Небо ходило тут, небо спасло меня.
Небо мой лучший друг, хоть и полно огня.
Я в одиночестве, и пустота, и мрак...
Ваше высочество, дайте знак!
...Я здесь, мне совершенно все равно,
Что не герой, не твой герой, но…
Михаил Бублик. Спаси меня
Стоило кучеру проехать заставу, Карл поудобнее завернулся в накидку и тотчас задремал. Он не спал вторую ночь, и даже встреча с самим дьяволом не могла заставить его бодрствовать хоть минутой дольше. Тем более, к этой встрече монах был относительно готов, а вот если не повезет, на ближайшей станции попадется смотритель, который непременно захочет помимо подорожной увидеть лицо, на которое она выписана, и разбудит его. Французские бюрократы во сто крат менее любезны, чем сатана, теперь Карл знал это совершенно точно. И был рад, что его дорога из Парижа в Ватикан пролегала вне границ Франции: через Брюссель, Льеж и Аахен, затем вверх по Рейну до Страсбурга, после него через земли Швейцарии до перевала Сен-Готард и, наконец, вниз, в Италию, которую он полюбил не меньше родной Англии.
Однако Карлу повезло, и до Компьеня его никто не беспокоил. Светская одежда располагала к соответствующей трапезе, но, вкусив мирских удовольствий, монах опять вернулся мыслями к тому, что смущало покой его души.
Читателю следует знать, что Карл был родом из крестьянской зажиточной семьи и, как это нередко бывает, собирался избрать едва ли не единственный путь наверх, то есть стать священником. Но в то беспокойное время даже принц крови не мог быть полностью уверен в завтрашнем дне, что уж и говорить о простолюдине. Семья Карла обеднела; казалось, судьба парня предрешена, но будущий изобретатель уже тогда не был склонен оправдывать чужие ожидания и сбежал от тяжёлой работы в монастырь. Где, впрочем, в бытность свою послушником являлся сущей Божьей карой для наставников. Не видать бы ему сана, но то ли Господь явил свою волю, то ли вмешалось то, что французы любят называть Провидением – аббатство посетил епископ Джинетт, который разглядел в юном выдумщике способности, которые пропадут втуне, если их не примется пестовать Орден. Вся орденская молодежь отпускала шуточки в адрес «Филина», как свои называли Джинетта, но Карл всегда был признателен соотечественнику. И помнил, что до того, как стать чудаком-ученым Ордена, он был сельским балбесом, слишком тщеславным, чтобы продолжать валять девок по сеновалам. Помнил Карл и разговор, состоявшийся много лет назад. «Отец-настоятель говорит, что по тебе бродячий цирк плачет». – «Что вы, ваша милость, я слишком умён для цирка». – «Ты не против, сын мой, если я проверю?» Епископ проверил. Чтобы, вероятно, избавить Карла от мирских соблазнов на время учебы, Джинетт велел ему, не откладывая, остричь длинные волосы и носить мешковатую рясу. А потом лабораторные опыты затянули с головой, и стало не до глупостей на много-много лет. Только в позапрошлом году, когда они с Ван Хельсингом застряли в Лондоне, монах перестал привычно горбиться и дурачиться. Хотя, видит Бог, перед Гэбриэлем он особо не красовался – так, хотелось показать, что не для колпака с бубенцами Чарльз Хейуорд рождён, не более того. А оно вон как вышло…
Невесело усмехнувшись, Карл отдернул занавеску и принялся, за неимением прочих развлечений в дороге, смотреть на поля, леса и пламенеющий закат. На душе было муторно, и даже недурная карета не радовала. Хотелось, оседлав жеребца порезвей, пустить его в галоп, и чтобы встречный ветер вымел из головы всю дурь.
Безусловно, он всегда понимал, что, как говорится, «каждому овощу – свой фрукт», и доселе гнал прочь слишком вольные мысли в адрес Гэбриэля, а если бы ему вдруг дьявол предложил какое искушение, то горе дьяволу! Но беда в том, что дьявол тоже попал в переплет. В чем винить, пожалуй, стоило Верховного магистра, Его Светлость Рамона Мондегу.
– Приветствую, Карл!
Ван Хельсинг, в маскарадном, но удивительно шедшем ему мундире полковника кавалерии, залихватски осадил коня во дворе замка Святого Ангела –
крепости, где с одобрения Его Святейшества папы тайно обосновался Орден. Они со знаменитым охотником были едва знакомы, но миссия, по слухам, прошла успешно – благодаря изобретению Карла, что объясняло приветливость вигиланта.
Замок, впрочем, бурлил в ожидании прибытия нового орденского магистра и на рыцарей – любого ранга – никто внимания не обращал. Вот и сейчас, помешав разговору Карла с Ван Хельсингом, с криками «Посторонись!» прошли братья с какими-то тюками угрожающих размеров, а следом – Великий прецептор кардинал Бадольо вместе с чернявым рыцарем в мирской одежде. Они оживлённо спорили о том, должен ли служитель Господа быть крепок не только духом, но и телом. Заметив спешившегося Ван Хельсинга, брюнет неожиданно обратился к нему:
– Вот ты, брат, не соблаговолишь ли помочь мне продемонстрировать его преосвященству ту истину, что адепту должно уповать не только на силу веры, но и на телесную крепость?
– С удовольствием, – коротко улыбнулся Ван Хельсинг и, сбросив мундир на руки Карлу, стал в позицию.
Карл знал, что Ван Хельсинг считает фехтование вчерашним днём. Но, само собой разумеется, фехтовал он более чем прилично. Как замечали многие, в обыденной жизни воинственность, которой Ван Хельсинг обладал, была не подавляемой, но – усмиренной. Будто оружие в ножнах, ожидающее своего часа. Обманутые кажущимся спокойствием, противники охотника оказывались беспомощны перед бурей.
Поэтому и Карл, и Великий прецептор были уверены, что Ван Хельсинг преподнесет дерзкому рыцарю неприятный сюрприз. Каково же было их изумление, когда все обернулось с точностью до наоборот! Южанин был опытен, хладнокровен и без колебаний шел на оправданный риск, так что поначалу их с Ван Хельсингом силы были равны. Новсе чаще последнему приходилось прибегать к защите, и когда, поскользнувшись на оставшейся от вчерашнего дождя лужице, охотник открылся, никого бы не удивил исход поединка не в его пользу. Однако Ван Хельсинг чудом сумел парировать удар. После чего незнакомец заявил, что вечность наслаждался бы подобным противостоянием, но служение требует от него жертв. После обмена любезностями Карл наконец услышал имя рыцаря – когда тот, подавая руку Ван Хельсингу, назвал себя. И какое имя!
– Монсиньор, – с лёгким осуждением в голосе заявил кардинал Бадольо, – вы заставили меня испытывать беспокойство за ваше благополучие.
– Для беспокойства не было ни малейших оснований, – сверкнул зубами Рамон Мондегу, новый магистр, которого все так ожидали. – Верно, брат Гэбриэль? – обратился он к недавнему противнику и, не прекращая улыбаться, поправился: – То есть, я хотел сказать, сын мой. Я сразу тебя узнал – мне прислали фотографии, но, каюсь, хотел поддержать интригу.
У нового главы Ордена были горячие глаза, подтянутая фигура и, как впоследствии выяснилось, чрезвычайно пытливый ум. Надвигались великие перемены. Хотя, тогда Карлу ещё казалось, что его они не затронут.
