Лилия для дьявола

Задумывая чёрные дела, На небе ухмыляется луна, А звёзды, будто мириады стрел. Ловя на мушку силуэты снов, Смеется и злорадствует любовь, И мы с тобой попали на прицел. Я же своей рукою Сердце твоё прикрою, Можешь лететь и не бояться больше ничего. Сердце твоё двулико: Сверху оно набито Мягкой травой, а снизу – каменное, каменное дно. Смотри же и глазам своим не верь: На небе затаился чёрный зверь. В глазах его я чувствую беду. Не знал и не узнаю никогда, Зачем ему нужна твоя душа – Она гореть не сможет и в аду. Агата Кристи. Черная луна

             С того самого путешествия в Трансильванию с Гэбриэлем Ван Хельсингом стали происходить вещи, которые любого другого заставили бы или поверить в существование мстительных призраков, или засомневаться в собственном душевном здоровье. Низвергнутый в адское пламя Дракула мерещился Ван Хельсингу на улицах, даже при дневном свете. Временами охотнику хотелось подойти ближе, но он был уверен, что в таком случае видение немедля рассеется. Да и не о чем им с вампиром было говорить ни тогда, ни теперь, даже существуй подобная возможность. Гэбриэль поступил так, как полагал единственно верным. А то, что ему чудился Дракула, а не Анна, являлось, вероятно, ответом на незаданный вопрос.       Гэбриэлю случалось грешить с мужчинами – раз или два в столетие, и он не считал это противоестественным. Противоестественным было бы возжелать того, кто запятнан злом будто ржавчиной. Кто позволил злу – а ведь мы все носим в душах своих семена тьмы – взять верх, изменить себя. Зло только в романах кажется привлекательным, в жизни оно вызывает брезгливость, если ты видишь его без личины. Гэбриэль – видел. И близость с такими созданиями для него была сродни попытке искупаться в болоте. Он и не пытался, зачем?       Так что вопрос, вызывает ли Дракула влечение, был бы, разумеется, лишён для Ван Хельсинга всякого смысла – в случае, если бы он убил графа, ощущая в нем зло. Или пустоту. Или хотя бы подлинную кровожадность. Ничего этого не было. Было другое, простое до крайности: охотник страшился, что вампир «немного освежит его воспоминания». Неважно, соврет или скажет правду. Неважно, обнимет или посмеётся на расстоянии. Но – он мог утянуть Гэбриэля на дно бездны, из которой Ван Хельсинг давно выбрался, в которую временами жаждал вернуться и которой упорно бежал. Ведь жизнь охотника, полная будоражащих кровь опасностей, его более чем устраивала. Он привык к ней, как привыкают к хорошей жене. И все же, принимая корм из кардинальских рук, Гэбриэль, как и всякий зверь на поводке, поглядывал в сторону леса. А лесом был Дракула. Лесом, ночью, неизвестностью. Дракула был вызовом: дерзнешь ли ты? И Гэбриэль понял все это слишком поздно. Да и понял-то лишь потому, что не смог предать забвению, как хотел. Сложно забыть, когда везде: средь шумного бала, в ложе театра, за столиком кафе или на скамейке у фонтана – ты чувствуешь на себе чужой внимательный взгляд.       О нет, в Дракуле не было пустоты, в нем было столько жизни, что жизнь эта казалась пламенем. А огонь способен равно согреть и опалить. Но все это пришло позже, а поначалу граф лишь смотрел на Гэбриэля – молча, неотрывно, с выражением, которое больше подошло бы для созерцания звёздного неба, статуи Давида Донателло или опутанной цепями жертвы. Иногда, впрочем, призрачный Дракула таял, стоило кинуть ответный взгляд; иногда, приблизившись, оказывался кем-то другим. Стоило ещё тогда забить тревогу, но, удивительное дело, молчаливый призрак будил в Гэбриэле любопытство и волнение. Так Ван Хельсинг попался.       Постепенно из сновидений – того рода, что французы называют cauchemar – исчезли давние сражения. Сны преисполнились извращённого сластолюбия и постыдных страхов, о которых охотник бы ни за что не рассказал на исповеди. Более того, Гэбриэль ранее не подозревал о том, какие демоны его одолевают. В буквальном смысле. Благодарение Богу, многое по пробуждении спешило изгладится из памяти, иначе между кошмарами он бы жил воспоминаниями о них, а это грозило неудачами на охоте. Он и так за эти пару лет получил ранения, которых прежде с лёгкостью избежал бы, и виной был недостаток сна. Ван Хельсинг дошел до того, что стал бояться засыпать, но и пара часов отдыха в неделю вместо забвения приносила множество удивительно сочных видений. В последний раз на его теле даже остались следы подобных грез, и Гэбриэль впервые задумался, не поведать ли Карлу, что с ним творится неладное. Без подробностей, разумеется.       Не сказать, чтобы после охоты на Дракулу они с Карлом, теперь монахом, стали более дружны – напротив, Ван Хельсинг, будь его воля, избегал бы любого, кто имел хоть какое-то отношение к трансильванской истории. Однако дабы Карл оставался гением с доступом к нестабильным реактивам, в его распоряжение предоставили Ван Хельсинга, чья нестабильность развивалась в геометрической прогрессии. Если бы мнение Гэбриэля кого-то интересовало, в спутники он бы пожелал коня, а не монаха, но, по-видимому, руководство Святого Ордена стало меньше доверять своему эмиссару. Гэбриэль предполагал, что причиной тому освобождение монстра Франкенштейна, и опасался задания устранить или поймать это существо, к которому проникся искренней симпатией. К счастью, дальнейшая судьба монстра Ван Хельсингу была неведома; более того, кардинал Джинетт почти не обсуждал ни миссию в Карпатах, ни то, что Гэбриэль вернулся оттуда без воспоминаний, зато с камнем на сердце. Единственный личный вопрос, который последовал в связи с этими событиями, исходил от Карла. Взглядом указав на перстень с драконом, изобретатель поинтересовался: «Ты не собираешься его снять?» Прежде чем задуматься над ответом, Ван Хельсинг отрезал: «Нет» – и лишь потом удивился и чужому вопросу, и своей резкости. Но кольцо действительно продолжил носить, хотя после окончательной победы над Дракулой это стало ещё более нелепым, нежели до того. Когда Гэбриэля измучили кошмары, он заподозрил, что дело в перстне, и примерно сутки обходился без него. Пытался обходиться: чувство было такое, будто лишился части тела. С тех пор даже новость, что вещицу выковал сам дьявол, не смогла бы их разлучить.       