Протоколы первого контакта

«Скоро и сам он, представ пред тобой, повелитель народов,

Скажет тебе, где дорога, и долог ли путь, и успешно ль

Рыбообильного моря путем ты домой возвратишься».

Гомер, «Одиссея»

      — Почему именно любовь, Джаал? — догнав его у края поля, Клото подходит ближе, царапает сполохом биоэлектричества. Задирает, воодушевленная неумолимо светлеющим небом, и исчезает в траве. Пора возвращаться. — Мне было семь, когда тетя подарила мне винтовку. Я знал, каким будет мое будущее. Кем я должен стать и что буду делать, — Джаал ныряет следом. Эмеральдовая кожа и синий наряд Клото быстро сливаются с зеленью. — Кого буду любить – не знал. — Или кто будет любить тебя, — веселый голос раздается ближе, громче. — Или так, — будучи совсем мальчишкой, Джаал очень хотел знать, кто будет его любить. Мечтал увидеть хотя бы раз, одним глазком того, чьи поцелуи затмят ему звездный свет. — Ты… — Безнадежен? То, о чем поведала годы назад Лахесис, сбылось. Сбылось, да неправильно – замкнулось на себе, пошло на второй круг. Потерялось где-то начало, ускользнуло с глаз долой, выпало из рук. Упустил свое и Джаал, получив в ответ на вопрос совершенно бесполезный совет, укором прозвучавший подростку, забывшему о вежливости.       Лахесис появляется внезапно: просто возникает из многочисленных комнат своей обители. Она теряется в вечерних сумерках и тишине, идет мягко и неслышно. Спешит навстречу, будто ждала весь день. Джаал, не стесняясь сорить на выложенный мелкой и шершавой мозаикой пол, стряхивает с одежды песок. Он и сам не знает, зачем забрался так высоко, зачем пришел сюда на ночь глядя. Поглазеть на всезнающую старуху? Проверить сплетни, подслушанные на ферме за завтраком? — Погадай на любовь, — просит он, растерявшись, Видящую. Ему всего семнадцать лет, он, совсем дитя, не задался вопросом, кто ее бог. Ему вообще не до богов – он заблудился в низине и поранился о колючие ветки, пробираясь к подножию водопада. Увлекся прогулкой и выдуманными приключениями, вывалялся на пляже не хуже дикого адхи. Попытался затолкать подальше острую, иглистую обиду и закопать в песок, развеять по ветру жгучую зависть. Это был его первый весаал на Айе. Они… он был молод. — Звезды, посмотри на себя… Джаал, склонив голову к плечу, с осторожностью спрашивает: что там, на его лице? Что укоряющая его жрица видит такого интересного? — Кровь. Подними-ка голову. У Лахесис теплые и сухие ладони. Присмотревшись, она раздраженно вздыхает, отчитывает за пустоголовость и промывает от песка царапины и ссадины на лбу, скулах, подбородке. Никуда не торопится, усадив Джаала на лавку, покрытую сотканным вручную гобеленом. Вскоре Джаал кривит разбитые губы, уворачивается от новых прикосновений. Он в полном порядке и ему больше не нужно, в сущности, ничего. Ничего, кроме утешения и чтоб его, отвергнутого, пожалели. — Будет тебе любовь, — ворчит Лахесис, убедившись в результате своей заботы. Нечто тревожит ее, вынуждает отстраненно бродить из стороны в сторону. Она переставляет предметы, нервничает и двигается резко, суетливо. — Ступай. Джаал чувствует себя лишним, ненужным. Он пришел некстати, не вовремя, с пустыми руками. Волна неловкости придавливает к земле стыдом и колет раскаянием за невежливость. Что-то с его визитом сломалось, сошло с колеи и помчалось под откос. Он занял чужое место. Его не должно здесь быть. — Но… — такое Джаала не устраивает. Легко сказать – будет. У всех бывает. — А когда? Где? В конце концов, кто? — Утром. И научись, для начала, здороваться!       — Ты не безнадежен, Джаал, — выскочив на широкую, усыпанную гравием дорогу, Клото чудом уворачивается, чтоб не оказаться сбитой с ног. Бегущий за ней Джаал проносится мимо и, чертыхнувшись, падает на плотный ковер из длинных тонких листьев, в молодую поросль асфоделей. — Ты неисправимый романтик. — Может быть, — вставать Джаал не торопится. Ему хорошо – даже, наверное, чрезмерно. Тучи розовеют, небо поднимается выше и режет глаза пронзительной голубизной. Джаал пролежал бы, глядя вверх, до конца времен. — Разве плохо? — Хорошо, — Клото, поразмыслив, заваливается рядом. — Скажи, tavetaan, — Джаал не разделяет веселья, его разум далеко отсюда. Его не беспокоит ни промокшая насквозь одежда, на которую он, прогуливаясь, собрал скопившуюся в растениях дождевую воду, ни что-либо еще. — Почему тебя забавляет моя просьба к Лахесис? — Она смеялась, когда рассказывала. — Смеялась? — что смешного в событиях того вечера? Что Лахесис рассказала и рассказала ли? — Не было ничего… смешного. — Это было мило. Джаал, дорогой, — Клото приподнимается на локтях, — неужели до сих пор больная тема? Выгнала и выгнала, велика беда! Лучше бы выгнала. — Нет, я… — не ушел. Джаал запрокидывает голову, смотрит на небо, пока не начинает путать верх и низ. — Она не выгнала.       В доме пророчицы темно, тепло и пахнет дымом. Джаал не хочет уходить. Гладит, рассеянно водя ладонью туда-обратно, переплетения толстых нитей гобелена; вдыхает аромат цветов, принесенный порывом ветра с улицы. Скопившееся напряжение разжимает, наконец, свои когти и позволяет мыслям потечь ровнее, смазаться и посереть. Это не просто дом – это обсерватория. Святая святых. За скрытыми сумраком массивными дверями от Джаала спрятаны бесчисленные знания. Карты, маршруты, звезды. Целое небо, закованное в скупые цифры, буквы и картинки. Солнца больше нет. Айя тонет в подступающей ночи и Лахесис превращается в одну из теней на дорогах. Ее молчание – благо. Ее существование – пока ты не отведешь взгляд, пока смотришь прямо и открыто. Джаал встает, подбирается ближе, имеет смелость – и наглость – смотреть. Он не понимает, почему ему снова мучительно больно и отчего пол уходит из-под ног. Неважно, что Видящие говорят – важно, что ты сам видишь и чувствуешь, пока кипящее в крови безумие поглощает не только их самих, но и тебя. Джаал ничего не видит и видеть не хочет. Малодушно радуется, когда внимание Лахесис отвлекает на себя пришедший к порогу мужчина. Он приветствует пророчицу отчаянно, порывисто. Его сердце обливается кровью, хлещет наотмашь невысказанным страданием с каждой неудачной попыткой выдавить из себя «здравствуй» вместо «помоги». Свет огоньков в медных чашах не может рассеять сомкнувшийся за его спиной мрак, за ним нет ничего и никого – только ночной ветер и звезды. Много, больше, чем может увидеть Джаал, звезд. Ему на вид лет сорок; у него голубая, как лед Воелда, кожа и суровое лицо, расколотое на две части огромным, свежим шрамом, протянувшимся по левой стороне от темени до подбородка. В его глазах, запавших, глубоких – одиночество. Неразделенное, всеобъемлющее. Лахесис теряется в вечерних сумерках и тишине, идет мягко и неслышно. Спешит к назвавшему себя Эфрой незнакомцу навстречу – она ждала его весь день. Эфра, стесняясь сорить облетающими с рофджина лепестками на выложенный мелкой и шершавой мозаикой пол, замирает у самого входа. В его больших, дрожащих руках стрелка-соцветие из белых цветов кажется смехотворной, ничтожно маленькой. В отличие от Джаала, он точно знает, зачем сюда пришел, и не чувствует себя лишним. Ему нечего стыдиться – он был вежлив. Единственное, чего он просит – дать ему покой. Похоронить его, несчастного, заживо. У Лахесис теплые и сухие ладони. Присмотревшись, она недовольно вздыхает; теми же словами отчитывает за пренебрежение раной, заученными движениями обрабатывает воспаленные края. Никуда не торопится, усадив Эфру на лавку, покрытую сотканным вручную гобеленом. Эфра не кривит рассеченные губы, не уворачивается от новых прикосновений. Что-то с его визитом вернулось на круги своя. Здесь всегда должен был быть он. Видящая приняла его подарок. Накормила цветами с рук, поставила точку в оборванном пути, чтоб он мог начать