Понадобилось около десяти лет, чтобы Карл понял, что тогда Гэбриэль имел в виду. Мондегу взялся лично руководить Ван Хельсингом, но их отношения в силу никому не известных причин не сложились настолько, что охотник однажды завел разговор об уходе из Ордена. Карл помнил свое изумление, потому что рыцари, случалось, оставляли службу, но Гэбриэль Ван Хельсинг был для Ордена гораздо большим, чем просто лучшим из охотников на порожденья зла – он являлся живой легендой. Конфликт разрешился благодаря, как ни странно, все тому же Джинетту, занявшему пост Великого прецептора и взявшему Гэбриэля под крыло. Благодетель Карла стал тем, кто, постоянно пикируясь со своенравным вигилантом, все же сумел заставить его отказаться от мыслей об уходе. Карл надеялся, что навсегда. И лишь теперь монах заподозрил, что разногласия между Ван Хельсингом и Мондегу могли быть личного характера. Вздохнув, он потёр ладонями лицо; если друг был настолько против служебных романов или развратных клириков (хотя Карл, несмотря на домыслы Гэбриэля, после принятия сана любовниц не заводил), то их отношения рискуют безвозвратно испортиться. Что ж, Гэбриэль первый начал, в конце концов.
Чтобы не возвращаться мыслями к тому, как сладостно было бы распробовать запретный плод – и гори оно все синим пламенем! – Карл решил при случае приобрести пару-тройку книг для чтения в дороге, хотя бульварные романы никогда особо не жаловал. Изучение древних фолиантов казалось ему намного более увлекательным занятием. Но старые книги и рукописи нужно было заказывать в орденском архиве, затем ждать, пока их извлекут из хранилища, а после – читать в зале, а не где попало. Гэбриэль к подобным сложностям готов не был и, если ему позарез требовались какие-то знания, с помощью обаяния добивался помощи Карла. Зато на романы о приключениях и фантастических существах охотник тратил большую часть своих средств. Смешно, но именно благодаря страсти к чтению цивильным властям стала известна фамилия вигиланта: однажды Гэбриэль попросту потерял книжку на месте убийства, то есть казни какого-то монстра. Книга, к несчастью для владельца, была им подписана и пестрела критичными заметками практика. Само собой разумеется, власти более не сомневались в том, что имеют дело с опасным безумцем. Тем более, роман был ничем иным, как нашумевшим «Франкенштейном».
К разочарованию Карла, в Брюсселе с книжными новинками оказалось негусто, и все, что ему предложили, это «совершенно шокирующий» роман про превратности судьбы некой девицы Тэсс*. Гораздо более «правдивого изображения чистой женщины» Карла увлекли бы записи лекций Нобеля**, но пришлось довольствоваться тем, что Бог послал. Впрочем, к началу второго тома монаху даже стало любопытно, чем дело кончится и какую кару автор придумал для подлеца Алека д’Эрбервилля, – таких персонажей непременно ждёт плохой финал, в этом весь смысл. Вскоре выяснилось, что героиня получила возможность обрести счастье с фермером, сыном священника. Памятуя о жанре драмы, Карл ждал подвоха, и верно: фермер сбежал от недостойной его высоких чувств жены в Бразилию, а бедняжка Тэсс, гонимая нуждой, опять попала в лапы Алека, к тому времени – внезапный поворот! – ставшего методистским пастором.
Размышляя о моральном облике церковников и собственном жизненном пути, петлявшем хуже горного серпантина, Карл понемногу приходил к пониманию, что влип по самые уши ещё два с половиной года назад, и косвенно в этом опять был виновен Ван Хельсинг, обладавший талантом притягивать напасти на свою голову и прочие прекрасные части тела. Не надо было, ох не надо было Гэбриэлю брать его с собой в Трансильванию! Да и Джинетт хорош…
Будучи свидетелем того, что Ван Хельсинг имеет скверную привычку не отдыхать между миссиями, Карл не особо стремился следовать его примеру, предпочитая восхищаться чужой неутомимостью издалека. Так что, нагруженный снаряжением для охоты на румынских чудовищ, послушник изобретал благовидные предлоги хотя бы для крошечной задержки. В самом деле, разве им не нужно сперва разработать стратегию? К тому же, Гэбриэль казался несколько излишне… возбуждённым? беспечным? И это при том, что им предстояло отправиться к черту на рога и охотиться не на книжных нервических вампиров, падающих в обморок от запаха чеснока, а на настоящих карпатских упырей! Точнее, стригоев, если Карл не путал. А если путал? Следовало порыться в архиве, сделать записи – но нет, Ван Хельсинг рвался в объятья кровососов, как барон Ворденбург*** к гробу графини Карнштейн! Конечно, благодаря гению Карла охотник стал ходячим арсеналом уникального оружия, но все же…
Все вышеупомянутое объясняло, почему вяло плетущийся за Ван Хельсингом Карл обрадовался появлению кардинала Джинетта, похитившего охотника для дополнительных наставлений и указавшего Карлу возвращаться в лабораторию. Каково же было удивление изобретателя, когда спустя менее четверти часа прибежал слуга и передал распоряжение Джинетта вернуться в ту галерею, где они только что расстались.
Джинетт уже ждал. Дав знак следовать за ним, кардинал велел Карлу помалкивать и не удивляться тому, что он может увидеть. Орден давно надеется вернуть Ван Хельсингу его утерянные воспоминания, объяснил Джинетт, и когда пост Верховного магистра занял кардинал Мондегу, забрезжил луч надежды, поскольку монсиньор – поклонник исследований в области медицины. В частности, магистр считался одним из лучших мировых мастеров скрытого гипноза. «Только этого не хватало», – внутренне содрогнулся Карл, но, разумеется, промолчал. Любое воздействие на душевную организацию человека послушника пугало, в особенности если этим человеком был он сам или кто-то из его близких.
– ...В прошлый раз, – продолжал кардинал с обычным недовольным выражением лица, – Ван Хельсинг рассказал нам сказку в стиле «Тысячи и одной ночи». И это при том, что монсиньор потратил немало сил, чтобы ввести Ван Хельсинга в транс! С предварительной подготовкой! После многих лет отчаянья – долгожданный успех, а Ван Хельсинг решил сыграть в Шахразаду! – задохнувшись от возмущения, Джинетт пару мгновений молчал, потом более спокойным тоном закончил: – Причем он тоже оборвал свою историю на самом интересном месте… Словом, будь готов ко всему и постарайся запомнить услышанное. Я, в свою очередь, сделаю стенографическую запись сеанса.
– Значит, поездка в Трансильванию откладывается? – спросил Карл.
И получил изумивший его ответ, что никакой поездки не будет. Джинетт повторил предисторию, рассказанную Гэбриэлю, про жаждущего власти над миром графа-вампира Дракулу и его родичей-цыган, лишенных рая. «А как же клочок пергамента с гербом – таким же, как на печатке Ван Хельсинга?» – уточнил послушник. «Все это тоже, как вы, молодежь, выражаетесь, «липа», – хмыкнул кардинал. – Никто ничего не знает о Румынии, а Ван Хельсинг знает о ней даже меньше, чем ничего. Нам нужно было лишь подстегнуть его воображение».
Карлу происходящее нравилось все меньше и меньше, а вопросов становилось все больше, но Джинетт уже открывал перед ним створку дверей, и пришлось делать то, что ему велели: молчать и наблюдать. И надеяться, что Гэбриэлю пойдет впрок эта необыкновенная терапия.