Миссии в Париже стали часты, и это было прекрасно. Сказав, что весною на Елисейских полях дивно цветут каштаны, кто-то из великих не погрешил против истины. Время от времени Гэбриэль прогуливался по бульварам, посещал спектакли и, словом, вполне мог сойти за героя модных романов, которые почитывал в промежутках между искоренением зла, богемными пирушками, порочными видениями и светской жизнью.       Однажды, на излёте весны, Гэбриэль отпустил коляску на Карфур де л'Одеон, решив пройтись пешком к «Корнелю», где снимал номер. Из мыслей не шла сентиментальная, но красивая и потому прилипчивая фраза: «Любой город, в котором вы топчете мостовые бок о бок с предметом вашей страсти, прекрасен»*. И парижскую брусчатку, и мостовые ещё нескольких сотен городов изрядно истоптал Ван Хельсинг за те триста восемьдесят лет, которые он отдал службе Ордену, но – в полном одиночестве. Нет, у него временами случались спутники либо спутницы, но их присутствие не могло ни подтвердить утверждение романиста, ни опровергнуть. Так почему же именно сегодня вечером он впервые почти сожалел об этом?       Размышляя так, Гэбриэль замедлил шаг и, сняв перчатку, оттянул книзу левый конец воротничка, чтобы потрогать поджившую ранку на горле. Она была одним из упомянутых выше следов, оставленных Тем Сном, как его про себя называл Ван Хельсинг. И ничего не имела общего с вампирами. Дракула из его грез, казалось, вовсе не имел клыков, но, говоря по правде, Ван Хельсингу с лихвой хватало остроты его ума и языка. И во сне – но лишь во сне – он эту остроту любил. Несмотря на то, что Гэбриэля выворачивали наизнанку, заставляли заглянуть в самые потаённые уголки своей души. Иногда ему казалось, что в этом есть некий смысл помимо того, чтобы доставлять ему мучения. А иногда – что мучения прекратятся, стоит ему действительно этого захотеть. Но, видит дьявол, теперь он хотел одного, невозможного: встретить Дракулу во плоти и поговорить с ним. Что его учили не делать и что он делал бы, только будучи пойман и привязан к стулу, то есть не делал ещё никогда.       Вздохнув, Гэбриэль вновь прикрыл воротничком знак интимной тайны, поправил узел галстука-шарфа и двинулся дальше. Он, видимо, был обречён вести двойную жизнь: когда Орден, опасаясь поимки властями своего неосторожного рыцаря, велел Ван Хельсингу забыть во французской столице о приметном костюме (что создавало множество затруднений), причёске (пришлось подстричься и приобрести флакон eau de Cologne) и оружии (новый образ добропорядочного парижанина дополняла изящная трость, в которой был сокрыт серебряный клинок), Гэбриэль обзавелся родом одержимости. И этой тайной частью его жизни церковники не могли распоряжаться, поскольку не знали о ней. Желая продлить их незнание, Гэбриэль со дня на день откладывал разговор с Карлом. Однажды, в порыве отчаянья, он даже пытался молиться – истово, не как обычно – но, когда в одном из святых ликов ему померещились в буквальном смысле до боли знакомые черты, – бежал из храма в уверенности, что повредился в уме. Впрочем, после того случая ему была дарована длительная передышка. Настолько длительная, что она показалась бы исцелением, не лихорадь его от отсутствия ядовитых снов подобно тому, как жаждет морфинист губительных инъекций.       Вечер был дивно хорош, поэтому неудивительно, что, несмотря на позднее время, улицу заполняли экипажи и прохожие. Впрочем, погруженный в свои мысли, Ван Хельсинг не обращал особого внимания на цокот копыт и звук шагов, и даже долетавшие до него обрывки разговоров не достигали сознания. Чутье охотника не подсказало ему ничего из того, что должно было случиться в ближайшие две четверти часа.       На пересечении улиц Конде и Кребийон не горели фонари. Задрав голову, Гэбриэль с подозрением взглянул на совершенно неуместную ржавую луну – и тут же ощутил, что теплый вечер, до того напоенный ароматами поздней весны, стал по-мартовски зябким. Нахмурившись, Ван Хельсинг замедлил шаг, невольно радуясь, что на нём пиджак и брюки, а не фрачная пара, и на странно безлюдной полутемной улочке не нужно прятать лицо, потому что прикрыть его было бы нечем. С привычной бдительностью продвигаясь вперёд, он все же вздрогнул, учуяв запах подземелья. В голову сама собой полезла какая-то чепуха про то, что здешние места когда-то назывались «топкими», а возникшее поселение, соответственно, получило имя «болота паризиев». В неестественно полной тишине вдруг раздался хриплый смешок откуда-то сверху. Охотник потратил на долю мгновения больше, нежели обычно, извлекая револьвер – и пуля отправилась в молоко.       – Нет препятствия хуже, чем одежда денди, – уже мелодичней рассмеялась упырица – а это была, вне сомнения, она.       Не тратя времени попусту, Ван Хельсинг выстрелил снова – и снова промахнулся, хотя это и казалось невозможным. Вампирша была бы красивой, не будь она вызывающе мертвой – на обнажённом теле виднелись пятна тления. Но, странное дело, под взглядом Гэбриэля они стали исчезать, и даже безобразный шрам на шее девицы будто бы сгладился. Наготы своей, однако, вампирша не лишилась, что, вероятно, обязано было служить отвлекающим маневром. Мысленно посетовав на незатейливое хитроумие нежити, Гэбриэль обнажил потайной клинок. Тряхнув густыми медными локонами, вампирша улыбнулась и, спустившись вниз, пошла прямо на вооруженного охотника. Не дав себя опять запутать, тот бросился вперед – чтобы в очередной раз встретиться с невероятным:вампирша с лёгкостью удержала рукой острое серебряное лезвие, словно оно было картонным.       – Бедный красивый мальчик, – со странным сочувствием произнесла рыжая, – сколько суеты из-за тебя, сколько страстей… А ведь я могла бы убить тебя, будь мне позволено. И ты бы умер навсегда.       – Так почему же не убьешь? – проговорил Гэбриэль.       Для охотника чудовище не являлось дамой, и все же после гибели Анны убивать женщин ему стало неприятно. Даже уже мертвых. Но позволить вампирше уйти и продолжать губить людей Ван Хельсинг не мог. Хотя эта его цель была особенной – классическая балканская упырица и при этом с равными демону возможностями. Предположительно – с демонами Гэбриэль ещё не сталкивался, а посему сомневался в их существовании. Не считая, разве что, Дракулы.       «Гелла, не играй с ним». Раздавшийся в тишине улицы контральто заставил охотника вздрогнуть и быстро повернуть голову на звук. Ничего – и это скверно. Глас с небес предвещал очередную пакость.       – Вот поэтому, – шепнула вампирша, отпуская клинок, и произнесла громче: – Слушаюсь, мессир.       Охотник растерялся: подобное обращение не вязалось с женским, пусть и низким, голосом. Но мгновения спустя ему стало не до сомнений. Мостовая под ногами словно обратилась в стекло, и под этим стеклом бушевала «геенна огненная» – вулканическая лава. Скорее всего, иллюзия, но иные иллюзии, он знал не понаслышке, опасны не менее реальности. Когда подошвам стало жарко, Ван Хельсинг побежал.       Ворвавшись на площадь Одеон, Гэбриэль заслужил пару недоуменных взглядов от таких, как он сам, припозднившихся гуляк – вот только их, разумеется, никто не водил за нос. Злой как тысяча чертей, Ван Хельсинг, не сбавляя шага, направился к отелю, решив, что потребует у Карла более действенного оружия. И к дьяволу эти дурацкие тряпки! Прежняя экипировка не дала бы ему так оплошать.       В передней было темно – Карла где-то носило. Не обнаружив подсвечника на привычном месте, Ван Хельсинг прошел в гостиную. Луна, висевшая в окне, была не золотой, как ей положено, и даже не ржавой, а какой-то зелёной и особенно гнусной. Пробормотав проклятье, охотник ощутил, что по спине пополз холодок – чувство, которое он испытал, когда не смог и со второй попытки навредить Дракуле, а ведь до того забыл о нем на несколько веков. Вдруг на фоне ночного светила возникло пятно, чрезвычайно напоминающие морду дракона. Пятно быстро увеличивалось в размерах, пока не поглотило луну целиком. Следом погасли и звёзды – их будто кто-то задул. Оставшись в полнейшей тьме – свет фонарей также пропал, Гэбриэль на удивление спокойно подумал, что он наконец-то сошел с ума, чего в глубине сердца ждал давно, ещё с Трансильвании. Скорее всего, уже там его рассудок не был вполне ясен. И все же, ради интереса стоило спуститься вниз и, выйдя на улицу, сравнить впечатления. Но прежде он сделал самое простое – зажмурился на несколько мгновений, и снова открыл глаза.       Комнату снова заливал лунный свет, позволяя увидеть на столике у окна канделябр, которого, Гэбриэль мог поклясться, минуту назад там не было. Ничему более не удивляясь, Ван Хельсинг высек огонь и зажёг свечи, так и не вспомнив об электрическом освещении номера. Нашарил среди запасов алкоголя, бутылку перно и, вынув пробку, жадными глотками ополовинил ее. Не опьянев, тут же прикончил остаток. И это было ошибкой – спустя примерно четверть часа абсент ударил в голову, да так, что оставаться в квартире одному показалось совершенно невыносимым. Гэбриэлю чудилось, что он перестал различать явь и порождения то ли одурманенного разума, то ли сил зла; явись сюда хоть вампирша со своей госпожой, хоть Дракула – реальность покажется грезой, а вымысел станет правдой. И, главное, Гэбриэль перестал верить самому себе.       Хлопнула дверь. Раздираемый противоречивыми чувствами, Ван Хельсинг вооружился; его руки, невзирая на опьянение, ничуть не дрожали, сердце билось ровно.       – Гэбриэль, ты дома?       Карл. Всего лишь глупый монах. Несмотря на то, что приятель обладал даром изобретательства, Гэбриэль не считал его смышленым: иначе он бы догадался, что с охотником что-то происходит. Но, верно, это было и к лучшему.       – Дома, – отозвался Ван Хельсинг, поспешно пряча револьвер под подушку.       