его принял,

Голос потом свой возвысил и бросил крылатое слово:

«Радуйся, странник; войди к нам; радушно тебя угостим мы;

Нужду ж свою нам объявишь, насытившись нашею пищей».

Гомер, «Одиссея»

      Гадание по звездам кажется Джаалу совершенной глупостью. Но он долго, очень долго смотрит на неподвижное небо Айи, не сводя с него глаз. А небо, опоясанное скверной, упрямо молчит. Бесконечно красивое, изученное уже сотни раз… Старая гадалка, явившись без приглашения, среди ночи увела Джаала туда, куда сам он вряд ли бы пошел – туда, откуда уходили в космос корабли. Где начинались все пути. Джаал не может взять в толк, зачем ему это все. Зачем это ей. Он не выдерживает затянувшегося молчания, но не решается заговорить первым. Ждет, терпеливо оставаясь на месте, сжав зубы и сцепив руки за спиной. Низкая от давящих к земле десятков прожитых лет, морщинистая и тощая, пророчица настоящая, живая – и одновременно мёртвая, с бездонными провалами глазниц вместо огромных, круглых во мраке, зрачков. Лахесис, чья душа такая же древняя, как бог, застывший в созвездии. Джаал боится не бога, но его верную жрицу. Она прячется за черными одеждами и слоями тканей, ступает неслышно, укрывая шаги шорохом подола. Джаал боится ее и снова жаждет уйти, сбежать туда, где светят неверным искусственным светом диодные лампы. Где шумно, эфир забит чужими заботами и нет звезд. Здесь же, на заброшенном остове посадочной площадки, нагретый за день солнцем металл, перемешанные в остывающем воздухе запахи. Одиночество, неразделенное, всеобъемлющее. Лахесис, склонив голову к плечу, нарушает созданную нею же тишину. С искренним любопытством спрашивает: что там, на небе? Что Джаал видит такого интересного, что не может оторвать взгляда? Он лукавит: ничего. Он ничего не видит и видеть не хочет. Ему бы сбежать, спрятаться, зажать уши. Не видеть Лахесис, не слышать ее низкого голоса, ровного и лишенного эмоций. Уйти, позорно попятившись. Желание уйти велико. Джаал давит его, смиренно оставаясь на месте. Он не в силах перечить женщине вчетверо старше себя. Однажды, много лет назад, Джаал пришел к Лахесис сам. Любопытный и глупый, он забавы ради спросил ее о будущем. Джаал тогда так и сказал ей: погадай на любовь. Он, совсем дитя, не задался вопросом, кто ее бог. Лахесис гадает не на любовь – только на моменты жизни, разрозненные, непонятные, всегда до мелочей точные. И жизнь не всегда твоя. А может, и не жизнь вовсе. — Пойдем со мной. Джаал слышал, что идти куда-то с Лахесис – дурной знак. Джаалу страшно. — Дай мертвым покой, — Лахесис тянет за руку, сжав тонкие пальцы капканом на запястье. Дай мертвым покой, и они оставят в покое тебя. Лахесис говорит это каждому, но Джаалу покоя нет. Он старается, отпускает, хоронит в огнях, и не находит утешения. Мертвые не оставляют в покое его. Тянут виной и застарелой обидой вслед за собой, в могилу, упрекают лицами своих осиротевших детей. Джаал не узнает ничего на своем пути, спотыкается о корни и камни на едва различимой тропе. Он далеко от города, далеко внизу, куда не достает свет фонарей. Голос пророчицы шелестит, сливаясь с шорохом листьев. Джаал едва слышит ее, боится потерять из виду и торопится, неуклюже отмахиваясь от хлещущих по лицу веток. Лахесис уводит ещё дальше от домов и ламп, ещё ближе к звездам. — Зачем? — под ногами Джаала земля и трава сменяются песком, тонким слоем покрывающим каменистый берег озера. Свет далёких звёзд не может рассеять сомкнувшийся за его спиной мрак. Он отрезан от мира непреодолимой стеной, и есть только