Впрочем, само основание Святого Ордена – или, официально, Ордена воинов Святого Ангела, – было отчасти связано с врачеванием. Легенда в общих чертах совпадала со сказанием о том, когда и почему бывший римский мавзолей, чей верх венчала статуя языческого бога солнца Гелиоса, превратился в Замок Святого Ангела. Согласно ей, Орден был основан папой Грегориусом Великим в шестом веке, дабы бороться с невидимым для паствы злом. Накануне Рим избавился от морового поветрия, чему предшествовало явление вкладывающего клинок в ножны архангела Микаэля. Однако Карл откопал рукопись, свидетельствующую, что Орден основан святым Реми столетием раньше в честь ангела, склонившего короля франков Хлодвига к вере в Единого Бога, и этим ангелом был святой Габриэль, но, поскольку слава небесного воителя закрепилась за Микаэлем, покровителем Ордена стали считать его. Как бы там ни было, в шестнадцатом веке главной орденской резиденцией стал замок Сант-Анджело, и с тех пор каждый послушник знал, что все они – земное воинство святого Микаэля. Но самого Карла пример Девы Жанны не вдохновлял. Он, как и большинство современников, больше верил в прогресс науки и техники, чем в молитвы, обращённые к владельцу дурно сбалансированных мечей. Тем более, Святая инквизиция продолжала наступать на пятки и мешать их благому делу, вовсю пользуясь своими привилегиями.
Под воздействием Мондегу Ван Хельсинг заговорил – сперва негромко, с паузами, затем все увереннее и увереннее. Кажется, он вообразил, что странствует вместе с Карлом. Путешествие временами представлялось за гранью разумного – к примеру, они взбирались верхом по укрытым снегом горным перевалам. Представив это, Карл поежился. Загадка, как охотник до сих пор не сломал себе шею, с таким-то отношением к безопасности. О прибытии в деревню и нападении упыриц Ван Хельсинг рассказывал уже куда как увлекательней; да что там, Карл и представить себе не мог, что сдержанный Гэбриэль может травить такие байки! Обстановка, правда, не располагала к погружению в повествование: Джинетт угрюмо рисовал какие-то секретные крючки, а Мондегу вполголоса отпускал уничижительные замечания в адрес действующих лиц, тактики, нечисти и даже оружия. Особое презрение Верховного магистра заслужили «нелепые» оборотни и облегающие штаны Анны (ну тут и Карл удивился, чего скрывать). Сам изобретатель только головой покачал, услышав про псевдонаучные эксперименты – это же надо, настолько не интересоваться его работой! Ну, все, Гэбриэль ему не друг, пока не освоит элементарные основы физики. Знания в области прочих естественных наук тоже были явно почерпнуты из художественной литературы, но изрядно приукрашены. Зря Карл упрекал Ван Хельсинга в нехватке воображения, ох, зря!
Когда Гэбриэль, подробно описывая наружность Дракулы, ввернул выражение «шелковый водопад волос», Мондегу, к вящей радости Карла, опять перекосило. «Где он только набрался этой пошлости?» – не выдержал магистр, «Кармиллу» явно не читавший. Джинетт пожал плечами и заметил, что должно же в облике сатаны быть хоть что-то приятное глазу. Про сатану Карл не понял; вероятно, это была метафора.
«Если я знаю Ван Хельсинга, – вдохновенно вещал Гэбриэль от имени Дракулы, не позволяя Мондегу и слова вставить, – а я его знаю…» Магистр с прецептором в который раз переглянулись. Карл ничего не понимал. Ему казалось, что Ван Хельсинг, назло попыткам влезть к нему в голову, просто придумал рассказ в стиле тех, которые запоем читал. Когда охотник решил спасти чудовище Франкенштейна, заявив, что оно безобидно – Карл убедился в своем предположении. Каждый читатель в глубине души хочет дополнить или даже исправить сюжет полюбившейся книги. Мондегу этот порыв души оставил без внимания, однако при словах о том, прикажет ли Орден убить Гэбриэля-оборотня, лицо магистра на миг болезненно исказилось, и он коснулся лица Ван Хельсинга, отводя с его лба прядь волос непривычно ласковым жестом. Быстро пишущий Джинетт этого, кажется, не заметил.
В финале противостояния Ван Хельсинга и Дракулы обратившийся огромным волкоподобным зверем охотник разорвал вампиру глотку клыками, что весьма заинтересовало Верховного магистра. Он заявил, что это не оборотень, но символ, и назвал концовку «наглядной демонстрацией» идей какого-то молодого доктора Фрейда. Карлу психиатрия была чужда, его больше занимало, кто сочинил начало сюжета, неужели сам Джинетт? Ох уж эти полные сюрпризов кардиналы… Анну было жаль, даже при том, что ее не существовало; по всему выходило, что сердце Гэбриэля разбила какая-то средневековая красотка, и поэтому он так всерьез относился к обету целибата, прочими рыцарями нарушаемом сплошь и рядом. Карл вздохнул. За Ван Хельсингом и впрямь стоило приглядывать, за героическим фасадом скрывалась ранимая душа. Карл подавил ещё один вздох, а если быть до конца честным, скорее зевок. На его вкус, в этой истории было маловато пикантности и многовато феерии. Ни один уважающий себя издатель такого бы не напечатал. Хотя, думается мне, беспристрастному повествователю, послушник рассуждал предвзято: его брала досада оттого, что друг отвёл ему роль нескладного оруженосца. Тем более, Ван Хельсинг не пожалел красок для изображения выдуманных персонажей, они вышли притягательно опасными, а вот своего спутника вигилант одел в шутовской колпак.
Погрузив Ван Хельсинга в сон, Мондегу обернулся к присутствующим, сцепив руки в замок. Его глаза горели – так, верно, горели глаза Бонапарта накануне Аустерлица. Карл в который раз поразился, сколько жизненной силы в этом немолодом уже человеке, сколько неукротимого стремления все повернуть по-своему, сколько уверенности в собственной правоте! Будто за его плечом стоит сам покровитель Ордена святой архангел Микаэль.
– Итак, братья, мы можем поздравить себя с огромным успехом. Несмотря на то, что Гэбриэль говорил с нами языком символов, лично мне все ясно. Во-первых, портрет оказался достоверен. Во-вторых, Иблис, он же диавол, – давний знакомец Ван Хельсинга, – встретившись глазами с Джинеттом, Мондегу с нажимом продолжил: – Насколько давний, не суть. Главное в любом знакомстве – глубоко запасть в душу, – магистр многозначительно улыбнулся. – Вижу, ты снова не согласен, брат Ноэл?
– При всем уважении, брат Рамон, – кисло отвечал кардинал, – я остаюсь при прежнем мнении. Даже в том случае, если Ван Хельсинг продемонстрировал нам реакцию – вполне предсказуемую реакцию борца со злом – не на того вампира Дракулу, которого мы ему предварительно описали, но – на самого сатану, эта реакция не удостоверяет, что их что-либо связывало. Кроме, разве что, вражды. Разумеется, Отец лжи мог в прошлом пытаться склонить Ван Хельсинга на свою сторону – и может попытаться сделать это вновь. Лишь в этом я вижу шанс для нашей затеи.
– Хорошо, обсудим это позже, брат Ноэл. Попрошу тебя объяснить брату Карлу, что от него требуется.
Требовалось от Карла мало – помалкивать и бдить. Никаких переодеваний в даму на этот раз****.
– От тебя требуется делать вид, что миссия в Трансильванию состоялась, – наставлял Карла Джинетт. – Ван Хельсинга будут держать в подобном сну состоянии столько времени, сколько понадобилось бы для путешествия. Если у тебя есть вопросы, то я готов их выслушать.
Голова Карла шла кругом, поэтому стоило ему открыть рот, как слова полились неудержимым потоком:
– Зачем нужно скрывать все от Гэбриэля? Этот портрет, который ему показали, – неужели настоящее изображение дьявола? А причем тогда Дракула? Все это очень опасно! И кто такая Анна?
