Прикосновения

— Вот черт! — Сережа чуть не с головой ныряет в раскрытую пасть своего новенького вырвиглазно фиолетового спортивного рюкзака и скребет пальцами по дну, сдвигая немногочисленные сокровища то к одному, то к другому боку. Распечатка статьи, которую он не успел дочитать за завтраком, потому что ломать глаза над экраном телефона под прямыми солнечными лучами себе дороже, пачка Олеговых сигарет, потому что нынешняя вот-вот закончится, а новую он наверняка забыл в машине, от которой они минут тридцать пиздовали на своих двоих, мятная жвачка, банановая жвачка, флешка в виде крохотной бейсбольной биты Харли Квин, потому что кое у кого из здесь присутствующих ого-го какое чувство юмора, ежевичная жвачка, две пары солнечных очков, потому что вдруг нынешние, которые так и норовят соскользнуть с кончика носа, остоебенят. Черт. Сережа страдальчески вздыхает и выпрямляется, — кажется, я забыл… От прямого попадания в лицо его спасает только быстрота реакции. Сережа вскидывает правую руку и ловит в раскрытую ладонь ярко-малиновый тюбик с гигантской цифрой "50" на глянцевом боку. — ...крем от загара, — заканчивает за него Олег. Он стоит дай бог в метре, снова зарывшись в собственный рюкзак, и выглядит полностью сосредоточенным процессом разбивки лагеря: полотенце, еще полотенце, бутылка воды, непонятный комок малинового цвета, который мог бы стать прекрасным надувным фламинго, если бы хоть один из них вспомнил об автомобильном насосе до того, как они прошли три четверти пути по кустам и буеракам. — Я увидел его на комоде, когда ты уже пошел спускаться. Всегда пожалуйста. Сережа отвинчивает крышку и принимается тщательно намазывать лицо и грудь, параллельно оглядывая куцый пляж из-под козырька уродской, надвинутой на глаза панамы. У Олега панама не менее уродская, и только это Сережу от фэшн-инфаркта и спасает. Модные веяния модными веяниями, а природа диктует свои правила: уже вторую неделю в Питере стоит непереносимая духотища, даже ночью столбик термометра не опускается ниже двадцати пяти. Каждый вечер по новостям рассказывают об аномальном уровне солнечной активности. Каждое утро Олег рассказывает Лере об аномальном уровне Сережиного нытья. Сережа мог бы поспорить, кто из них стенает громче, если бы только ему не было лень выбираться из-под одного из двух на базе вентиляторов. Кондеев при поспешном обустройстве квартир он по дурости не закупил, а теперь их было не достать. Нигде и ни за какие деньги. Заказы в шести интернет-магазинах который день висели в статусе "сборки". Вентиляторы, и те, Олег добывал боем. Рассказывал даже, что подрался за них с какой-то бабкой, и Сережа так и не понял, шутка это была или нет. Он до сих пор не уверен, что хочет знать наверняка. — Помочь? Со спиной? — Сережа на мгновение замирает, перестав выкручиваться и пытаться дотянуться до правой лопатки, и вопросительно смотрит на Олега. — М? — Говорю — давай намажу. А то опять сгоришь пятнами. Это правда, Сережа так может. И пятнами, и целиком, и даже по контуру подло выложенного на спине мелкими камушками слова "хуй". Господи боже, вспомнить страшно: они ведь тогда до самого конца лагерной смены не разговаривали и даже в автобусе сели порознь. Сереже думалось, это конец, причем думалось даже с большим драматизмом и надрывом, чем через пять, десять, пятнадцать лет будет думаться о вещах гораздо более серьезных и гораздо более похожих на настоящий конец: об уходе Олега в армию, аресте, Птице и — всем остальном тоже, да. Олег смотрит выжидательно и как будто немного застенчиво, неуверенный, что его не пошлют куда подальше с этим предложением, и Сережа, опомнившись, щупает собственную грудь, чтобы убедиться, что крем окончательно впитался, молча протягивает Олегу тюбик и укладывается животом на полотенце. Под ним галька вперемешку с крупным серым песком, белоснежное Мексиканское побережье и рядом не стояло, и все же... На часах девять утра, будний день, и народу, помимо них двоих, на пляже нет. Было дело, они попытались выбраться искупаться ближе к вечеру, но все подходы к водоемам в радиусе двухсот километров от Питера оказались настолько густо усеяны людьми, что они плюнули и два часа тупо катались по объездной с врубленным на полную мощь кондиционером. От воды и близлежащих сосен веет восхитительной прохладой, и Сережа укладывает подбородок на сложенные перед собой руки, прикрывает глаза. Олег присаживается рядом с ним на корточки, потом и вовсе опускается на