Протоколы первого контакта

"Вы, злополучные, горе вам! Горе! Невидимы стали

Головы ваши во мгле и невидимы ваши колена;

Слышен мне стон ваш, слезами обрызганы ваши ланиты.

Стены, я вижу, в крови; с потолочных бежит перекладин

Кровь; привиденьями, в бездну Эреба бегущими, полны

Сени и двор, и на солнце небесное, вижу я, всходит

Страшная тень, и под ней вся земля покрывается мраком".

Гомер, «Одиссея»

Будь сильным. Джаал старается быть. Он видел смерть и раньше. Не впервые в его руках нашло последнее утешение чье-то тело, не впервые он почувствовал угасание обласкавшего напоследок света души. Прижав к себе, Джаал потерянно укачивает погибшего и с содроганием осознает – у мертвеца уцелела правая рука, но нет лица. Вместо глаз, носа и рта там неровные дыры. Храни ясность. Куда сложнее, чем кажется. Джаалу хочется, нужно заплакать, но единственное, что он может – безучастно смотреть, как обожженный труп забирают из его объятий. Ощущать внутри, глубоко под сердцем, пугающе ясное понимание правильности этой смерти; абсолютной своевременности всего, что к ней привело и происходит после. Три. Джаал подставляет лицо под редкие дождевые капли, упивается их холодом на опаленных щеках. Надеется, что вода смоет кровь. Очистит рофджинн и бессильно опущенные руки, сплошь облепленные цветами сломанных, затоптанных асфоделей. Что не будет пахнуть едкой гарью, тошнотворной, приторно-горькой – обшивкой разбитого корабля, огнем, пожирающим плодородную землю и свежую плоть. Два. Синий в темноте кажется невыразительным черным. Белые лепестки, попавшие в затухающее пламя, скручиваются и съеживаются, наполняют воздух тяжелой сладостью. Джаал хватает ртом воздух, пробует вязкий, оседающий на языке, запах. — Джаал! — один. Райдер всегда зовет его так, по-особенному – удваивая гласную, нараспев. Снова будит в нем знакомое чувство, похожее на сны из чуткой дремы на рассвете. Странное ощущение: будто уже случалось, и нужно все-все повторить, чтобы стало так, как будто бы помнишь. Джаалу наконец-то хватило деталей. Ему досталось что-то очень важное, чтобы собрать картинку полностью. Кто-то. Джаалу страшно. Но – нет для него сейчас никого ближе Первопроходца. Джаал повинуется умоляющему взгляду его блестящих глаз, слезящихся от дыма, встает на ноги, благодарно опирается на подставленное плечо. Позволяет увести себя прочь с поля, поросшего асфоделями. Эти проклятые цветы повсюду: вдоль троп, вокруг домов, среди рядов раскидистых лоз. Джаал здесь впервые, но узкая дорожка, а затем и дом кажутся ему знакомыми. Шаг, второй, третий… Вновь пробудившееся было узнавание исчезает, оставляет тянущее опустошение. Не говоря ни слова, Первопроходец оттирает от пепла и земли легкими касаниями только ему доверенные раны на лбу, подбородке. Дрожащих губах. У Райдера теплые и сухие ладони. Очищая ссадину, он гладит Джаала по щеке, едва ощутимо проводя под правой скулой черту – смазанную, нежную, точно сорванный украдкой поцелуй. — Прекрати, — достаточно. Джаалу не больно – ему хочется больше. Иррационально, нелогично, искренне он захотел еще немного продлить самое последнее касание. — Райдер, хватит. Первопроходцу пора остановиться. Пора сесть, почти упасть на кушетку в залитой ярким белым светом комнате, отдаленно похожей на медкабинет. Понять, что он должен успокоиться и оставить хлопоты. — Звезды, посмотри на себя… Райдер, склонив голову к плечу, с осторожностью спрашивает: что там, на его лице? Что укоряющий его Джаал видит такого интересного? — Кровь, — волосы у Первопроходца мягкие. Жаль, что промокшие от дождя, растрепанные и пропитанные красным, эти волосы слиплись и пристали ко лбу. — Подними-ка голову. Джаал