Взмахом руки Джинетт заставил монаха умолкнуть.
– Ты должен верить нам. Это прежде всего. Если начинать с самого начала, то хроники Ордена – тайные, к ним имеем доступ только я и Верховный магистр – повествуют, что тяжело раненого Ван Хельсинга нашли на площади перед нынешней базиликой Святого Петра осенью одна тысяча пятьсот одиннадцатого года. В бреду он говорил на незнакомом языке, повторяя имя «Анна». Придумывая Анну Валериус, мы использовали это имя в надежде, что Ван Хельсинг откроет нам, кем была эта женщина. Что же касается Дракулы… Кстати, не вздумай ничего искать в библиотеке, все по Румынии уже засекречено. Думаю, где-нибудь в Австро-Венгрии можно найти изображения валашского князя, но когда Ван Хельсинг очнётся, отправитесь в Англию. И никакой самодеятельности! – прикрикнул Джинетт, но Карл и ухом не повел. Он, конечно, был рад опять вернуться на родину, пусть и туманную, однако не до сантиментов сейчас. – Так вот, Орден располагает, как считается, достоверным портретом Иблиса. Ты ведь знаешь, кто это такой? – Карл утвердительно кивнул. – Хорошо. Идём, я покажу тебе портрет, и сам все поймёшь.
– Но откуда Гэбриэль знает, – имя дьявола, пусть и мусульманское, произносить не хотелось, и Карл замялся, – Его?
– Мы можем лишь догадываться.
– Догадываться о чем? – не отступал Карл.
– О том, что Ван Хельсинг – архангел! – прошипел Джинетт. – Я в это не верю, и в достоверность портрета сатаны не верю, но Мондегу считает иначе. Тебе ведь известно, что он возвысился как охотник на чудовищ, а не служитель Господа? Магистр знает все про оборотней и даже сейчас, – в голосе кардинала послышалось неодобрение, – время от времени истребляет исчадья ада. Видимо, это повлияло на его мировоззрение. То, что для нас, – Джинетт вспомнил, что Карл уже сопровождал Ван Хельсинга в миссиях и поправился, – для меня является высями горными и геенной огненной, ему кажется более близким. Ангелы и демоны ходят среди нас и тому подобное. Но Ван Хельсинг… Неважно. Проходи.
Карл впервые оказался в личных покоях Великого прецептора, но особо не осматривался – такое сильное впечатление на него произвело то, что он только что услышал...
Так – в чтении, воспоминаниях и раздумьях – и минул остаток пути. Можно было, конечно, дольше останавливаться в городах, но Карл знал, что в Риме его ждут с нетерпением; к тому же при свете дня инфернальное парижское знакомство казалось менее безопасным, и монах спешил оказаться под сенью папского престола. Просто на всякий случай.
На подъездах к вечному городу Карла сморил сон, и даже стук колес по мостовой не сразу разбудил его. За окном одна за другой проносились оживленные улицы. Не прошло и четверти часа, как экипаж остановился рядом с Элиевым мостом, называемым также Мостом Сант-Анджeло или просто Мостом Ангелов – в честь установленных на нем десяти скульптур, которые любезному читателю, вероятно, известны. Прелестных ангелов, символизирующих Страсти Христовы, изваял из мрамора великий Бернини со своими учениками. Но вернёмся к нашему герою. Дверца кареты отворилась, и Карл увидел незнакомого молодого монаха в черном облачении бенедиктинца. Поскольку Ордена официально не существовало, то формально все орденские священники принадлежали к разным сообществам; однако черные рясы в замке Сант-Анджeло мелькали даже реже, чем оранжевые одежды буддистов. Поэтому пока красавец-аббат не назвал себя, Карл успел задуматься, не всамделишный ли тот бенедиктинец, никакого отношения к Святому Ордену не имеющий. Было бы забавно.
– Laudetur Jesus Christus, – церемонно поприветствовав Карла, монах перешёл с латыни на итальянский: – Меня зовут брат Микеле, и я послан, дабы препроводить тебя к монсиньору, брат Карл.
Карл неделикатно вытаращился на чудного аббата, который и выглядел, и выражался так, словно был одиннадцатым ангелом с моста. «Дабы препроводить», ух ты!
Уловив его заминку, брат Микеле нахмурился – словно лёгкая тучка набежала на весеннее небо – и спросил:
– Что-то не так?
– In sæcula sæculorum! – наконец отмер Карл и поспешил заверить это чудо природы: – Нет-нет, брат Микеле, все в порядке. Нечасто встретишь среди наших братьев бенедиктинца, вот я и растерялся.
«Не растеряешься тут, – мысленно проворчал он, – златовласый итальянец, который говорит как престарелый архивариус. И чего его в монастырь-то понесло, с такой наружностью? Несчастная любовь, что ли? Обидно, что я не застал его приезд, а теперь расспрашивать нескромно…»
Микеле подал Карлу руку, помогая выбраться из экипажа, и рука эта оказалась неожиданно крепкой, словно принадлежала не клирику, а рыцарю.
– Я много слышал о тебе, брат Карл, – безмятежно улыбаясь, поведал Микеле, – и мечтал свести знакомство. Благодарение Богу, мне не пришлось долго ждать. Я совсем недавно приехал в Рим из Турина и нахожу общество местных братьев весьма душеспасительным, однако твоя слава идёт впереди тебя.
– Неужели? – Карл был польщён; и какая разница, что приятные слуху слова устарели уже во времена его бабушки? Может, в Турине все так говорят! По крайней мере, люди благородные. В том, что брат Микеле в миру принадлежал к дворянской фамилии, Карл уже не сомневался.
Вместо утвердительного ответа Микеле лишь улыбнулся, а, точнее, ухмыльнулся. На дне его прозрачных глаз мелькнуло и тут же пропало что-то озорное, даже пакостное, но Карл этого не заметил.
– Как тебе показался Париж? – спросил Микеле и, чуть замявшись, продолжил: – Я слышал, ты отправился туда вместе с Ван Хельсингом…
– Чья слава тоже идёт впереди него? – хохотнул Карл.
Микеле застенчиво улыбнулся и опустил длинные ресницы – в отличие от волос, темные. Не считая Гэбриэля – чья внешность была не то, чтобы вполне классической, – Карл успел насмотрелся на сказочных принцев и придти к выводу, что все они, как один, скучней каменных статуй. А за новеньким наблюдать было увлекательно. Карл поймал себя на мысли, что ошибся, приняв дьявола в обличье суккуба за фею – если волшебный народ и существует, то эльфы должны походить на брата Микеле. Мысль показалась ему странной, и тут, наверное, следовало задуматься об опасности, исходящей от собеседника; но они уже шли мимо ангелов к резиденции борцов со злом, с чьего купола благосклонно взирал на верующих святой защитник Микаэль, и стоило ли винить Карла в том, что он оживлённо рассказывал собрату сперва о своей поездке, а затем и о их с Гэбриэлем приключениях в Европе? И успел рассказать немало, хотя, казалось бы, даже самая неспешная прогулка по мосту не может занять столько времени.