Хотя мог этого и не делать: по квартире оружие было буквально разбросано, как и разнообразные бесполезные диковины Карла. К хаосу привык даже приходящий слуга, давно оставивший попытки придать жилищу эксцентричных иностранцев хоть сколь-нибудь приличный вид. Гэбриэль считал, что безалаберность – лучшая маскировка, однако Карл брюзжал, что слуг можно подкупить, и его оружейные новинки «попадут не в те руки». Монах, наверное, был прав, ведь его револьверы давали фору последней беретте, пусть и не предназначались для поражения людей; но Ван Хельсинг с некоторых пор спустя рукава относился к службе. За что сегодня и поплатился.       Карл вошёл в гостиную и сперва увидел развалившегося на оттоманке Ван Хельсинга, а уж затем – пустую бутылку, которую тот так и не удосужился убрать подальше. Потрясенно уставившись на нее, монах недоверчиво произнес:       – Неужели ты все употребил сам?       – Ну, я ведь великий Ван Хельсинг, я могу все, – криво усмехнулся Гэбриэль, – даже справиться с бутылкой перно быстрее, чем ты найдешь на улице девицу для развлечений.       Карл изобразил гримасу. Гэбриэль ухмыльнулся шире и продолжил подтрунивать над другом:       – Что, всех девиц разобрали, и ты вернулся пить в моей компании?       – По-моему, тебе уже хватит, – пробормотал монах и, изучающе посмотрев на Ван Хельсинга, спросил: – Гэбриэль, с тобой все хорошо?       – Со мной все плохо, – последовал ещё один дурашливый ответ.       – Лучше, чем могло бы быть, – проворчал Карл, снимая белые лайковые перчатки, от которых он, вероятно, забыл избавиться в передней. – И как только тебя не вывернуло наизнанку после такого...       С лёгкой улыбкой глядя на друга, Гэбриэль в который раз отметил, что, замаскированный под мирянина, Карл перестал выглядеть чудаковато и нелепо. Более того, у прекрасной половины столичных жителей он пользовался даже большим успехом, нежели сам Ван Хельсинг. Быть может, разгадка в волосах – остриженные «в кружок», они могли испортить чью угодно наружность, то ли дело теперь. Шутка про девиц лёгкого поведения была лишена малейших оснований; как подозревал охотник, Карл завел интрижку с молодой супругой пожилого банкира, к чьим капиталам прибегал Орден в Париже через третьих лиц. Ловкий ход! Поистине, странствия по Европе шли Карлу на пользу, чего Гэбриэль не мог сказать о себе.       Несколько смутившись от пристального внимания, которым его удостоил Ван Хельсинг, монах подошёл ближе и потянул носом: наполнявший комнаты густой дух храмовых воскурений и цветущих лилий усилился. Совершенно сбитый с толку, Карл заметил:       – Ты сам не свой. Не хочешь говорить – не говори, но…       – Просто посиди со мной, – Гэбриэль подвинулся, освобождая место на оттоманке.       Карла удивило это предложение; он не мог знать, насколько необходимо Ван Хельсингу сейчас присутствие существа, в чьих добрых намерениях он мог быть уверен. За удивлением пришла робкая радость – у монаха мелькнула безумная надежда на то, на что ещё минуту назад он едва ли смел надеяться.       – Конечно. Но, может, тебе сначала стоит раздеться и лечь?       – Надеешься, что я усну прежде, чем ты расскажешь мне сказку? Зря, – сказав это, Ван Хельсинг поднялся на ноги и, намеренно пошатнувшись, деланно рассмеялся: – Увы, мой друг, мне требуется твоя помощь.       Правда была в том, что даже на минуту Гэбриэль не желал остаться в одиночестве. Ему казалось, что стоит очутиться в спальне одному, как на него тут же набросятся какие-нибудь химеры. А если и нет, то – одолеют собственные мысли. Гэбриэль равно устал от них.       По наитию что-то поняв, Карл с готовностью принял на себя роль камердинера. Не прошло и четверти часа, как Ван Хельсинг был облачён в ночную сорочку и уложен в постель.       – У тебя… вся спина… искусана, – наконец прервал затянувшееся молчание Карл, чувствуя неловкость, поскольку мало того, что замечание не отличалось деликатностью – он вряд ли был готов узнать, откуда подобные следы у того, на ком даже глубокие раны заживали как на кошке.       Ван Хельсинг изогнул бровь. Карл хотел бы уметь так же, но, однажды предприняв перед зеркалом пару попыток, понял, что выглядит глупо, и бросил пытаться.       – Если мне не изменяет память, состоянием твоей спины я никогда не интересовался, – после паузы снизошёл до ответа охотник.       Вспыхнув, Карл отвёл взгляд. Он был бы совсем не против подобного поворота событий, хотя, возможно, Гэбриэль сказал это без задней мысли. И все же, благопристойное объяснение увиденного в голову приходить не желало, а самое простое – не укладывалось в голове. И дело отнюдь не в том, что Карл, недавний послушник-богохульник, осуждал содомию пуще клира – а церковники обыкновенно смотрели на нее сквозь пальцы, – но в том, что Гэбриэль давал основания считать его ангельски целомудренным и, быть может, верным погибшей возлюбленной. Откровение, что он жестоко ошибся и принял за целомудрие скрытность, привело Карла в замешательство. Хотя разве он в глубине своего сердца не подозревал, что в богемной компании процветают разнообразные пороки? К тому же, по всему выходило, что Гэбриэль являлся долгожителем, а, значит, пороки могли быть им познаны давным-давно, и только глупец будет в претензии к парижским художникам.       – Я лучше пойду, – с унынием в голосе сказал Карл.       – Если ты обиделся, я беру свои слова назад, – быстро проговорил Гэбриэль.       – Просто не хочу быть тебе в тягость, – невесело усмехнулся монах.       Заботясь о Ван Хельсинге, Карл не имел времени переодеться, лишь снял для удобства сюртук и галстук, оставшись в жилете, и Гэбриэль опять отметил, насколько человека способен изменить образ жизни. Друг даже спину стал держать ровно.       