озеро, водопады и звёзды. Много, больше, чем может увидеть и понять Джаал, звёзд. — Погадать, — в шёпоте звенит беззлобная насмешка. — Без огня? — бормочет Джаал. Он смущен и опять потерян. Лахесис, не скрывая улыбки, отмахивается. Ей никогда не нужны были все эти побрякушки. Ни свечи, ни тлеющие пирамидки с дымом, который стекает по резным фигуркам мифических воинов и расплывается по полу, покуда не превратится в туман и совсем не истает. Подобные вещицы – мишура, яркие игрушки, чтобы занять умы и глаза. Развлечение. Тяжело вздохнув, Лахесис садится на песок, не жалея дорогих тканей своего наряда. Джаал, помедлив, следует ее примеру. Он надеялся, что вдали от суеты ему станет легче дышать, но диковинные специи и дым, которыми пропиталась роба пророчицы, пьянят и сводят с ума. Лахесис разглаживает белый, искрящийся песок ладонью, пропускает сквозь пальцы. Для нее не существует времени в привычном для всех понимании. Нет для нее прошлого или будущего, только настоящее. И совершенно неважно, когда это самое "настоящее". — От тебя чаще слышат плохое, чем хорошее, — Джаал не знает, как подступиться. Ему хочется услышать хоть что-нибудь, хоть самую малость. К добру ли? — Я могу лишь увидеть – и ничего не могу изменить. Потому плохого всегда больше. Участь наблюдать и знать, что любая попытка хоть что-нибудь исправить – или не исправлять ничего – приведет к исполнению предсказанного… не лучший дар. Не дар вовсе. Проклятие, данное во благо, но влекущее рассудок к безумию. Чтобы узнать свою судьбу наверняка, не нужно ходить к Лахесис, как это сделал юный Джаал и как делают те, кто достаточно смел переступить ее порог. Она придет сама. Найдет в толпе и расскажет о том, о чем сама до недавних пор знать не знала. Исполнит свой долг, сообщая о неизбежном. Даст время смириться и принять. И за ним пришла. Наконец-то. — Знаешь, нам всем иногда кажется, что что-то когда-то было. Просто происходит заново. Джаал кивает. Чувство, похожее на сны из чуткой дрёмы на рассвете, ему знакомо. Странное ощущение: будто уже случалось, и нужно все-все повторить, чтобы стало так, как будто бы помнишь. Но как же часто Джаалу не хватает деталей! Не достаёт чего-то очень важного, чтобы собрать картинку полностью. Не хватает кого-то. — Мои предсказания – всего лишь ложные воспоминания, — Лахесис выводит на песке незамысловатый узор, мертвые петли, возникающие на ровной нити ее жизни. — Ошибка мозга. Никакие духи ничего мне не шепчут. Джаал почти разочарован объяснением способности пророчицы заглядывать в грядущее, но он знает: последнее ироничное замечание в словах старухи – наглая ложь. Мертвецы ходят за ней след в след, будто за богом, сложенным из звезд. Нет бога страшнее, чем Масаф. Нет бога ближе. Руки его обманчиво распахнуты в приглашении к объятиям: две мерцающие звезды ложатся копьем в правую ладонь. В левой – сердце, огонь которого Джаал с трудом различает. Масаф – закон. Неизменный порядок, стабильный цикл. Джаал не понимает, но, чтобы все работало как надо, его понимание не требуется. Джаал чтит закон. Смотрит на Лахесис, притихшую, маленькую на фоне такого же безмолвного леса. Она давным-давно рассказывала сказку: верный спутник и страшный противник, Масаф – похожее на живое существо чудовище, собранное из отражений. Из звезд, которых нет на картах. Масаф приходит под видом кого и чего угодно, имеет множество лиц – ребенка и старика, мужчины и женщины. Живого и мёртвого. Его лицо Джаал видит в пророчице. В такой странной, не от мира сего. Джаал думает, что небо, на которое