ничего толком не видит за челкой и желает рассмотреть получше. О нем самом есть кому позаботиться, но без опаски приблизиться к человеку может лишь он один. Из всех обеспокоенных, испуганных ангара смелости подойти ближе хватило только у Клото. Ее не остановил ни изуродованный мертвец, ни пришелец с алыми потеками на виске и под носом, которому она сразу же принялась помогать. У нее ловкие пальцы. Бесцеремонно оттеснив Джаала, Клото промывает и зашивает рассеченную тонкую кожу быстро и аккуратно. Что-то говорит, не позволяет Первопроходцу забыться в тишине, заново провалиться в одолевшее его странное оцепенение. — Я не могу ее отдать, — признается, помедлив, Джаал в ответ на вопрос о той самой коробке. — Она… Сгорела. Спеклась в комок, прикипела к сжимающему ее кулаку правой руки того, кто умер, необдуманно вернувшись за ней. Бесполезно, совершенно глупо погиб и добавил к шести именам седьмое. Джаал хмурится. Ему не нравится, когда Клото так на него смотрит. — Оставь, Джаал. Не беспокойся. Он и не беспокоится – ведь он помнит имя каждого рода наизусть. Для того, чтоб молиться о покойных, никогда не нужны были все эти побрякушки – никакие исписанные бумажки, свечки и травы. Ни медные чаши, ни зеркала, ни тлеющие пирамидки с дымом, который стекает по резным фигуркам, не пригодятся. Но ему бы сбежать, спрятаться, зажать уши. Не видеть Клото, не слышать ее голоса, бархатного, дрожащего от переполняющего ее горя и ужаса. С милосердного позволения Первопроходца оставить его – уйти, спешно попятившись. *** — Куда ты идёшь?! — спеша следом, Клото не узнает дороги, спотыкается о корни и камни на едва различимой тропе. — Никуда. Голос Джаала шелестит, сливаясь с шорохом листьев. Клото едва слышит его, боится потерять из виду и торопится, неуклюже отмахиваясь от хлещущих по лицу веток. Бежит за ним туда, где вода – зеркало, огромное глубокое озеро с берегами из вулканического песка. Где скорбь разгорается в полную силу и сжигает дотла. Джаал смотрит на неподвижное, всепожирающее небо, пожалуй, слишком долго. А небо, низкое, раздираемое на части молниями и громом, упрямо молчит. Клото тоже любит небо. А еще она любит Айю и ее ухоженные поля, потому и живет здесь, у подножия заросшего зеленью монолита. Тут на многие километры вокруг плодородные земли, а тьма, в которой звезд больше, чем можно охватить взглядом, не имеет края. Клото боится оставаться здесь и жаждет уйти, сбежать туда, где светят неверным искусственным светом диодные лампы. Где шумно, эфир забит чужими заботами. Джаал уходит сам. Кутающийся в запятнанный рофджин, Джаал настоящий, живой – с бездонными провалами глазниц вместо огромных, круглых во мраке, зрачков. С неподъемным грузом вины, что облепила его плотным коконом. Клото не знает дороги, но, дочь от дочери Лахесис, она продолжает путь вдоль кромки воды, бредет по кайме мелких волн. След в след. Пока спустя минуты молчания, потеряв счет шагов, не наступает в свои собственные отпечатки ног на сыром песке. Клото все понимает, хоть и знает, что Джаалу ее понимание вовсе не требуется. Джаал оборачивается, смотрит на нее, притихшую, маленькую на фоне такой же безмолвной воды. А Клото улыбается, натянуто, искусственно. Небрежно заламывает нежные лепестки. — За Нарвраана себя не брани, — в ее руках – маленький белый цветок. Клото ломает его, безжалостно сминает, растирая между пальцами. Топит, отбросив искалеченный бутон прочь. — Он умер быстро. Умер страшно. Совсем молодым, сиротой, в поле, полном белых асфоделей. Из-за несчастной коробки! Джаал прячет лицо, отводит глаза. Он виноват. И будет. — Но он умер. Не должен был. Или?.. Джаал не может сказать ничего, кроме увечного «прости». Прости, прости, простипростипростипрости… Пусть Клото бьет его, кричит, ругает – что угодно. Он заслужил. Он послушался Лахесис, по ее совету он обратился к Нарвраану за помощью и уговорил его полететь сюда. Но Клото ничего не делает. Молчит, ожидая от хмурого, затянутого грозовыми тучами и готового зарыдать, неба – а может, от Джаала – неизвестно чего. Руки его распахнуты в приглашении к объятиям, однако Клото не спешит навстречу. Ей каждую секунду кажется, что она не выдержит, сломается; что Джаал тоже превратится в изуродованный огнем и небом труп, свалится на песок бесформенным кулем тканей и цветов. — Дай мертвым покой, — бормочет то ли самому себе, то ли своей спутнице Джаал. Иначе они не оставят в покое живых. Съедят изнутри, сведут с ума, утащат за собой. Джаал не желает подобного. Он видит дрожь воздуха, густеющего за спиной Клото; чувствует всем напряженным телом плотность ночного ветра, обретающего форму. Клото сдается. Бежит со всех ног, прижимается крепко-крепко, чтобы сполна поделиться болью, которая наконец догнала ее и накрыла с головой. Клото долго слушает, как Джаал, вместе с ней оплакивая потерянную для всего народа ангара душу, десятки их, дышит. Как бьется его сердце, уставшее, большое. Израненное, но все такое же сильное. Настоящее. Тяжело вздохнув, не утерев слез, Клото отстраняется и садится на песок. Джаал, помедлив, следует ее примеру. Он надеялся, что вдали от поля и челнока, ставших могилой, ему станет легче дышать, но кровь и дым, которыми пропитался его рофджинн, пьянят и сводят с ума. — От тебя чаще слышат плохое, чем хорошее, — к сожалению. Клото разглаживает черный песок ладонью, пропускает сквозь пальцы. Не знает, как подступиться. Ей хочется услышать хоть что-нибудь еще, хоть самую малость. Слух, сплетню, пару слов. — Прости, — Джаал солдат. Потому плохого всегда больше. — Я не о том. Ты начал приносить добрые вести. — Неужели? Клото думает, что небо, на которое она смотрит, развалившись на берегу, пожрет ее так же, как засевшая в Джаале тьма. Этой тьме есть имя, даже два. Закон, порядок. Верный спутник и страшный противник, Джаал – отражение всего народа ангара, стремящегося к свободе. Возлюбленное дитя, знакомое Клото с малых лет. — Новости о живых – всегда радость. Я слышала про… Воелд. Много слышала, — многие говорили. — Джаал? — Да? — Кто наша гостья? — Гость, — поправляет Джаал. Искра веселья вспыхивает коротким лучиком света – он не один такой, смотрящий прежде всего на нос и мягкость черт. — Ты слышала о нём, — все добрые вести первым приносил именно он. Он вел освобожденных из концлагерей домой, он искал потерянных, от его руки пала Кардинал. Он спас Мошаэ. — Первопроходец. Райдер. Клото кивает. Выражение ее лица становится нечитаемым, плоским, а взор замирает в одной точке. — Он тебя бросил, — в ее словах жалоба и осуждение. — Оплакивать смерть нужно вместе, а не порознь. — Он отпустил меня. А ты – его бросила. — Зачем? — Клото любит игнорировать неудобное. — Почему отпустил? — Его народ плачет так, как мы – молимся, — в одиночестве, за закрытыми дверями. Молча, уединенно, доверяя душу лишь ближайшим. Джаалу легче объяснить Клото именно так. — О… — она что-то понимает. Свое, привычное для ее мира. Нежность окрашивает бледные щеки Клото слабым румянцем и тает в еле заметной улыбке на поджатых губах. — Я не… Он попросил меня пойти с тобой. Сказал, тебе нужен кто-нибудь рядом и у меня получится лучше. Потому, что я ангара. Потому, что, считал Райдер, у него самого бы не получилось. *** — Сожалею. — Спасибо, — наверное. Райдер не умеет утешать и не знает, что делать с чужим горем, но – уже в который раз – очень старается. Ему