Сев в постели (голова от этого предательски закружилась), Ван Хельсинг положил руку на плечо Карлу и как мог горячо возразил:       – Я никогда не считал тебя обузой. Кому ещё я могу доверять, если не тебе?       – Я рад, – отозвался Карл, хотя радости не испытывал.       Слова Гэбриэля, совсем недавно способные прозвучать небесной музыкой для ушей монаха, нынче лишились всей своей сладости. Душу язвила ревность – недопустимая, глупая. Жгучая.       – О чем тогда задумался? – спросил Ван Хельсинг.       – Неважно, – Карл мотнул головой и попытался свернуть разговор: – Тебе нужно поспать. Да и мне тоже, завтра я хотел…       Планы Карла так и остались ведомы ему одному, поскольку Гэбриэль прижал ладонь к его губам.       – Куда важнее то, чего ты хочешь прямо сейчас, – возразил он.       Волна из лилий, ладана и полыни вздыбилась и затопила ошарашенного монаха с головой.       Дальнейшее запомнилось, как любят выражаться писатели, отрывками. Карл понимал, что виноват, не найдя в себе сил не воспользоваться состоянием Гэбриэля. Что ради их дружбы следовало разорвать поцелуй и обратить все в шутку или сбежать от искушения. Но правда была в том, что о благородстве Карл не вспомнил и тогда, когда, ссылаясь на хмель, Ван Хельсинг предложил немыслимое, о чем даже мечтать не хватало дерзости. Безумие, вот чем это было; проводя губами по влажным от пота плечам любовника, Карл не думал о том, о чем станет размышлять позже, мучаясь бессонницей: что Гэбриэль не желал видеть его лица, что ему льстила чужая влюбленность, что он страшился остаться в одиночестве и что, наконец, был пьян ровно настолько, чтобы компаньон обрёл в его глазах привлекательность.       Ван Хельсинг проснулся после полудня, но ещё долго не хотел выбираться из постели – так крепко и без сновидений он не спал уже давно. Похмелья, к счастью, не было, однако, окинув спальню взглядом, Гэбриэль заметил свою ночную рубашку на кресле и тихо застонал. Не то чтобы он запамятовал, чем занимался ночью, да и телесные ощущения были довольно красноречивы, но сейчас произошедшее представилось ему несколько в ином свете. Вряд ли Карл согласится все забыть, а прочие варианты Гэбриэля не устраивали. Как ни посмотри, получилось нехорошо.       Вздохнув, Гэбриэль позвонил, вызывая слугу, накинул халат и прошел в гостиную, питая слабую надежду, что Карл не стал дожидаться его пробуждения. Свои эксперименты монах проводил в аббатстве Сен-Дени, поэтому с утра до ночи пропадал в предместье.       Надежда Ван Хельсинга оправдалась. Хорошо бы Карл все понял без лишних объяснений. Принимая ванну, охотник заметно повеселел – и вдруг вспомнил кое-что важное. Карл, пребывая в уверенности, что Гэбриэль спит и не слышит его, пробормотал: «Нет, что-то тут нечисто. И ведь я знал, знал, что добром это не кончится! Зачем только согласился помочь? Но мог ли я отказать, где я и где они. Бедняга Гэбриэль...» Старому другу не отвертеться от разговора по душам.       Время до вечера Ван Хельсинг провел, наводя справки о возможных жертвах вампирши, но не узнал ничего интересного. Быть может, она недавно в Париже и, в таком случае, ему предоставлялся шанс спасти немало жизней. Хотя внутренний голос упрямо твердил, что эта Гелла что-то знает о нем. Слишком много тех, кто знает о нем больше него самого, черт возьми!       К восьми часам вечера Гэбриэль прибыл в Гранд-Опера и, любезно поприветствовав нескольких встретившихся ему знакомых, занял свое кресло в партере. Он, скорее всего, пропустил бы спектакль, если бы не хотел обдумать дальнейший план действий и при этом обезопасить себя от новых приключений. В театре последние вряд ли могли иметь место.       Дали первый звонок. Скользнув рассеянным взглядом по ложе между колоннами, Ван Хельсинг вдруг задохнулся – в сердце будто с размаху всадили нож; казалось странным, что оно продолжает биться. Этого просто не могло быть! Но не желал ли он именно этого весь последний месяц?       Незнакомец, как две капли воды похожий на графа Дракулу, вел беседу с супругой русского посла – и, таким образом, никак не мог являться галлюцинацией. Темные волосы его, впрочем, были острижены, тщательно завиты и уложены на косой пробор, а над верхней губой виднелась щегольская ленточка усов. Никаких серег, конечно же, неизвестный не носил. Их взгляды, наконец, пересеклись, но лишь затем, чтобы тотчас разбежаться. В серых глазах не мелькнуло и тени узнавания или хотя бы интереса. Что-то с улыбкой сказав своей спутнице, незнакомец поднес к губам ее тонкую руку. В этот момент поднялся занавес; Ван Хельсинг заставил себя смотреть на сцену, хотя с тем же успехом мог наблюдать за гильотинированием: перед его мысленным взором помимо воли вставало продолжение вечера госпожи К. Из собственных снов Гэбриэль помнил жар узких губ графа, жестокую ласку его рук, обольстительный колдовской шепот. Но то, что он имел во сне (и чего поутру стыдился), красавица-русская получит наяву. Рано или поздно; и скорее рано.       С началом антракта Гэбриэль поднялся со своего места и лишь затем повернул голову к тем, кого находил в себе силы игнорировать весь первый акт. В ложе появился гость, какой-то молодой вельможа, однако вниманием дамы продолжал владеть тот, в ком обезумевший Ван Хельсинг был склонен видеть своего призрака во плоти. Не в силах более выносить зрелище чужого триумфа, Гэбриэль покинул зрительную залу.       