У апартаментов Верховного магистра они распрощались. Карл, не сдержавшись, оглянулся посмотреть, не оглянулся ли Микеле – и к радости своей увидел, что да. Весело сверкнув глазами, итальянец вызвал ответную улыбку у Карла и помахал ему, но тут створка дверей отворилась и вышедший из апартаментов Мондегу секретарь окликнул монаха: «Ты к монсиньору, брат? Как твое имя?» Возвращенный с небес на землю, Карл назвал себя и спустя минуту оказался в просторном кабинете, уставленном старинной мебелью и диковинными вещами. На одной из стен можно было заметить «Святого Микаэля и дьявола» кисти Рафаэля Санти, прочие украшало разного рода оружие. Верховный магистр стоял спиной, изучая вид за окном, но при звуке шагов обернулся и воскликнул:
– Хвала Иисусу! Я ждал тебя, брат Карл, но не так скоро. Веришь ли, только этим утром получил донесение от соглядатая, ты почти обогнал слух о себе, – Мондегу коротко засмеялся, жестом приглашая Карла присаживаться.
– In sæcula sæculorum, – невпопад буркнул монах, которого слова магистра привели в замешательство. – Вы говорите, монсиньор, что не ждали меня… но ведь вышедший мне навстречу брат Микеле знал о моем приезде.
– Брат Микеле? – с недоумением переспросил Верховный магистр. – Какой еще брат Микеле?
– Наш, орденский, – медленно проговорил Карл. – Брат Микеле, одет как бенедиктинец, на днях прибыл из Турина…
Верховный магистр перебил его:
– Я, конечно, не могу знать, стало ли у нас одним адептом больше, но суть в том, что о твоём приезде не должен был знать никто посторонний, а я ждал тебя не ранее завтрашнего дня. – Мондегу промолчал о том, что его люди умудрились проворонить монаха на римской заставе, за что, разумеется, с них строжайше взыщется. Однако как парижские, так и местные прознатчики докладывались лично магистру, поэтому никто, кроме него, не мог распорядиться встретить Карла. – Этот Микеле что-то спрашивал важное? О том, откуда ты приехал и почему покинул Париж? О Ван Хельсинге? Господи Иисусе, даже я этого пока не знаю! – вдруг взорвался он.
Карл вздрогнул и опустил глаза. Он столько раз все передумал, столько раз взвешивал, что и как говорить Мондегу, а теперь из головы не шел Микеле. Кто он и где он, и увидятся ли они снова. И это беспокойство казалось настолько естественным, словно новый знакомый был его потерянным и вновь обретенным родственником.
– Нет, ничего такого брат Микеле не спрашивал, – отвечал Карл, начиная верить, что так оно и было. – Мы болтали о моем путешествии, о погоде, еде… ничего важного, монсиньор.
Мондегу не ответил, казалось, он о чем-то крепко задумался. Едва слышно пробормотав: «Да нет, не может быть…», магистр обратился к Карлу, возвысив голос:
– Хорошо. А как, к слову, выглядел твой провожатый?
– Как Аполлон в рясе, – брякнул Карл и смущённо хихикнул. – То бишь…
– Я понял, – кивнул Мондегу.
Отперев нижний ящик старинного бюро, он вытащил бювар из коричневой кордовской кожи, а из него извлёк пожелтевший от времени листок бумаги с обтрёпанными краями. Протягивая листок Карлу, магистр спросил:
– Похож на твоего знакомца?
Перед глазами монаха оказался недурной рисунок, автор которого изобразил Микеле в мирской старомодной одежде. Он стоял, прислонившись спиной к дереву – кажется, дубу, и надменно глядел на зрителя.
– Это он, – подтвердил Карл, тотчас утвердившись в своем предположении, что загадочный монах был отпрыском знатного рода. – Но откуда вы… простите, монсиньор. Значит, Микеле – не плод моего воображения…
Верховный магистр посмотрел на Карла с непонятным сочувствием. Или показалось?
– Этому рисунку тридцать пять лет. Полагаю, тебе будет о чем подумать. А теперь, брат Карл, соберись с мыслями, и начнем.
Слово за слово, и Карл рассказал Верховному магистру все, умолчав лишь о близости с Гэбриэлем и о том, что услышал от сатаны на прощание: «...И еще. Помни, монах: Иуда, конечно же, личность легендарная, но в ряде легенд о нем утверждается, что он желал Христу добра и не сумел предвидеть последствия собственного поступка. Итог тебе известен. Подумай об этом». Карл подумал. Сомнения до сих пор не оставляли его. По всему выходило, что Гэбриэль находился между двумя мельничными жерновами и любой выбор Карла был бы гибельным. Не будучи глупцом, монах понимал, что ночь в Париже ему не простит никто: ни дьявол, ни Верховный магистр, ни, что горше всего – сам Ван Хельсинг. А уж если Гэбриэль узнает, что никакой Трансильвании не было… Что Иуда! В отличии от него, Карл оставался простым деревенским парнем, и жизнь его к подобному выбору не готовила.
– Не спускай с Ван Хельсинга глаз, брат Карл, однако воздержись от излишнего выражения личных чувств.
Карл ощутил, как предательски запылало лицо, и поспешил оправдаться:
– Но мои чувства к Гэбриэлю всегда были дружескими, и я не понимаю, что…
Верховный магистр повелительным жестом оборвал монаха, не желая дальше слушать его неловкую ложь.
Помолчав, Мондегу сказал:
– Покайся в том грехе, о котором молчишь, и будь стоек против новых искушений. Тем более, твоя слабость может стать помехой в достижении величайшей цели, помни об этом. Рано или поздно дьявол вновь проявит себя. Он не успокоится, пока не заполучит Ван Хельсинга. Таким образом, Ван Хельсинг станет, гм, сыром в мышеловке для князя тьмы. Терпение и бдительность, брат мой!
И кардинал-магистр прочел молитву отпущения грехов, каждое слово которой со свистом рассекало воздух, будто удар розги. От финального «аmen» Карл даже вздрогнул всем телом. Некстати вспомнился полный нежности взгляд, брошенный дьяволом на спящего Гэбриэля. А вот Мондегу, напротив, смотрел на Ван Хельсинга алчно. Поспешив отогнать опасные мысли, монах поднял глаза на Верховного магистра.
– Отдыхай, – велел Мондегу, – и жди распоряжений. Полагаю, вы с Ван Хельсингом порознь отправитесь в Кадис, а оттуда, уже вместе, – к берегам Нового Света. Аргентинской прецептории давно нужна наша помощь. По их словам, они справляются, но страной «правит Властитель века сего». Если уж в Париже дьявол настолько дерзок, то в Буэнос-Айресе он и вовсе не станет скрываться.
При упоминании страны, куда им с Ван Хельсингом предстояло ехать, монах мысленно закатил глаза, вспомнив мужа Тэсс – героини романа, который он прочел в дороге, – сбежавшего от жены в Бразилию.
– Ненавижу мазню Санти, но приходится терпеть, – внезапно послышалось от стены, после чего в комнате возник и сам обладатель бесплотного прежде голоса. Им оказался двойник «брата Микеле», на десяток лет старше, но точно в такой же черной рясе. Поймав недоуменный взгляд Карла, гость шкодливо ухмыльнулся. За его плечами вдруг развернулись светлые серовато-зеленые крылья – и растаяли, как дым. Подмигнув, Микеле – Микаэль – опять посерьёзнел и продолжил: – Что ж, в целом план неплох. Вот только Карл никуда не едет, Карл остаётся здесь, чтобы изобрести прибор, способный измерить… как же лучше это назвать… – он задумался, потом щёлкнул пальцами: – …напряжённость магического поля? Ну, вы меня поняли, господа. Рыцари Ордена не способны без соответствующих артефактов ощущать присутствие, мощь и природу потусторонних сил, но артефакты – вещь редкая и ненадёжная. Мне говорили, что Карл, – губы Микаэля снова изогнулись в полуулыбке, – способен разложить на формулы самого Господа Бога. Моя задача куда скромнее.
– Я польщён, – начал Карл, – но я не уверен…
Микаэль приподнял бровь – и монах вдруг ощутил небывалую уверенность в себе, прилив сил и воодушевление на грани эйфории.
