Прикосновения

Много-много лет назад

— Можно? — жадно шепчет Олег и утыкается носом Сереже куда-то в загривок. Елозит там, распихивая в стороны волосы в попытке добраться до голой кожи, смешно отфыркивается, пробует снова и наконец целует. Сначала сухо, осторожно, одними губами, потом смелеет, лижет, прикусывает, и Сережа тихо-тихо стонет, подаваясь назад, Олегу на грудь, Олегу в руки, только бы ближе, ближе, еще бли... — Можно, Сереж? Сереже иногда кажется, что вся их нынешняя жизнь из одного этого "можно?" и состоит. Можно, спрашивает Олег, я тебя поцелую? Можно я тебя обниму? Можно я прикоснусь к тебя прямо — там. А если языком, вот так, по самому краю и осторожно внутрь, если лизну, толкнусь, раз, другой, а потом еще? А пальцами? Одним, двумя, сразу тремя — так точно нормально, да, уверен, Сереж? — оглаживая большим по кромке, пока растянуто и так и сжимает меня внутри? Или давай лицом к лицу, я возьму нас обоих, обхвачу рукой, по слюне после одного широкого мазка языком по ладони будет неловко и странно, но потом же смазка, заскользит легче, тебе будет приятно, и мне будет приятно, и мы будем скулить друг другу в рот, сплетаясь языками, все в слюне, поту, но такие счастливые, что даже немного страшно. Можно ты сверху, сзади, и возьми за волосы, прямо на затылке, потяни на себя, разверни лицом и впечатайся поцелуем мимо рта, в колкий подбородок, чтобы полдня потом ныл, что губы чешутся. Так — можно? Сереже иногда кажется: они пробуют все — и неловкий петтинг, и проникновение, и даже смешную, жутко неудобную шестьдесят-девять, в которой скорее ржать, чем доставлять друг другу удовольствие. Это потом он поймет, что нет — не все. Даже не десятую, не сотую часть. Сильно потом: будет один в целом Питере, будет затыкать в себе пустоты чем и кем придется — жестко, нежно, кинково, по-миссионерски, перед зеркалом, с завязанными глазами. Ни с кем не получится вот так, чтобы сплетало, срастало, спаивало намертво, как будто сердцем к сердцу, как будто не в задницу ебля, а в самую душу, но все-таки — да. Потом. Не сейчас, потому что сейчас Олег роняет его на постель, разворачивает лицом к себе, трогает бедра липкими от смазки пальцами, лезет к дырке, мнет ее, едва проникая внутрь, потом проталкивает палец и растягивает — безыскусно и довольно грубо, но так хорошо, господи, как же оно хорошо, а. Сережу выламывает ему навстречу, они врезаются друг в друга открытыми влажными ртами, кусаются и лижутся. Почему-то смеются, сверкают глазищами, трутся носами и опять — целуются. Сережа забрасывает ногу Олегу куда-то на бедро, пытается пришпорить пяткой, но позорно промахивается и просто подается навстречу неглубоким толчкам внутри. Сначала одного пальца, потом двух. Олег давит внутри, трет, и становится так хорошо-хорошо, что хочется плакать, и Сережа позволяет себе не сдерживаться. Олег осыпает его лицо быстрыми беспорядочными поцелуями, собирает губами слезы, даже не спрашивает, все ли в порядке. Видимо, сам считывает, что более чем. Сережа жмурится. Олег тычется носом ему в шею, глубоко вдыхает и на мгновение, растягивающееся в целую вечность, замирает. Сережа замирает тоже. Пускай, думает он, привычный мир закончится здесь, пускай он закончится сейчас. Пускай извергнется вулкан, каких в Питере отродясь не водилось, или выйдет из берегов Нева, или Землю захватят пришельцы, и через много-много лет археологи в гигантских экзо-скелетах найдут нас вот такими — застывшими в этой самой секунде, как мухи в янтаре. Вечными, влюбленными, сходящими с ума от близости, нежности, вседозволенности — такой, какая только и бывает, когда тебе восемнадцать лет, весь мир у твоих ног и ты бессовестно, безоговорочно влюблен. Олег вытаскивает пальцы, разводит Сережины бедра шире, прижимается крупной головкой к скользкому входу, но не толкается пока, а только надавливает. Спрашивает снова: — Можно? — Можно, — отвечает Сережа. Олег входит в него, прижимается лбом ко лбу и смотрит, смотрит так, как никто и никогда на Сережу не смотрел и не посмотрит. Так, как Сережа никогда не захочет, что бы хоть кто-то — кроме — на него смотрел. Это он тоже поймет — позже. Здесь и сейчас оно не имеет ровным счетом никакого значения.