колени и щедро выдавливает крем Сереже между лопаток. Крем тоже прохладный, и Сережа ежится, пока Олег не кладет обе свои ручищи ему на спину. Одно единственное прикосновение, а сразу — заземляет. У Олега тяжелые, надежные ладони. А пальцы — длинные сильные и немного шершавые. Он разводит их в стороны, распределяя крем по всей спине и начинает методично, вдумчиво втирать: лопатки, плечи, расслабленно лежащие вдоль тела руки. Сережа позорно плывет. Может, думает он, это вроде платы за его недавнюю помощь с Олеговой раной крест-накрест. Мазь действительно оказалась чудодейственной, шрам получился аккуратный, зажил быстро и теперь, если верить Олегу, не доставлял почти никаких неудобств. Сереже было немного жаль, что необходимость ежедневно мазать Олегу спину, касаться Олега, стоять к Олегу так восхитительно близко, что еще чуть-чуть и это будет уже объятие, так отпала так скоро. Это вообще довольно мерзко и подло, так об этом рассуждать, но Сережа ничего не может с собой поделать. Потому что если бы не Дракон, если бы не плен и не сломанные ребра, Олег бы никогда не попросил снова к нему прикоснуться, а Сережа — трус, трус, гребанный ты трус, Разумовский — никогда бы не рискнул попросить. Надо было. Не ждать, не тянуть, а просто спросить, Олег бы не отказал. А если бы отказал... Становится невыносимо стыдно. Сережа чувствует, как лицо заливает удушливым румянцем. Олег отводит в сторону его короткие волосы, чтобы не запачкать, и мажет шею, встречается большими пальцами у позвоночника и надавливает, как при всамделишном массаже. — Ты напряжен, — говорит хрипло. — Все в порядке? Серый? Руки замирают, и Сережа поспешно кивает, только бы продлить это ощущение — близости, единения, как-раньше-сти. Олег за его спиной долго выдыхает и снова переключается на плечи. Сереже столько всего нужно ему сказать, а получается только: — Я соскучился, — просто чтобы перебить привкус пока не сорвавшихся с языка извинений, бесполезных, жалких, которые больше себе любимому, чем Олегу: и за Дракона, и за собственный подленький ебанизм, до сих пор лезущий изо всех щелей. В первый раз Олег его выслушал. Покивал. Так мол и так, я тебя услышал и я тебя прощаю, хотя прощать, по-моему скромному мнению, тут нечего, но раз для тебя это важно, то пожалуйста. Тему попросил больше не поднимать. Сережа честно старается. — Очень соскучился по тебе, Олеж. Он не уверен, что Олег поймет его правильно с учетом того, что они вместе живут, проводят бок-о-бок сутки напролет, а Лера, окончательно осмелев, то и дело дразнит их женатиками. Но Олег понимает. — Я тоже, — говорит так запросто, будто это самая очевидная вещь на свете. На мгновение его руки тормозят, замерев чуть выше поясницы, а потом как ни в чем не бывало продолжают движение вниз и в стороны. Прикосновения становятся более длинными, осторожными, плавными, как будто Олегу тоже хочется растянуть этот момент во времени, не хочется отрывать от Сережи рук. Как будто теперь, когда они произнесли это вслух, — можно. Закончив со спиной, Олег мажет ему бедра и голени, хотя с ними Сережа без проблем справился бы и сам. Сережа не возражает. — Готово, — наконец говорит Олег и кладет тюбик на песок в пределах его видимости. Крем водостойкий, но после пары заходов в речку все равно надо будет обновить. Солнце к тому времени почти наверняка войдет в раж и начнет жечь напалмом все, до чего сможет дотянуться. Станет душно, муторно, и даже тенек под соснами не спасет. Сережа передергивает плечами, потому что это не сейчас, это через пару часов, потом. Синоптики обещают скорое возвращение привычной прохлады. Осталось перетерпеть совсем чуть-чуть. — Спасибо. Сережа чуть скашивает взгляд, наблюдая, как Олег по-турецки садится на свое полотенце. В отличие от Сережи он остался в майке — раньше не любил светить грудью, теперь не любит светить еще и спиной. Панамка в ананасах сдвинута к затылку, на носу одни из полусотни Сережиных очков. Загорелый, ладный, расслабленный. Красивый. Олег ловит его взгляд, приподнимает брови, но Сережа не торопится смущаться. Кажется, Олег тоже чувствует себя вполне комфортно. Тянется к рюкзаку, вытаскивает сигаретную пачку. — Вот черт, — тянет расстроено, — последняя осталась. — У меня в рюкзаке посмотри, я взял, — на этих словах Сережа отворачивает лицо, типо так удобней лежать, и принимает максимально самодостаточный и независимый вид. За спиной хмыкают и щелкают зажигалкой. По пляжу тянется терпкий сигаретный запах.