– Не надо, – тихо попросил Карл. – Я попробую. Если ты… вы… Но не надо меня… вдохновлять. Я попробую – при условии, что это не навредит Ван Хельсингу.
– Надо же, а ты и правда умён, – заметил архангел. – А вреда Гэбриэлю я не могу желать, как ты понимаешь. У нас общий враг и общая цель: противостоять козням этого врага.
Карл кивнул, хотя в глубине души его продолжал глодать червячок сомнения.
– Ван Хельсингу необходимо сопровождение… – начал Мондегу.
Микаэль перебил его:
– Я займусь этим сам. Можем обсудить подробности.
Мондегу ничего не сказал. Он смотрел на архангела (было дико даже про себя называть его так, поэтому для Карла он оставался «гостем») будто раненый зверь, которого собираются добить. Карл внезапно сообразил, что автором рисунка являлся сам Мондегу, в юности встретивший, подобно Орлеанской Деве, главу Небесного воинства. Магистру можно было дать лет сорок с небольшим, но, скорее всего, на самом деле он старше.
– Могу ли я идти? – тихо спросил Карл, и внезапно внутреннее чутье подсказало ему, что через считанные минуты над Римом разразится гроза, какой давно не бывало.
– Иди, если можешь, – с ласковой усмешкой ответил Микаэль. – Мы с Рамоном давно не виделись, беседа будет долгой.
Не прощаясь, Карл направился к выходу. У самых дверей Микаэль вдруг окликнул:
– Брат Карл!
Карл нехотя обернулся, досадуя, с какой непринужденностью гость дёргал за верёвочки. Играл на его душе. А ведь это даже не цветочки – так, бутоны. Но уже тянет опуститься на колени. Хотя, в общем-то, он и должен бы. Ветхозаветные пророки и новозаветные святые благоговейно падали ниц, и ничего. Никудышный из Карла клирик, конечно… Не мог выучиться на естествоиспытателя, так надо было на земле работать. Крестьянам такие… крылатые не являются. С учётом Ван Хельсинга это уже перебор.
Крылатый, тем временем, продолжал, бессовестно сияя глазами:
– Ты мне очень помог. Лично мне. Благодарю тебя.
Горло пересохло. Сглотнув, Карл на ватных ногах вышел, чувствуя на себе аквамариновый, мягкий, невыносимый взгляд.
В коридоре он прислонился спиной к стене и сполз бы по ней вниз, если бы не упрямство – ужасно не хотелось сдаваться на милость хоть земного гипнотизёра, хоть небесного. Небесный, впрочем, временами был милягой. Вздохнув, монах поразмыслил, входит ли в распоряжение отдыхать распитие вина – и решил, что входит. После таких потрясений не грех и вусмерть надраться, как рыцарь.
Но планам монаха не суждено было сбыться – за первым же углом ему встретился кардинал Джинетт, который в свою очередь возжаждал беседы наедине. Карл искренне надеялся, что хотя бы у Джинетта не припрятан в сундуке ангел или демон, иначе наука его потеряет, а сумасшедший дом – приобретет.
– Догадываюсь, что Мондегу озабочен поимкой дьявола, – огорошил Великий прецептор. Он, видимо, был очень не в духе, раз назвал магистра просто по имени. – Я прав?
– Ну… – Карл быстро все взвесил и решил, что раз клятву молчания с него опрометчиво не взяли, а на душе кошки скребутся, то уж Джинетту отчасти открыть карты можно. – Правы, отец Ноэл.
– Рад, что ты не юлишь, Карл, и пользуешься щедро отпущенными тебе природой мозгами, – заложив руки за спину, Джинетт принялся расхаживать по комнате взад и вперёд. – Поэтому тебя вряд ли удивит то, что я сейчас расскажу. И ты, конечно, понимаешь, что этот разговор должен остаться между нами.
Карл подтвердил, что понимает.
– Видишь ли, Верховный магистр желает, – я бы даже сказал алчет – пленить несуществующего дьявола не затем, чтобы попытаться его уничтожить или заключить в узилище, но затем, чтобы использовать.
– Дьявол существует, – неожиданно для самого себя перебил Джинетта Карл. – Простите, само вырвалось.
– Да, как персонификация вселенского зла он, несомненно, существует, но мы живём в преддверии двадцатого века, Карл! Стыдись, ты ведь ученый, а не деревенская старушка.
– Магистр тоже не суеверная бабулька, – осторожно возразил Карл, потому что было весьма соблазнительно счесть события последнего месяца плодом расстроенных нервов. Но тогда и ночь с Гэбриэлем оказалась бы мороком, а Карл этого очень не хотел.
Прецептор пренебрежительно фыркнул. Судя по тому, что Джинетт с Мондегу были давным-давно знакомы и оба имели кардинальский сан, они могли быть почти ровесниками, но Джинетт выглядел много старше португальца и относился к нему отечески-снисходительно.
– Мондегу – романтик, и верит секретным записям, согласно которым Ордену с начала его основания служили демоны. Дескать, они действительно существовали и повиновались Верховному магистру аки царю Соломону. Средневековые магистры даже владели соответствующим кольцом, но уж очень таинственным, его описаний не сохранилось. В отличие от описаний возможностей демонов. Да будь их сила хоть вполовину такова и являйся сатана сильнейшим из них – безумие даже помышлять о его пленении! К счастью, ни один демон или джинн до нашего века не дожил.
– Им не нравятся паровозы и дирижабли, – неловко пошутил Карл.
Сейчас, в апартаментах Джинетта, ему казалось невероятным, что в кабинете «романтика» Мондегу мог находиться ни много ни мало – сам архангел Микаэль. Может, это опять гипноз магистра? Но как же тогда брат Микеле… Сердце робко заныло – а вдруг он, такой солнечный, существует, и мир устроен проще, и сегодня Карл всё-таки напьется, но в компании бенедиктинца. И просто ради смеха изобретет этот... магиаметр.
– Шутник! – опять фыркнул кардинал. – Но, вполне может статься, что они не эволюционировали, что ли. Если вообще существовали… Неважно, это к теологам. А ты не отвлекайся. Я веду к тому, что последнее упоминание легендарного перстня датировано одна тысяча пятьсот шестым годом. Хотя этот артефакт не столь важен, иногда магистры предпочитали духов, уже запечатанных в какой-то вещи – в той же восточной лампе, к примеру. Но спустя пять лет в Ордене появился Ван Хельсинг – и то ли духи его невзлюбили пуще дирижабля, то ли руководство Ордена изменило свою политику, однако демонов на службе у нас больше не числилось. А возможности Ван Хельсинга, при всем моем уважении, не идут ни в какое сравнение. Орден, конечно, тщательно создавал ему репутацию самого великого воина Господа со времён Средневековья, но сперва нас донимала инквизиция в связи с его долгожительством, чутьем на зло и прочими странностями, а теперь его разыскивают власти европейских стран как убийцу, поскольку большинство монстров, умирая, опять превращается в людей. Но если Мондегу угодно романтизировать Ван Хельсинга вместо того, чтобы изучать – его право, ни вреда, ни пользы от этого не будет. А вот тратить силы на пленение дьявола… Видишь ли, добрый сын мой, – Джинетт, полностью уйдя в свои тревоги, забылся и обратился к Карлу как когда-то, – Орден сейчас слаб. И, действительно, первейший долг Верховного магистра – найти путь спасения. Потому как не останется нас – будет некому бороться с реальным, я не побоюсь этого слова, неприглядным злом. С колдунами, фольклорной нечистью, с порождениями безумных изобретателей и тому подобным. С демонами, которые не история и не суеверие, к счастью, справляются психиатры и экзорцисты. Но Мондегу, – Джинетт замялся и сказал, очевидно, не то, что хотел, – Мондегу рискует ещё больше ослабить Орден, витая в бесполезных, я бы даже сказал, опасных грезах о нашем грядущем величии.