проще встать с оружием рядом. Прикрыть спину, укрепить веру мрачным присутствием позади. Долгие разговоры – не про него. Он вообще не говорил с Джаалом. Перестал пытаться после нескольких неловких попыток начать диалог. Все исключительно по делу, о важном. — Только не думай, что умереть должен был ты, — продолжает вдруг Райдер. Послушай его, кричит что-то внутри Джаала. Выслушай, и пусть он скажет, что хочет. — Потому, что коробка твоя. Потому, что ее не удержал, уронил и потерял ты. Плохая идея. В его словах отдает тоской нечто личное, болезненное, непрожитое до конца. Неспокойное, необработанное – но при этом очень мудрое. Очень нужное Джаалу. — Я постараюсь, — перестать думать. Одобрительная, с тенью печали, ответная улыбка согревает. Успокаивает заевшую за оставление раненного Первопроходца в одиночестве совесть. Но лучше уж плакать в голос и отдаваться беде сполна при Клото, чем при Райдере: он ужасно терялся, стоило Джаалу расстроиться. — Знаешь… Пусть я выгляжу грубым, но на моем плече тоже можно поплакать. Снова этот тон. Извиняющийся, настороженный. Блеск внимательных глаз, иногда пугающих своим четким направлением взгляда. Будто Джаал опять сошлется на недоверие и веление Эфры быть осторожнее. Не захочет говорить с любопытным, но пугливым мальчишкой, которому интересен новый инопланетянин. — Как… — ты можешь считать себя, радушно одаривающего светлой приветливостью каждого, кто не пытается тебя убить, черствым? — …приятно. Ты очень добрый. На лице Первопроходца – смущенное замешательство. Совесть снова вгрызается, ранит стыдом. Да, Райдер ужасно терялся, оказавшись перед волной ангарской искренности. И становился до жуткого проницательным, если замечал фальшь. В чувствах, подавленных, спрятанных под маску, он разбирался гораздо лучше. Может, потому, что сам такой – закрытый, осторожный, предпочитающий взвешенную дипломатию доверительной честности. Оберегающий нежное сердце, неважно, чье – свое ли, чужое. — К смерти нельзя привыкнуть, Скотт, — они почти не разговаривали, но Райдер всегда был рядом. Джаал ни на что бы не променял тяжесть его ладони в тот страшный день, когда они увидели Вознесение. Ничто не заменило бы Джаалу звук его голоса в заваленном мертвыми телами нефе. — Даже если убивать без счета. Остановившись в одном шаге от пришельца, Джаал видит в черных глазах себя. Ему каждую секунду кажется… Райдер сдается. Оно живое. Джаал никогда не видел чужаков нигде, кроме фотографий и голограмм, и знал их только по описаниям своих словоохотливых сородичей с Кадары. Джаал никогда не говорил с не-ангара. Первопроходец чуть ниже ростом и гораздо уже в плечах. Его очень просто обхватить руками – он тонет в объятиях с неожиданной податливостью. Райдер возится. Не знает, куда пристроить голову и ерзает, задев щекой гребень шейной складки. Оно настоящее. Джаал обнимает крепче, самую малость, заставляя обмякнуть, расслабиться. Отчетливый стук сердца пронизывает насквозь, сбивает дыхание, пережимает горло тисками. Почему сердце Райдера так открыто? Почему не спрятано за нагромождением костей, хрящей и мышц, как у ангара? Почему безоговорочно доверено Джаалу, не знавшему о том, насколько оно, уязвимое, хрупко? Три года назад в этот день горизонт был усеян звездами. Cегодня вместо россыпи звезд – непроглядная мгла. Небо к полуночи закрылось тучами, заплакало проливным дождем. Не выдержало, сломалось. Райдер обнимает Джаала. Не касаясь ладонями спины, изучающе, бережливо. Дышит, наконец, медленнее. Не плачет и не хочет. Джаал не знает, как правильно его обнимать. С ним нужно по-другому, иначе вздрогнет и поведет плечом. Ощерится на мгновение бледно-голубым колючим