Прикосновения

— Ты чего не спишь? — сипло раздается из-за спины, и Сережа чуть не подпрыгивает от неожиданности. Ноутбук, и без того на одном честном слове балансирующий на колене, опасно накреняется. Сережа едва успевает его подхватить. Подтаскивает ближе к себе, устраивая на затянутом в пижамные штаны бедре, и только после этого оборачивается, чтобы поймать в фокус подпирающего дверной косяк Олега. Олег тоже в домашнем, взъерошенный, взлохмаченный со сна, но взгляд у него ясный, цепкий. Нет нужды возвращать хмурое, обличительное "а сам?", и так понятно: либо кошмары, либо усилившаяся боль в руке, либо и то, и другое разом. Самое паршивое, если разом, да. Сережа смотрит на умные часы на левом запястье: половина третьего. Черт. Он думал, максимум час. — Пришла в голову одна мысль, — тут надо пожать плечами, выпрямиться и сделать вид, что не сидел тут, скрючившись хитровыебанной загогулиной, последние два часа, — решил сразу закодить. Если лягу сейчас, наутро половину забуду, и придется этот велосипед заново изобретать, — у него, в отличие от Олега, голос не сипит и не хрипит, как после долгого молчания: за последние сорок минут Сережа трижды умудрился поцапаться с восхитительно равнодушным и неподкупным компилятором — яростно, но, разумеется, шепотом. Чтобы не отхватить на утро. Олег отлипает от косяка. — А записать — не? — А я чем по-твоему занят? — Сережа выразительно поднимает брови, надеясь одним этим жестом выразить все свое возмущение Олежиной неосведомленностью в вопросах устройства их жестокого мира. Он тянется было к стоящей на подлокотнике дивана кружке, но Олег успевает первым — уводит прямо из-под готовых сомкнуться на изогнутой ручке пальцев. — Эй! Олег подносит кружку к лицу и с подозрением принюхивается. Простора для интерпретации тут никакого: это кофе. Хороший, крепкий, вкусный кофе. Был. — Это какая за последний час? Сережа аж давится возмущением. — Олег, я не ребенок. Я взрослый, самостоятельный человек, и… — Третья? Сережа вздыхает. — Третья. Олегу и говорить ничего не надо: он поворачивается к Сереже спиной, и даже его спина так и пышет молчаливым, тяжелым, выставленным напоказ осуждением. Олег выливает кофе в раковину и пускает воду, чтобы смыть остатки гущи в слив. Ну ничего, думает Сережа, в турке осталось еще на полкружки, если подогреть… Олег отступает к плите, берет турку за резную ручку, заглядывает внутрь, и тоже сует под кран. Сережа не успевает сказать "блядь, ты там не охуел часом?": компилятор пиликает, возвещая о найденных ошибках. Вот же ж зараза — похлеще Олега. Сережа открывает ноутбук шире и вперивается взглядом в окно внизу экрана: первые два пункта легкотня — промазал мимо нужной буквы, сразу поехал цикл и все вычисления полетели в пизду — а вот тре-етий… Кажется, Олег что-то ему говорит, пока вертится у холодильника, но Сережа, слишком увлеченный попытками понять, что именно в строчках со сто семнадцатой по сто тридцать вторую пришлось компилятору не по душе, не особо вникает. Он проваливается в код с головой, левый мизинец на автомате зажимают "Shift", пока правым указательным Сережа наглаживает тачпад то в одну, то в другую сторону. Исправляет тип переменной, комментит семь строк, чтоб не мешали, дописывает одно условие, правит другое, компилирует и… — Вот блядь! — рявкает Сережа одновременно с раздающимся из динамика ебучим пиликаньем. На часах в правом нижнем углу экрана три-семнадцать. Олег сидит на другом краю дивана, оперевшись спиной о подлокотник и подпихнув Сереже под задницу босые ступни, и залипает в телефон. Иногда улыбается, иногда сводит брови к переносице. По тому, как он держит правую руку, понятно, что все-таки болит. Обезбол, как пить дать, не принял и не примет, если только его не попросить, состроив умильно щенячьи глазки, но это ж Олег потом еще неделю будет дуться и сетовать, как тяжело живется под одной крышей с Сергеем Разумовским, нечестным человеком в целом и манипулятором в частности. Сережа пораженчески выдыхает и чуть-чуть отодвигает ноутбук, чтобы дать глазам и выкрученным нервам минутную передышку. Откидывается на спинку, вытягивает руки над