Побродив по театру, он обнаружил укромный уголок и там позволил себе, стянув с правой руки перчатку, сжать ее в кулак и закусить костяшки пальцев. Найдя выход в боли, сжигавшее его изнутри чувство немного утратило свою остроту. Не желая признавать очевидного, Гэбриэль убеждал себя, что болен, болен телом и душой. Стоило, воззвав к рассудку и достоинству, удалиться, не терзать себя, но Ван Хельсинг, с усилием переведя дыхание, все же решил проследить за вызвавшим эту бурю чувств господином. Если тот реален, то можно выяснить, кто он. Как знать, не излечит ли проза жизни от постыдного наваждения? Как бы означенный человек не был внешне похож на Дракулу, Гэбриэль не станет его романтизировать, оставив это дамам. А без романтического ореола тот превратится лишь в предмет плотской страсти, с чем бороться проще.       Убеждая себя таким образом, Гэбриэль уже знал, что потерпит крах: если уж он возжелал чего-то, будь то сердце дракона или поцелуй новоявленного лорда Рутвена – не успокоится, пока не исполнит свою прихоть. Хорошая черта характера для охотника, если тот, конечно, одержим своей работой, а не… драконом. И ведь не спишешь на воздержание… Воспоминание о Карле окончательно отрезвило. Отчаявшись от того, что с ним происходит, и наперекор отчаянию Гэбриэль пал – как бы высокопарно это ни звучало – в объятья друга, и мог повторить свою ошибку вновь, но уже в пику равнодушию того, кто то ли дерзнул воскреснуть, то ли никогда не умирал. Вздохнув, Ван Хельсинг провел ладонью по пылающему лицу.       Со стороны ближайшей лестницы послышалась мягкая женская поступь, возвращая его из мира внутреннего во внешний. Спустя несколько мгновений показалась и знакомая читателю рыжая вампирша, одетая в роскошное изумрудное платье. Шрам на ее шее прикрывала черная бархотка. Последовав за Геллой, Ван Хельсинг с опозданием понял, что расстроенные чувства сыграли с ним злую шутку – он забыл трость в зале и, не считая припрятанного под одеждой кинжала и крупного распятия на шее, был безоружен. Непростительная оплошность! Впрочем, против этой вампирши требовалось оружие изощрённей клинка из серебра. Вспомнив последствия их предыдущей встречи, Гэбриэль передернулся и на миг допустил предательскую мысль оставить рыжую в покое. Но то ли гордость, то ли долг, то ли банальное любопытство взяли верх, заставив продолжить преследование.       Гэбриэль был уверен, что его ждёт ловушка и придется действовать по обстоятельствам, как всегда. Вот только недавние обстоятельства вызывали обоснованные опасения. Переоценивать свои силы глупо, и трезвый взгляд на оные говорил, что полагаться можно лишь на везение. Но сны с Дракулой, тайна Карла, незнакомец в театре и хозяйка вампирши были частями некой головоломки. Как и воспоминания о давних сражениях, быть может. Случилась же в осажденной римлянами Масаде тайная встреча с похожим на Дракулу командующим вражеского легиона.       Спустившись по парадной лестнице, Гэбриэль подождал, когда вампирша покинет вестибюль, затем быстро, не привлекая к себе лишнего внимания, прошел между двумя бронзовыми торшерами в виде женских фигур к выходу.       Выйдя из театра, Ван Хельсинг ожидал чего угодно, но не того, что Гелла, подозвав фиакр, растворится в воздухе. Ее таланты явно превышали те вампирские способности, к которым охотник привык, и он каждый раз, пусть и на пару мгновений, терялся, будучи вновь и вновь обманут в своих ожиданиях. Тем временем, пламенно-рыжий, малорослый, с бельмом на глазу и торчащим изо рта клыком извозчик поинтересовался у Гэбриэля, куда ехать, и многозначительно сощурился. Вероятно, принял их с вампиршей за одну из тех пар, что используют наемные экипажи для любовных свиданий, а теперь решил, что мадам одумалась и сбежала. «По всему выходит, – рассудил охотник, – что мистическое исчезновение Геллы наблюдал лишь я».       Назвав коротышке адрес, Ван Хельсинг уселся в экипаж, и только когда они миновали примерно треть пути, вспомнил, что, потерпев неудачу в охоте на вампиршу, стоило вернуться в Гранд-Опера и проследить за схожим с Дракулой господином. «Проклятье!» – пробормотал сквозь зубы вигилант, изрядно раздосадованный своей забывчивостью. Но через секунду у него появилась ещё одна причина для раздражения: фиакр вдруг, ни с того, ни с сего, остановился, причем мерзкий извозчик будто провалился сквозь землю. Хотя почему «будто»? Ван Хельсинг не видел его исчезновения с козел, но те опустели меньше, чем за минуту.       Держа в руке кинжал, Гэбриэль выбрался из экипажа и тщательно обследовал его. Ничего подозрительного. Улица, впрочем, была неестественно безлюдна. Заняв место возницы, охотник пустил лошадей шагом, бдительно озираясь по сторонам. В головоломке, над которой он безуспешно пытался размышлять в театре, стало одной частью больше.       Внезапно из экипажадонёсся женский голос, велевший Гэбриэлю остановиться. От неожиданности Ван Хельсинг резко натянул вожжи, и только потом сообразил, что где-то уже слышал этот голос, а следом – проворно спрыгнул с козел, чтобы оказаться лицом к лицу с незнакомкой.       