«О собственном величии», – подумал Карл. Он прекрасно понял, что Джинетт намекает на тщеславие магистра. И что святой Микаэль является если не выдумкой Мондегу, то его повелителем. А вот дьявола магистр мечтал сделать своим рабом. И, тут Карл был полностью согласен с Джинеттом, затея выглядела безумно опасной. Прежде всего для Гэбриэля – но, похоже, благополучие Ван Хельсинга, лучшего рыцаря Ордена за последние четыреста лет, никого в упомянутом Ордене не волновало.
– Быть может, тебе известно, – продолжал Джинетт, – что семь лет назад Его Святейшество осудил масонство, как и прежние папы, и что для маскировки охотники используют, помимо прочей, символику «вольных каменщиков». Но в последние годы наше широкое сотрудничество с иноверцами стало представляться Его Святейшеству в том же негативном ключе, что и масонство. Другими словами, мы стоим перед выбором: или Орден превратится в опору папского престола, – как, к примеру, иезуиты, – или его уничтожат. – Кардинал перевел дух и закончил так: – Больше тебе знать ни к чему, этого, думаю, вполне довольно, чтобы со всей серьёзностью отнестись к происходящему. Исполняй повеления магистра, но не забывай обсуждать их со мной. Как говорится, «одна голова хорошо, а две лучше».
В тот же день, когда экипаж Карла уносила прочь из Парижа резвая запряжка курьерских лошадей, а Гэбриэль нашел в номере прощальную записку от его имени, – в тот же июньский день на площади Сен-Мишель появился знакомый читателю блондин, на этот раз в летнем синем, в тонкую полоску костюме. С фонтанной скульптурой попирающего сатану архангела прохожий имел сходства не более, чем с фигурой на вершине римского замка Сант-Анджело – то есть вовсе не имел. Более того, мы позволим себе заметить, что от вышеупомянутых скульптур гость французской столицы выгодно отличался, поскольку женщины при виде его пытались преобразиться в неземных созданий и некоторым из них это даже почти удавалось. Словом, в отличие от ангелов из камня и металла их тезка из плоти делал мир лучше. Впрочем, плоть или какая-то иная субстанция облекла его дух, нам неведомо, но тень он добросовестно отбрасывал. И вот, ловко выступив из этой тени, перед фонтаном появился ещё один наш знакомец – тот, кто, по мнению ваятеля, должен был быть нагим, рогатым и с парой кожистых крыльев. Тем не менее, всего этого вновь прибывший был лишён. Вид его даже не отличался эксцентричностью, если не считать таковой отсутствие шляпы. Он выглядел так же, как в Гранд-Опера накануне вечером, только фрак сменила светло-серая пара.
– Не делай того, что задумал, – потребовал меломан от Микаэля.
– À la guerre comme à la guerre, monsieur Voland, – криво усмехнулся тот. И не нашлось бы в мире живописца, который, увидев эту усмешку, не пожелал бы наделить ею демона.
Мы полны иллюзий, любезный мой читатель, мы полны заблуждений! О, как прав будет тот, кто однажды скажет о святом Микаэле: он почти на границе добра и зла. Борясь за добро, он часто бывает яростен; иногда он бесцельно жесток. Он карает, убивает, сечет розгами, уносит смерчем, ударяет молнией. Его больше боятся и чтут, чем любят.*****
Помолчав, Теодор Воланд – чей не особо талантливый, но схожий с оригиналом портрет тремя годами ранее был представлен Карлу и Ван Хельсингу как изображение Иблиса и Влада Дракулы, соответственно, – тяжело сказал:
– Стремление к роли любовника в шкафу не делает тебе чести.
Микаэль, до того изучавший детали фонтана, повернулся на каблуках и, оказавшись лицом к лицу с собеседником, сощурился:
– Надо же, я и не надеялся, что ты боишься… шкафов. В шкафах, если я не ошибаюсь, люди помимо любовников держат скелеты. Так вот, тебе напомнить, чьей парой он был до воцарения Яхве?
– Не он, а Ашера. Причем из политических соображений, говоря современным языком.
– О, это в корне меняет дело! – с издёвкой отозвался Микаэль.
Теодор пожал плечами:
– И да, и нет. Важно то, что есть сейчас.
– А сейчас, – Микаэль помедлил, как будто подбирая слово, и наконец выдохнул имя собеседника (так гладят плетью, чтобы потом рассечь кожу до крови): – Тео… Он. Тебя. Не. Помнит.
Лицо Теодора окаменело.
– Если ты все же сделал это намеренно, чтобы отыграться...
– Нет, – страшно возмутился подобному предположению Микаэль, – разумеется, нет! Я же объяснял, – раздражённо продолжал он, – что вышел из себя, а когда остыл – не смог ничего изменить. В отличие от тебя, я не сведущ в чародействе. И не погряз в интригах. Это ты всегда готов вос… пользоваться... – он умолк, кусая губы. Странно было видеть респектабельного господина, чьи воспоминания вмиг превратили его в мальчишку.
– Признаю, я был недобр с тобой, – после паузы произнес Теодор, – тогда, близ Кинерет. Но мне казалось, что я свой счёт давно оплатил и закрыл. Если ты полагаешь иначе – спроси с меня еще, поквитайся со мной. Но поквитайся честно, как подобает громовержцу, – уголок его рта искривила ироничная улыбка.
Вероятно, Воланд вспомнил методы любвеобильного «оборотня» Зевса. Или бесхитростного Тора, чьи вынужденные маневры, вроде переодевания в богиню, заканчивались тем, что он убивал всех свидетелей. Микаэль давно поглотил их обоих, но это лишь ухудшило его и так не сахарный характер божества погоды, чьи эскапады обходились всем очень дорого. Потому Теодор и не подумал придержать язык – очень уж хотелось маленького, глупого, немедленного реванша. В преддверии большого состязания, столь беспощадного, сколь и бессмысленного.
– К слову, судя по этому фонтану, – ехидно прибавил Теодор, кивком указав на небанальную скульптурную группу, – ты часто вспоминал Шинон, а я бы хотел утаить его не меньше, чем ты – Кинерет.
Руку Микаэля Теодор поймал у самого своего лица. Стальными пальцами сжал запястье, повел в сторону, как в танце. Среди ясного неба прогремел гром, изумляя горожан. Поднялся ветер, небо в считанные секунды заволокли тучи; оземь упали первые капли.
Вскоре на площади не осталось никого, кроме этих двоих. Незримые, они так и стояли под ливнем, неотрывно глядя друг другу в глаза и ведя безмолвный разговор. Или то была схватка? Не постановочная, как у фонтанных скульптур, но самая настоящая. Микаэль светился; за его спиной сотнями крыльев бесновались невиданные молнии; сияющая длань теперь находилась в плену у сотканных из тьмы пальцев Воланда, в свою очередь изменившего облик. Подавшись вперед, архангел уничтожил разделявшее их с противником расстояние – чтобы спустя миг слиться с ним и раствориться в буйстве стихии.