новый. Чтоб, наконец, успокоился. Странное ощущение: будто уже случалось, и нужно все-все повторить, чтобы стало так, как будто бы помнишь. Лахесис наконец-то хватило деталей. Ей досталось что-то очень важное, чтобы собрать картинку полностью. Кто-то. Эфра запоздало замечает Джаала. Неуверенно выпрямляет скорбно согнутую спину, вглядывается в покрытое порезами лицо дольше приличного. Его страх, пронизывающий осторожное приветствие, отзывается в Джаале холодными, липкими мурашками. Таон ноет и тянет от раболепного, покорного обращения. Ответ застревает между ребрами, расползается инеем под кожей. — Зачем ты здесь? — Погадать, — стоит шагнуть в круг света от жаровни – и Эфра расслабляется, перестав подслеповато щуриться. Вдобавок Джаал, признавая величайшую свою ошибку, иронично уточняет: — На любовь. — Лахесис не гадает на любовь, — только на моменты жизни, разрозненные, непонятные, всегда до мелочей точные. И жизнь не всегда твоя. А может, и не жизнь вовсе. В доме пророчицы темно, тепло и пахнет дымом. Эфра не уходит. Гладит, рассеянно водя ладонью туда-обратно, переплетения толстых нитей гобелена; вручает Джаалу ставший ненужным асфодель с крупными проплешинами в цветах. Эфра недавно лишился всей своей семьи, остался последним, шатким и ломким, камнем, на котором держится стена. Его ярость и гнев догорели по пути, рассыпались на пожирающую его тоску по родным и слепое метание. Он заблудился, окончательно, бесповоротно. Джаал понятия не имеет, что ему, в сущности, нужно. Утешение? Чтоб его пожалели? Руки Джаала распахнуты в приглашении к объятиям: стебель асфоделя лежит пастушьим посохом в левой ладони. В правой – пусто, в знак добрых намерений. Он видит дрожь воздуха, густеющего за спиной Эфры; чувствует всем напряженным телом плотность ночного ветра, обретающего форму. Эфра обнимает Джаала. Дышит, наконец, медленнее. Не плачет – все слезы он уже выплакал. Он выдержит, не сломается; не превратится в труп, не свалится на пол бесформенным кулем тканей и цветов. Ему есть куда идти. Его дорога только что протянулась далеко, за горизонт, и полностью развернется перед ним лишь через пять, десять лет. Сквозняк подхватывает песок и опавшие лепестки, забывает часть своей ноши между темно-синими, черными и золотистыми плитками. Тащит в темный угол, бросает Лахесис под ноги непрошенным подаянием. Лахесис страшно.       — Погадала? — перевернувшись на живот, Клото болтает в воздухе ногами. Догадывается по гримасе Джаала, сочувственно качает головой. — Погадала. Что сказала? — Ничего. Она не гадала, просто… стала странной. Сосредоточенная, вмиг помрачневшая Клото выглядит старше своих лет. Она похожа на Лахесис больше, чем Джаал думал. Сильнее, чем думает сама. Лахесис дает советы, никакие духи ничего ей не шепчут. Правда ведь?       Лахесис страшно. Она куда-то, поколебавшись, пошла и остановилась на полпути. В ее топтании на месте не нашлось логики – пророчица вдруг потерялась в четырех стенах. Запричитала, ссутулилась. Забыла о том, что должно случиться в следующий миг и по горло увязла в настоящем. Время для нее застопорилось, громко щелкнуло. Понеслось дальше, словно ничего и не случилось. Сегодня цикл начался снова, натужно провернулся скрипучим колесом, совершив еще один оборот.       — Не бери в голову, — Клото нарочито небрежно отмахивается. Открещивается, отрекается от родства. — С ней иногда бывает. — Хочешь, чтоб я поверил, что твоя бабка слишком стара и сошла с ума? — ради Клото Джаал принимает правила и притворяется дураком. Даже Мошаэ вполне справедливо считала Лахесис женщиной немного не в себе. — Я не хочу, чтоб ты верил в сказки о мертвых богах. Это всего лишь легенды, Джаал. А моя древняя бабка действительно сумасшедшая, — Клото умоляет поверить ей, наводит морок, путает, отвлекает. Джаал верит. — Твоя судьба в твоих руках. Поднимайся, бездельник. Я не стану кормить тебя задаром!