Обладательница голоса оказалась «страшна, как смерть, желанна, как жизнь, темная сторона прелести»** – и автора этого определения Гэбриэль бы не вспомнил и под угрозой расстрела, да и не до поэтов древности ему было. В этой женщине будто клубился хаос, из которого рождается все и в который все уходит. Позже Ван Хельсинг не смог бы сказать, заворожили его или он сам застыл, как дурак. Он мог забыть свою прежнюю жизнь, но знал, что они не встречались. И в то же время – были знакомы.       – Приветствую тебя, Гэбриэль, – улыбнулась ему она.       – Откуда ты меня знаешь? – сразу перешёл к делу охотник.       – У нас с тобой такая история знакомства, Гэбриэль, что ее не расскажешь на улице за пять минут, – блеснула зелёными глазищами странная дама.       – Ты надо мной издеваешься, – понял Ван Хельсинг.       И тут же понял кое-что ещё, гораздо важнее, а потому, сделав шаг вперёд, некуртуазно сжал плечо собеседницы, сминая шелк остромодного цвета под названием «бриллиантовый зелёный».       – Откуда тебе известно то, что не может быть известно никому, кроме меня и ещё одного… человека?       – Ах, Гэбриэль, – рассмеялась охотнику в лицо загадочная чаровница, – ты так потешен! Точнее, это уже мания, не находишь? Настолько цепляться к словам. Многие, знаешь ли, могут тебе сказать: «Гэбриэль, мы – ты и я – имеем такую историю…» Взять того же твоего соратника Чарльза. Который… имел историю. Или даже легенду?       Ван Хельсинг мучительно покраснел, а насмешница лишь неопределенно, но как-то знакомо хмыкнула. После чего тихо и мелодично запела что-то на непонятном, но также странно родном для Гэбриэля языке, который чрезвычайно, следует отметить, подходил к наружности красавицы. Стянув с маленькой руки перчатку, дама протянула ладонь к лицу Ван Хельсинга и кончиками пальцев принялась ласкать его губы, подбородок, щеки... Воспротивиться у охотника отчего-то недоставало то ли сил, то ли желания. Более того, эта нехитрая ласка казалась ему знакомой. Пальцы – чужими, а вот их прикосновения – теми, которые помнило его тело.       Убаюкивающая мелодия обернулась вокруг Гэбриэля змеёй, и мир вокруг подернулся дымкой. Охотник погрузился в сон.       В тот день Карл не мог сосредоточиться на опытах в лаборатории, поскольку его мысли целиком и полностью занимало то, что произошло минувшей ночью между ним и Ван Хельсингом. Откровением для монаха стали многие вещи, и среди них – насколько чувственным и притягательным оказался обычно сдержанный охотник. Гэбриэль словно эманировал сладострастие, будто околдовывал того, на кого решил излить свой магнетизм. Также Карла поразили отметины на теле Гэбриэля, которые не мог оставить человек, иначе те давно бы сошли. Содомский опыт монаха был скромным, но достаточным, чтобы понять, что брал «великого Ван Хельсинга» нечеловек совсем недавно, искусал в порыве страсти ему плечи, и этому выдающемуся любовнику великого героя скромный монах умудрился перейти дорогу. Поскольку, вероятно, герой решил что-то кому-то доказать.       Карл изводил себя сомнениями, но так и не решил, чего хочет больше: чтобы их с Гэбриэлем близость повторилась или чтобы друг сделал вид, что ничего не помнит. Первое могло их завести в неведомые дебри, последнее – дать возможность жить, как раньше. Вот только, казалось Карлу, он больше никогда не сможет, глядя на губы Ван Хельсинга, думать о чем-либо, кроме того, что тот целуется, как бог. Если, с учётом предполагаемого ангельского прошлого Гэбриэля, это сравнение уместно.       Продолжая витать в грёзах, Карл рассеянно повернул ключ в замке, а войдя внутрь, тут же насторожился: в их комнатах присутствовал кто-то посторонний. Вероятно, мужчина, если судить по смеси из запахов табака, кофе, кожаной сбруи и каких-то восточных благовоний. Побуждаемый любопытством и ревностью, Карл как мог бесшумно подошёл к двери в спальню Ван Хельсинга и осторожно заглянул внутрь.       Гэбриэль мирно почивал в своей постели, улыбаясь чему-то во сне, а рядом с ним, в профиль к монаху, сидела дама в костюме Евы и курила сигару, стряхивая пепел прямо на простыни. Тот, впрочем, таинственным образом исчезал, стоило ему соприкоснуться с тканью. Итак, предполагаемый курильщик оказался эпатажной дамой. Что никак не объясняло, почему в спальне пахнет не только дымом, но и серой.       Взор монаха притягивала светлая, усыпанная родинками кожа незнакомки, золотящаяся в свете свечей, ее темные кудри, струящиеся по спине, и локон, падающий на высокую обнаженную грудь. Но не прошло и нескольких минут, как гостья с грациозной ленцой повернула голову, встретилась взглядом со смутившимся Карлом и, выпустив дым изо рта, поприветствовала его:       – Ну, здравствуйте, брат Карл!       В больших, прекрасных и всезнающих глазах ее плескался смех. Сперва дама показалась Карлу королевой эльфов из сказок его детства, затем – ведьмой или демоницей, но сейчас, когда он вполне разглядел ее лицо и покрытого древними письменами каменного скарабея, на золотой цепочке свисающего с шеи, то изменил свое мнение.       – Как мне звать вас? – каркнул монах.       Разумеется, было страшно. Хотя, следует признать и то, что помимо повергающего в трепет могущества Карл ощущал вселенское умиротворение, исходящее от гостьи.       – Не нужно меня звать, я и так здесь, – одними губами улыбнулась незнакомка. – Подойдите.       Сглотнув, Карл перешагнул порог спальни. Приблизившись к постели, он уже был почти убежден, кто перед ним, и старался усилием воли сдержать дрожь в ногах.       