головой и всласть потягивается. — Ты что-то говорил? — вспоминает он, и Олег вскидывает взгляд: под глазами у него темные круги, кажущиеся в голубоватом отсвете смартфона почти черными, а между бровей залегла глубокая поперечная морщинка. Так и тянет ткнуть в нее указательным пальцем и надавить, помассировать, разглаживая. — А? — уточняет Олег. Через секунду в его глазах вспыхивает огонек понимания. — А. Я спрашивал, с сыром или ветчиной. Он кивает на стоящую на журнальном столике тарелку: на ней, сдвинутые к одному краю, лежат два бутерброда — один с ветчиной, другой с сыром. Вторая половина тарелки усыпана крошками. Видимо, свою порцию Олег уже упорол. Сережа с подозрением смотрит на один из бутербродов, надкушенный почему-то с обеих сторон — его нехило уносит во время кодинга, это не новости, Олег, бывает, умудряется его и первым, и вторым накормить, и еще влить компот. Сережа берет второй бутерброд, который целый (Олег рядом фыркает и снова утыкается в телефон), откусывает сразу половину, тянется за кофе, чтобы запить, вспоминает, что тот пал жертвой Олежиного воспитательного процесса, но не успевает остановить движение и натыкается на кружку. В кружке чуть теплый зеленый чай. Сережин любимый, с долгим земляничным послевкусием. — Бдишь, чтобы я за кофе не ломанулся? — отхлебнув, уточняет Сережа, чтобы хоть как-то замаскировать подкатившее румянцем смущение. — Ага, — просто отвечает Олег, не отрываясь на этот раз от телефона. Сережа расправляется с бутербродами, допивает чай и, размяв пальцы, снова окунается в код. Компилятор ни в какую не идет на компромисс, выдает в следующие несколько раз по семь-восемь ошибок, и приходится откатиться до пред-предыдущего сохранения, чтобы окончательно не отъехать кукухой. Мозг без кофеиновой подзарядки нещадно тормозит, уже через полчаса глаза начинают слипаться, и в какой-то момент Сережа понимает, что все, финиш, пора закругляться. Наверное, сказывается присутствие Олега и то, как размеренное дыхание с другого конца дивана становится слишком уж похоже на сонное сопение, а потом и вовсе превращается в откровенное похрапывание. Было время, Сережа мог вот так двое суток просидеть, и никакие уговоры-угрозы не помогали. Вздумай Олег лишить его кофе, огреб бы по самое не могу и еще чуть-чуть сверху. Думается об этом со смесью удивления и какой-то непонятной щемящей жалости к тому себе. Сережа старается не слишком глубоко копать в эту сторону. Сережа и так в последнее время сам не свой. В последний раз с презрением взглянув на окошко с так и не побежденной ошибкой, он отставляет ноутбук на стол и поворачивается к Олегу. Тот спит, неудобно запрокинув голову и трогательно приоткрыв рот. Телефон — экран давно погас, выждав положенный пятиминутный тайм аут — по-прежнему зажат в руке, расслабленно лежащей на колене. Сережа забирает его, откладывает к ноутбуку и тянется положить ладонь Олегу на заднюю сторону шеи. Стоит несильно надавить, как Олег рывком просыпается. Дергается, встряхивает по-песьи головой, обшаривает испуганным взглядом окружающее пространство — правая рука тянется за спину, к поясу пижамных штанов. Пистолета там предсказуемо не оказывается. От этого простого, отточенного до автоматизма движения немного жутко. Но больше — стыдно. — Это я, — подает голос Сережа, сообразив, что в свете одного ноутбука ничего особо не разглядишь. Подкрепить прикосновением не решается и вместо этого, наоборот, совсем убирает руку, чтобы не слишком давить. — Ты пришел отнять у меня кофе и сделать бутерброды и уснул. Помнишь? Он не говорит: ты пришел, потому что что-то тебя разбудило — боль в плече, или очередной кошмар, или мое полуночное бурчание на не поддающийся код. — А ты, зараза неблагодарная, даже спасибо не сказал, — хрипло ворчит Олег, придя, кажется, в себя. Сережа тихо смеется. — Спасибо. — Всегда к вашим услугам, ваше сиятельство. Сережа возвращает руку Олегу на шею, и Олег не возражает: наклоняет голову чуть вперед и, поморщившись от боли в затекших мышцах, охотно подставляется под этот импровизированную, ужасно неловкую ласку. — Пойдем, — говорит Сережа, когда держать глаза открытыми