он смотрит, развалившись на берегу, пожрет его так же, как засевшая в Лахесис тьма. Этой тьме есть имя, даже два. Горе, скорбь. Отчаяние. Джаал очень хотел бы избавить Лахесис от этой тьмы, стереть незримый след скверны и крови с морщинистого лба, вытянуть из печальных глаз. Хотел бы спасти весь свой народ, но не знает, как. — Значит, тебе не нужны никакие свечки и травы? — Они нужны, чтоб радовать меня, — Лахесис обнимает свои колени, покачивается. — Это хорошо. — А если к тебе приходят? — Я даю советы. Для этого не обязательно видеть будущее, — песок сухо шуршит. Пророчица оборачивается взглянуть на Джаала. Джаал ждёт, хмурится. Садится, ощущая, как поднявшийся порывистый ветер сдувает прилипшие к затылку песчинки. Ему не нравится, когда Лахесис так на него смотрит. Какой же совет она даст? У Лахесис теплые и сухие ладони. Она гладит Джаала по щеке, едва ощутимо проводя под правой скулой черту – резкую, быструю, как выстрел. Джаал морщится, стирает болезненную ласку. Фантомное жжение сходит медленно, пульсирует под кожей. Пророчица ничего не говорит, только водит бездумно скрюченными пальцами по лицу своего подопечного, вперившись пустым взглядом. Снова что-то видит. Вспоминает, отмечает легкими касаниями только ей одной известные, безболезненные пока, раны. На лбу, скулах, подбородке. Губах. Ее опыт – сотни поколений. Ее память – прожитые сотни жизней, реинкарнаций, возрождений в потомках. В ее жилах – кровь рода старше, чем Скверна. То, о чем поведала годы назад Лахесис, сбылось. Сбылось, да неправильно - замкнулось на себе, пошло на второй круг. Потерялось где-то начало, ускользнуло с глаз долой, выпало из рук. Упустил свое и Джаал, получив в ответ на вопрос совершенно бесполезный совет, укором прозвучавший подростку, забывшему о вежливости. Прогоняя его, Лахесис сказала: научись здороваться. Джаал крутит головой, уворачивается от новых знаков. — Прекрати, — достаточно. Он снова не получил ничего, кроме боли и ему не хочется больше. — Хватит. Глаза Лахесис, неживые и расфокусированные, глядят на Джаала, но не видят его. Лахесис снова улыбается, натянуто, искусственно. Джаал, склонив голову к плечу, с осторожностью спрашивает: что там, на его лице? Что Лахесис видит такого интересного, что не может оторвать взгляда? Она ничуть не лукавит: ничего. Гадание по звездам кажется Лахесис совершенной глупостью. ***       Лахесис появляется, как всегда, внезапно: просто возникает из многочисленных комнат своей обители. Она совсем не изменилась за прошедшие три года: точно так же теряется в предутренних сумерках и тишине, идет мягко и неслышно. Джаал, не стесняясь сорить на выложенный мелкой и шершавой мозаикой пол, стряхивает с ладоней забившийся в швы перчаток белый песок. Сквозняк подхватывает песчинки, тащит в темный угол, забывает часть своей ноши между темно-синими, черными и золотистыми плитками. Под ремешком у самой щиколотки – маленький белый цветок. Зацепился, должно быть, где-нибудь по пути. Джаал спешит пристроить находку на столик, бережно расправляет примятые лепестки. Три года назад, оставленный Лахесис в одиночестве, он на рассвете нашел за водопадами пещеру. Не дойти, не пробраться за стеной воды, прижавшись к скале. Можно только доплыть, поднырнув под большой круглый камень почти у самого дна. Там никто не найдет, не увидит. Не услышит. Хоть кричи во весь голос… Лахесис без лишних слов протягивает коробочку с маленькими бумажными записками. На каждом кусочке – имя. — Так много… — Джаал, не удостоив Лахесис приветствием, считает обрывки