Глаза, схожие цветом и глубиной с лесными озерами, взглянули Карлу прямо в душу, и спустя показавшиеся вечностью несколько секунд незнакомка произнесла:       – Вы опасаетесь мести с моей стороны за минувшую ночь, и совершенно напрасно. Однако справедливым будет воздать монаху по его вере, не так ли?       Красное сияние окружило ее. Протянув пылающую руку к спящему Гэбриэлю, незнакомка положила ладонь на левую сторону его груди, и между тонких пальцев тут же взметнулось вверх синее пламя. В этот миг не разум, но шестое чувство подсказало Карлу, что Ван Хельсинг и его гостья являются двумя частями единого целого. Тем временем, смешавшись, красное и синее свечение породили лепесток лилового огня, нежно трепещущий на узкой ладони. Незнакомка осторожно приблизила это чародейство к подвеске-скарабею, и огонек будто бы впитался в клинообразные письмена на его спинке. Те ослепительно вспыхнули, и комнату наполнило великое множество полупрозрачных знаков. Протянув руку, гостья позволила двум письменам опуститься в подставленную ладонь, а потом сжала пальцы в кулак. На ее красивом лице играла улыбка, за право стереть которую Карл отдал бы жизнь.       Все погасло, словно и не было ничего. Лишь свечи, испуганный монах, спящий охотник и опасная женщина между ними.       – Что же, – раздался в тишине ее голос, – я связала вашу судьбу и ваше сердце с судьбой и сердцем одного весьма достойного, гм, воина. Монах и воин – красивое сочетание, не находите?       Соратник Ван Хельсинга был парнем простым, но неглупым и храбрым, а потому без лишних слов запустил руку в карман сюртука, выдернул пробку из склянки со святой водой и плеснул ею в инфернальную прелестницу. Рассмеявшись, гостья стёрла с лица прозрачную влагу и… обратилась гостем.       – Мой Бог… – потрясённо пробормотал Карл, вытаращившись почему-то не столько на того, кто предстал его взору, сколько на чужую косу.       Коса действительно поражала воображение: смоляная, толщиной в запястье взрослого мужчины, она была столь длинна, что ею приходилось обвивать талию на манер пояса, конец которого все равно свисал ниже колен, будто дохлая змея. Из одежды на госте была длинная пурпурная туника. В ушах поблескивали тяжелые серьги причудливого вида, на запястьях – браслеты. В целом, облик незнакомца производил совершенно фантасмагоричное впечатление.       – Меня лучше не кропить святой водой, в особенности с горячим желанием увидеть мое настоящее обличье, – пожал плечами визитер, – ерунда получится. Глаза, полагаю, черные, и на вид мне меньше тридцати?       Карл молча кивнул.       – Ничего, скоро пройдет, – утешил его неизвестный и, ухмыльнувшись, прибавил: – К счастью для вас я не превратился в козла, поскольку вы хотите беседовать, как я вижу. Идёмте, не будем мешать моему Гэбриэлю спать.       Карл вздрогнул при словах «моему Гэбриэлю», но не выразил удивления. Ибо монаху показалось, что он уже знает и кто перед ним, и какие отношения могут связывать ночного гостя с Ван Хельсингом.       Гость тем временем буквально из воздуха достал черное домино, в которое и облачился. Когда они покидали отель, монах подумал, что его спутник, как говорится, отвёл всем глаза. На площади их поджидал кабриолет без возницы и лошадей; забравшись в него, таинственный незнакомец кивком пригласил Карла присаживаться рядом. Тот повиновался, и экипаж медленно тронулся с места.       Неизвестный первым нарушил молчание:       – Полагаю, вы догадываетесь, кто я. – Карл утвердительно кивнул, и его собеседник с улыбкою прибавил: – Или вам кажется, что догадываетесь. Но долой софистику! Скажу сразу, что на вопросы, касающиеся Гэбриэля, ответов вы от меня не получите. Поэтому спросите о чем-либо ещё.       Помолчав, Карл произнес:       – Я бы хотел узнать о рождении веры.       – А вы не так просты! – рассмеялся незнакомец. – Что же, – по его губам скользнула тень хищной усмешки, – тогда слушайте. В кровавом плаще с золотой бахромой, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана…       ...Когда прозвучали последние слова трагической истории о событиях давностью почти в две тысячи лет, Карл осознал, что стоит посреди двора и с глупейшим видом пялится на карету, в которую кучер впрягает лошадей. Дом монах узнал – тот находился рядом с заставой Сен-Мартен, и его хозяин был готов по первому же требованию предоставить для нужд Ордена лучших лошадей и экипаж. В руке у Карла предсказуемо оказалась подорожная до Рима, на плечах – теплая дорожная накидка. Монах смутился, поняв, что исчезнувший собеседник предугадал его намерение отправиться в Ватикан для доклада Верховному магистру. Словно в ответ на эту мысль, раздался глухой смешок, и тихий, но внятный голос произнес над самым его ухом: «Я взял на себя смелость оставить Гэбриэлю записку о вашем отбытии в Рим. От вашего же имени, разумеется. И ещё…»       Гэбриэлю снился Дракула, уже без фрака, усиков и завивки, но до пят укутанный в черную хламиду, с кулоном в виде жука, искусно вырезанного из темного камня, на груди. Дракула гладил Гэбриэля по лицу и напевал все ту же мелодию, которая охотника усыпила. «Не уходи больше», – хотел попросить Ван Хельсинг, но не успел.       Проснувшись, Гэбриэль вместо ставшего за последние пару лет привычным стыдливого смятения ощутил тягостное уныние. Он все прокручивал в уме прошедшую ночь и гадал, что было явью, а что сном. Ван Хельсинг, конечно, не мог знать, что ни наяву, ни во сне Дракула его более не потревожит.