сиянием, испуганно отгораживаясь. Не поймет. — Что мне делать? — вопрос в никуда, простой, но до того беспомощный, что Джаалу стыдно. — Райдер? В сущности, ничего. Голос Первопроходца шелестит, сливаясь с шорохом листьев. Джаал едва слышит его, боится упустить из рук. Украдкой Джаал трёт лицо. Ему все кажется, что там разорвана кожа. Недостающая деталь, забытая по неосторожности. *** В тревожном, вымученном сне все кажется неправильным. Джаалу снится звездное небо, которое можно потрогать. Он имеет наглость коснуться его – и небо предательски переворачивается, превращается в океан, смыкается волнами над головой. Схлопывается, погребая под толщей скованных вековыми льдами вод. Будит громовым раскатом в шуме промозглого ливня. Крупные капли часто стучат по крыше, рвут сочные листья. Первопроходец, так и не найдя покоя в дреме, встречает очередной рокочущий грохот встревоженным ворчанием. — Спи, — успокаивает его Джаал. — На Айе подобные дожди не редкость. Райдер отчего-то не любит молнии и прячется от новой трескучей вспышки под одеялом. Полную коробок и мусора каморку сложно назвать домом. Тусклый свет старой лампы не делает ее уютнее. Грязно, пыльно. А был ли здесь дом? Клото тоже не нравится, но увы, она не смогла предложить ничего лучше. Любой ангара, любая семья с радостью примет Джаала, но не пустит на порог человека. Поэтому остался Джаал здесь, с Райдером. Иногда случайное сборище чудаков на “Буре” похоже на семью, а значит, Первопроходец побудет Джаалу если не родным, то хотя бы названным братом. Джаалу странно. Странно смотреть на взъерошенную макушку, чувствовать под боком свернувшееся калачиком тело; знать, что еще вчера он и Первопроходец не могли перекинуться словами без неловких затянутых пауз, а сегодня спят в одной постели. Странно видеть на пришельце одежду своего народа и неважно, что это всего лишь старая застиранная рубашка, то и дело сползающая с плеч. — Холодно? Райдер утвердительно мычит, кутается в свою половину тонкого покрывала, поджав озябшие ноги. — Двигайся ближе, — ангара теплые. Теплее ледяных пяток Первопроходца, уж точно. Джаал поворачивается к нему спиной, отползает на самый край и разрешает прижаться близко-близко. Занять нагретый пятачок жесткого матраса, прильнуть лопатками. Благодарный вздох греет жаркой волной, скользнувшей вдоль позвоночника. Джаал не понимал, откуда в таком нелепом теле такая невероятная сила. Кора говорила, что биотика – это как смертоносное чихание. Забавное фырканье для Джаала не имеет с биотикой ничего общего. Только с кровью. С каплями на днище челнока, пятнами на одежде. С выживанием, когда все загорелось и вмиг было разорвано на куски, смешано в один уродливый ком из металла, пластика и костей. Нарвраана не спас его спешно вскинутый, дребезжащий волнением щит. Что спасло его самого, Джаал не запомнил. Ощутил лишь низкий гул, захлебнулся, оглох. Человек? Блеклое, выцветшее пятно на ярком лице Айи? Ослепительно черный взорвался безголосым воплем, хлестнул по нервам. Встал непробиваемой стеной за тонким, павшим в ту же секунду слоем барьера Джаала. Окружил скорлупой из первобытного ужаса, окунул с головой в кипяток. Вплелся в чувства, бесцеремонно подмял под себя все сознательное. Джаал удивлен: ему не рассказывали. Они так умеют. Могут. Но, кажется, не понимают. — Спокойной ночи, Джаал, — Райдер больше не боится его. Отогревается, привалившись поудобнее, и не дрожит. Райдер настоящий. Он засыпает, наконец, отобрав у Джаала добрую половину подушки. Нет бога безжалостней и справедливее, чем Масаф. Нет бога страшнее, чем тот, чужой. Никто здесь не посмеет гнать вон Райдера, дитя великой Джареваон Имасаф, ибо Масаф – его бог.