бумаги. Один, два… — Почему их так много? Всего шесть, но и этого достаточно. Шесть семей останутся только набором букв и уже никто из ушедших не вернётся живым. — Я собирала их три года. И в самом деле. Несколько бумажек пожелтели и запылились, а имена на них поблекли и выцвели. За три года – и целых шесть… Джаалу больно даже думать, сколько погибших и пропавших ангара стоит за невзрачным списком в потертой пластиковой коробке. В каждой семье – больше сотни мужчин, женщин и детей. Было когда-то. — Возьми с собой. Отдай Клото, когда будет время. Я слишком стара, чтобы к ней летать... Только не потеряй. Джаал на всякий случай учит имя каждого рода наизусть. А Лахесис зачем-то тушит благовония, гасит свечи. Бродит по комнате, переставляя все, от старинных светильников до датападов. Множит тени, задувает огонек в медной чаше, развеивает ладонью поднявшийся в воздух дымок. Дымок бьет в нос запахом паленой бумаги. Терпкий аромат отгоревших благовоний обжигает глотку и нос, превратившись в едкий смрад гари. Так пахнут кремированные трупы, разрушенные дома и погребальные дары на пустых могилах. Так пахнет обшивка разбитых кораблей, огонь, пожирающий плодородную землю и свежую плоть. Джаал кашляет и давится слезами, недоумевая, почему Лахесис дышит ровно и глубоко. Почему не чувствует боли в опаленных горячим дымом легких. Лахесис крутит в пальцах оставленный Джаалом цветок и без колебаний кладет в медную чашу, полную тлеющих углей. Белые лепестки скручиваются и съеживаются, чернеют, наполняя воздух тяжелой горькой сладостью. Джаал хватает ртом воздух, пробует вязкий, оседающий на языке, запах. Он, сам того не желая, принес с собой асфодель, символ забвения. Погребальный дар для погибших, у которых нет семьи. Теперь дышать легче. — Красивая, — бормочет Джаал, словно он снова ребенок, что расшалившись, прибежал в дом к Видящей и набрался храбрости не удрать, только заметив издалека. Ему отчего-то нравится старинная подставка в виде фигурки древнего воина. Джаал вертит фигурку в руках и с содроганием ставит обратно на столик, на самый его край – у воина сохранилось копье, но нет лица. Вместо глаз, носа и рта там неровные сколы. От камня тянет несвойственным ему холодом. — Он, — поправляет как-то невпопад Лахесис, оторвавшись от бесцельного перемещения посуды, и показывает пальцем на свое лицо. — Нос, да. Я тоже подумала – женщина. Лахесис на старости лет глуховата и иногда, забывшись в своих думах, теряет ход мысли. Или нет. Может, просто притворяется. Она снова роется в своих бесчисленных безделушках. Двигает, ища единственно правильное, новое место для каждой из них. Повторяет, восстанавливает обстановку. Создаёт ее. Джаал, повинуясь смутному чувству, разлившемуся обжигающим теплом под ребрами, отступает к дверям – он должен стоять здесь, не ближе и не дальше. — Погадай мне, Лахесис. Лахесис любит переставлять предметы. И улыбаться – вот так, натянуто, одними губами, растягивая их в жуткой ухмылке. Джаал не успевает отвести взгляд. Улыбка в сравнении с нечитаемым нынче выражением лица старухи выглядела лучше. Джаал не опускает глаз. Ему каждую секунду кажется, что он не выдержит, сломается; что Лахесис вдруг превратится в изуродованный старостью и разложением труп, свалится на матовую плитку пола бесформенным кулем тканей и бус. Лахесис сдаётся первой. Три. Масаф – не религия. Масаф – закон. Неизменный порядок, стабильный цикл. Сегодня цикл начался снова, натужно провернулся скрипучим колесом, совершив еще один оборот. Лахесис цепляет рукавом угол стеклянной