становится почти невозможно, — ляжешь. Почти пять. Олег упрямо поджимает губы и качает головой. Опомнившись, хлопает ладонью по коленям и по дивану рядом с собой. Сережа забирает его телефон с журнального столика и протягивает экраном вниз. — Ты иди, а я еще посижу, ладно? Ага-ага, думает Сережа. Хуядно. Как кофе в раковину лить так это мы запросто, а как ответную заботу принять — так сразу в кусты? Вот уж дудки. — Идем, — зовет он, поднимаясь и поднимая Олега за собой, — я посижу с тобой, пока не уснешь. Когда они еще жили в детском доме и Сереже снились кошмары, Олег постоянно ему так говорил. А потом и вправду сидел. Часто — до самого утра. Судя по смешку, Олег вспоминает о том же. — Я не ребенок, Серый. Я… — Взрослый самостоятельный человек, ага, где-то я это сегодня уже слышал. Больше Олег не пытается возражать, Сережа захлопывает ноутбук и в потемках тащит их к себе в спальню. Можно было бы и в Олегову, но Сережа там почти не бывает. Перспектива удовлетворить любопытство, воспользовавшись моментом полуночной доверчивой беспомощности кажется привлекательной только первые пару секунд. Потом Сережа отметает ее за нецелесообразностью и неэтичностью. Пока он чистит зубы, Олег успевает забраться под тонкую простыню, заменяющую летом одеяло. Сережа наблюдает за ним, вытянувшимся, как шпала, когда выходит из ванной. Помедлив несколько секунд, ныряет следом. Спрашивает: — Можно обниму? — Можно, — кивает Олег. Он огромный, горячий и — весь напряженный, угловатый и ломкий. Да и сам Сережа едва ли лучше. В комнате так и веет… не неловкостью или неуверенностью, а… Сережа не может подобрать нужное слово. В голову приходит только дурацкое, больно книжное "зыбко". Последние несколько месяцев, с самого Олегова похищения, они, не сговариваясь, строят друг к другу мост: много разговаривают, прикасаются, смеются, что-то вместе решают, где-то спорят до хрипоты. И далеко не всегда верится, что стройка одобрена обеими сторонами, или что выдержат опорные конструкции, или что этот мост вообще нужен. Вот почему — зыбко. Вот почему — "можно?" Олег прерывает минутку самокопания, наваливаясь спиной на грудь, и Сережа крепче обнимает его поперек живота, втискивает в себя, и, не удержавшись, клюет коротким поцелуем в макушку. Они расслабляются удивительно синхронно — становится уютно и хорошо. Сережа трется носом о волосы у Олега на затылке. Во всем теле ощущается приятная усталость и сонливость, но засыпать не хочется, а хочется как можно на дольше растянуть момент этой балансирующей на грани яви и забытья близости. — Расскажи что-нибудь? — сонно просит Олег, будто прочитав его мысли. Сережа задумывается. Это не так-то просто, когда вы все время вместе и по отдельности с вами почти ничего не происходит. Кроме каких-нибудь смешных мемов, но мемы-то они сразу друг другу пересылают. — Что угодно? — Что угодно. Сережа рассказывает о своем сегодняшнем озарении: о последовательных условиях и циклах. О подводных камнях, о том, как и зачем это все должно работать, о найденной ошибке и ебучем компиляторе. О том, как он перепробовал все: менять переменные, править типы данных, а скобки, сколько там гребанных скобок, в этом языке: круглые, квадратные, фигурные, снова круглые… На этом моменте Сережа почти засыпает, и Олег в его руках — тоже, но сознание цепляется за мысль. Блядь, думает Сережа в полудреме. Блядь, думает Сережа уже яснее. Блядь. Скобки. Детский сад штаны на лямках, а. Не пересчитал количество открывающих и закрывающих, как пить дать именно там и проебался, и. И. Видимо, его выдает или участившееся дыхание, или напрягшиеся пальцы, потому что Олег в его объятиях вдруг начинает тихо-тихо смеяться. Кладет свою ладонь поверх Сережиной, отцепляет, откидывает назад. — Пиздуй давай, — ворчит, — не управишься за полчаса, можешь оставаться на диване спать. — Да, дорогой, как скажешь, дорогой! — частит Сережа, и, бездумно поцеловав Олега в плечо, у самой шеи, выметается из постели и спальни, чуть не впечатавшись по дороге в косяк. Когда он возвращается — каких-то сорок минут спустя — Олег безмятежно спит, уткнувшись носом в его, Сережину, подушку.