столешницы, заставляя всю хрупкую конструкцию пошатнуться на тонких ножках и сдвинуться с места. Она делает это нарочно. Фигурка, небрежно оставленная Джаалом на самом краю, качается и срывается вниз. Удар о мозаику звонкий и громкий. Два. Лахесис, всплеснув руками, возвращает статуэтку на место. У воина уцелело копье, но он лишился лица. Вместо глаз, носа и рта там неровные сколы. А на полу – черная каменная крошка, оставшаяся от удара фигурки о плитку. Один. Надрывный вой воздушной тревоги разрывает холодную сырость утра, отдается гулким эхом в стенах жилища Лахесис. — Уходи, — пророчица гонит прочь. — И научись, наконец, здороваться! ***       Три года назад в этот день горизонт был усеян звёздами. Cегодня вместо тающих звёзд ранним утром – непроглядная мгла. Небо к рассвету закрылось тучами, заплакало грязным дождем. Отвернулось. А солнце, ласковое, просачивающееся сквозь грозовые облака тонкими лучами, принесла на крыльях Буря. Солнце неуместное, сияющее гораздо ярче синих огней на изящных изгибах корпуса. Корабль заходит на посадку. Джаал, спеша по галереям и мостам к порту, видит разрезающий небо тонкий серебристый росчерк. Он даже успевает рассмотреть изящный вытянутый силуэт, прежде чем Буря, лихо развернувшись, скрывается за постройками и разлапистой зеленью. Монохромное, черно-белое, невыносимо тусклое. Пустое, как Лахесис, и оттого еще более страшное. Джаал не может взять в толк, какого оно пола. Оно, это… существо. Человек. Блеклое, выцветшее пятно на ярком лице Айи. Долг, неуемное любопытство и закипающий внутри гнев придают сил. Пааран не остановит его – она даже не пытается. Приказ Эфры выше, чем ее дипломатия и переговоры с неискренним обменом любезностями. Остановившись в одном шаге от пришельца, Джаал видит в черных глазах себя. Оно живое. Джаал никогда не видел чужаков нигде, кроме фотографий и голограмм, и знал их только по описаниям своих словоохотливых сородичей с Кадары. Джаал никогда не говорил с не-ангара. Оно настоящее. Оно моргает, часто дышит, чем-то пахнет. Даже реагирует на "приветствие" биоэлектричеством: вздрагивает и ведёт плечом. Щерится на мгновение бледно-голубым колючим сиянием, испуганно отгораживаясь. Джаалу кажется забавным то, как тонкие короткие волоски на руках человека встают вдруг дыбом. Ответа Джаал не получает. Он снова всё делает не так и не знает, как правильно приветствовать людей, но почти не удивлён: ему рассказывали. Они так не умеют. Не могут. Но, кажется, понимают. Оно тоже боится. Джаал слышит это в дрожи голоса, видит в движениях глаз. Оно настоящее. Джаал убеждается в этом через несколько мгновений и слов, брошенных губернатору, украдкой оглядываясь назад. Вот оно, идет следом за Пааран, которая, подобно самому Джаалу, нервно оборачивается через плечо. Он слышит отовсюду испуганные шепотки, требования упечь пришельца за решетку, расстрелять на месте, убрать его и корабль с командой с глаз долой. Прочь с планеты. ***       Попытка заговорить кажется Джаалу совершенной глупостью. Но он долго, очень долго смотрит на человека, не сводя глаз. А человек, Первопроходец, упрямо молчит. Джаал пришел добровольно – туда, откуда уходят в космос корабли. Где начинаются все пути. Где скоро начнется его собственный путь – на борту Бури, занявшей всю посадочную площадку. Джаал не может взять в толк, зачем ему это всё. Он не выдерживает затянувшегося молчания, но никак не решается заговорить первым. Ждет, терпеливо оставаясь на месте у самого края пропасти, на дне которой шумит вода, разбиваясь о поросшие мхом невидимые камни. Человек, вскинув голову, нарушает тишину. Устало спрашивает: что там, на ней? Что Джаал видит такого интересного, что не может оторвать взгляда? Джаал, засмотревшись на нос, лукавит: ничего. Он, поправляет себя, спохватившись, Джаал. Нос, да. Едва увидев, Джаал подумал, что Райдер – женщина. Райдер крутит в пальцах большую стрелку-соцветие из белых цветов. В другой, левой его руке покоится ещё целая горсть таких – в ладони зажаты плотно закрытые бутоны и облетевшие лепестки, пачкающие все вокруг жёлтой сладкой пыльцой. Здесь им неоткуда взяться, но они здесь очень, очень кстати. В руках не-ангара, пришельца из такой дали, куда не добраться и за всю жизнь. Есть в этом что-то правильное. Во всем – в цветах, бережно спрятанных от ночного ветра; в безмолвии, разбавленном редкими, ни к чему не обязывающими, репликами; в черноте, пропитавшей каждый метр пространства, пробравшейся в радужки глаз Первопроходца. — Дарить цветы гостям – какая-то традиция? — в самой человеческой позе, когда Райдер растерянно улыбается, разводя руками. Подражая Масафу. Джаал ловит себя на мысли, что и молчание его вполне устраивало. Райдер не понимает, зачем ему дали цветы, но сохранил каждый, даже самый невзрачный листочек. В этом есть нечто... очаровательное. Наивное и понятное. Мирное, лишённое войны. Однако дарить живым асфодели – мрачный жест. Изящный, но жестокий, кричащий о пожелании скорой смерти. — Тебе здесь не рады, — Джаал не видит смысла во лжи. Он почти честен. — Эти цветы для могилы. Семь отдельных, чтобы не навредить растению – для мертвецов. Целое соцветие, срезанное остро заточенным серпом, а не грубо сорванное – для их бога. — Мило, — на лице Первопроходца ни следа умиления. Только глаза блестят ярче с тех пор, как Джаал сказал о могилах. Он знает этот огонь – это пламя учёных. Исследователей, за которых Райдер выдавал себя и свою команду. — Что мне с ними делать? Я ведь не могу их просто выбросить… — Съешь, — предлагать сожжение Джаал считает неуместным. Их не поймут. Полузабытые традиции ангара принадлежат ангара. И никому больше. — Съесть? — Позволь, — Джаал не шутит, запускает пальцы в горсть цветов. — Иногда еда – просто еда. Джаалу хочется так думать. — Возьми лучше веточку. Она чистая, — на лепестках и в глубине не успевших завять цветов дрожит вечерняя роса. Райдер отдает лучшее, что у него есть. И, осторожно взяв губами сорванный со стебля цветок прямо из рук ангара, жалуется: — Горько. Человек выглядит как одураченный ребенок, но все равно продолжает жевать. Наверное, пытается понять, что именно кажется Джаалу сладким. А Джаал не может не посмеяться, хоть и не планировал потешаться. Ему и в голову не приходило, что пришелец может чувствовать вкус иначе. Да и не только вкус. Как он видит? Как слышит? Что чувствует своим носом, выпачканным в пыльце? — Красивая, — бормочет Джаал. Буря, потрепанная Скверной, объявлена готовой к полету. К концу дня она уже не кажется чужой и инородной – в ее тени много часов вместе решали проблемы очаровательные пилоты, раздражительный инженер и лучшие из специалистов ангара. Работали так, будто не были невероятно разными. — Пойдем со мной, — форма Первопроходца черно-белая, под стать кораблю. Они оба похожи: совершенно иные, непривычные глазу ангара, но по-своему потрясающие, наполненные скрытой силой и приглашающие узнать о них как можно больше. — Познакомлю с командой. Со времен закончившегося кровавой резней визита кеттов считается, что идти куда-то с чужаком – плохая идея. Но Джаалу не страшно.