Но вернёмся к Ван Хельсингу, чьи поступки читателю – автор на это искренне надеется! – понятней описанной выше встречи. Итак, мы оставили Гэбриэля страдающим от меланхолии. После прощальной записки Карла тревожное предчувствие, с которым проснулся охотник, усилилось. Ван Хельсинг задавался вопросом, не был ли связан спешный отъезд друга в Рим с некой тайной, о которой тот случайно проговорился позапрошлой ночью. Но более всего Ван Хельсинг досадовал, что вчера в театре упустил возможность проследить за похожим на Дракулу спутником госпожи К. Знакомства Гэбриэля в дипломатических кругах Парижа были крайне скудны, и рассчитывать на них не приходилось, поэтому он стал вспоминать того, кто бы смог достать ему приглашение на ближайший прием в Отеле д'Эстре, резиденции русского посла, или устроить встречу с его супругой. Для начала стоило попытаться увидеть ее на скачках в Лоншане, но руководству парижской прецептории Ордена будет непросто объяснить срочную потребность в дополнительных средствах.
Тем не менее, Ван Хельсинг ещё до полудня посетил прецепторию для заполнения нужных бумаг, после чего, пользуясь великолепной погодой, пешком отправился в книжный магазин Галиньяни на улице Риволи в надежде найти там журнал с продолжением приключений сыщика Холмса и, тем самым, хоть немного поднять себе настроение, испорченное известием, что даже в случае положительного решения по его вопросу на получение запрашиваемой суммы потребуется время. Гроза застала Ван Хельсинга на мосту Искусств, и он укрылся в Лувре, где, погруженный в свои мысли, около двух часов блуждал среди экспонатов. Гэбриэль не любил музеи: соглашаясь с тем, что без прошлого нет будущего, следовательно, прошлое нужно беречь, он, в то же время, буквально ощущал желание музейных вещей жить, то бишь быть использованными по назначению. Желание меняться, стареть, быть любимыми или ненавидимыми, бережно хранимыми или разбитыми вдребезги. Ван Хельсинг сам являлся частью прошлого, но он творил будущее, и в будущее нес на своей руке то, что рад бы был заполучить любой музей – перстень с амфиптером. Перстень Дракулы. И мысль о том, что его настоящий владелец находится где-то неподалеку, сводила Гэбриэля с ума. Хотя, казалось бы, куда уж больше.
Пешая прогулка после летней грозы всегда освежающа и приятна, и в дверь «Librairie Galignani» Ван Хельсинг входил куда менее мрачным, чем покидал стены Лувра. В книжном магазине, впрочем, его ждала очередная неудача: по слухам, новая история о Шерлоке Холмсе должна была появиться только на страницах июльского «Стрэнда». Взамен Гэбриэлю предложили «ещё теплый» роман под названием «Белый отряд», повествующий о приключениях средневековых английских лучников. Звучало не очень вдохновляюще, так что Ван Хельсинг прошел к стеллажу с новинками, чтобы попытаться найти там что-то более современное.
У интересующей охотника полки уже застыл белокурый посетитель, чьи читательские ожидания, возможно, также были обмануты. Или он подыскивал книгу в подарок.
Пробежавшись взглядом по названиям и ничем не прельстившись – что-то он уже читал, а что-то не хотелось и начинать, – Ван Хельсинг взял в руки увесистый «Magasin d’Éducation et de Récréation» и, пролистав его, заинтересовался свежей частью романа Жюля Верна «Миссис Брэникен».
Прошу прощения за беспокойство, – вдруг обратился к нему блондин, о присутствии которого Гэбриэль совершенно позабыл, – но как вы находите «Бездну» Гюисманса? Я впервые в Париже, хотелось чего-то, – он повел рукой в воздухе, – пряного. Особенного, что можно приобрести только в столице.
– Хм-м, – Гэбриэль на несколько секунд задумался, – как вы сказали, «Бездна»? Не припомню. – На самом деле с Гюисмансом он вовсе не был знаком, но предпочел не признаваться в этом первому встречному.
Искатель книжных пряностей протянул томик, озаглавленный «Là-bas» – пролистав который, Ван Хельсинг едва удержался, чтобы не присвистнуть. Синяя Борода, сатанизм, черная месса… Если не считать декадансом употребление абсента, поиски себя и сложные отношения с «сыном сатаны» Дракулой, то «мировоззрение упадка» прошло мимо Ван Хельсинга, поэтому охотник живо заинтересовался книгой. Хотя со времен возникновения моды на готическую литературу он и посмеивался над любителями демонизма.
– Полагаю, – осторожно начал Гэбриэль, вглядываясь внимательней в зеленые глаза, словно надеясь увидеть в этих зеркалах чужую душу и разгадать ее, – роман, вне сомнения, заслуживает определений «особенный» и «пряный», но я не знаток жанра…
– Конечно, вы не знаток жанра, мсье Ван Хельсинг, – внезапно заговорщицки подмигнул ему незнакомец. – Не дергайтесь, я свой, – он понизил голос. – Имя мое Мишель, и я ваш новый оруженосец.
– Неожиданно… – пробормотал Гэбриэль и, чтобы дать себе время собраться с мыслями, неспешно вернул на полку книгу.
– Итак, что с «Бездной», правда стоит почитать? – как ни в чем ни бывало, продолжал Мишель.
Он не был похож на француза, но черт его знает, на кого он вообще был похож. То есть черт как раз и знал, а вот Гэбриэль предположил, что его новый напарник полукровка и не худо бы узнать его фамилию. Вместо ответа Ван Хельсинг пожал плечами, но эта немногословность не сбила с толку «оруженосца», который понес что-то про «конец века», Ницше, Бодлера...
Взгляд Гэбриэля во время этой тирады приковывали к себе то своенравные брови, то четко очерченные губы. Он наблюдал, как эти яркие губы шевелятся, произносят «les fleurs du mal» на чистейшем французском… Отвлечься от голоса рассказчика и вынырнуть, стряхивая наваждение, удалось не сразу.
– Я шёл плечом к плечу со Счастьем, восхищён...
Но равнодушный Рок не знает снисхожденья.
В плоде таится червь, в дремоте – пробужденье,
Отчаянье – в любви; увы – таков закон.
Я шёл плечом к плечу со Счастьем, восхищён…
– тихо прочел Мишель и умолк.
– Я не особый любитель поэзии, – произнес Гэбриэль, когда понял, что от него ждут отклика.
– Я тоже, – собеседник казался смущенным. – Но, говорят, нельзя понять Париж, не поняв Верлена.
Ван Хельсинг опять молча пожал плечами. Разменяв четвертую сотню, перестаешь обращать внимание на мелочи вроде достойных пиетета витражей и поэтов, а, главное, – чужого мнения, будь то мнение самого папы. Хотя стихотворение, признаться честно, задело что-то болезненное внутри, и в голове возникла неприятная мысль – некий проблеск, – что вся его долгая жизнь является доказательством этих нескольких строчек. Что же всё-таки такое скрывается в этом проклятом прошлом?..
– Еще говорят, – продолжал Мишель, – что для понимания парижан необходимо прокатиться в омнибусе, а затем, растирая окоченевшие руки, согреться бокальчиком перно и объятьями друга или проститутки.
Поперхнувшись, Гэбриэль поспешил заверить странного рыцаря:
– Мои миссии сносно финансируют, а в номере есть камин, весной он жарко пылал. И средств на экипаж хватает. И на хорошее вино. И даже, – он понизил голос, – на то, чтобы посещать любовниц из высшего света.
– Тогда почему вы приятельствуете с господами Мухой и, особенно, Ван Гогом?
Гэбриэль не нашелся с ответом и поспешил напомнить, что пора определиться с покупками. Да и разговаривать приятней на свежем воздухе. Новоиспеченный соратник, мягко говоря, настораживал, но охотник списал это на свою профессиональную подозрительность, ведь Мишель был весьма мил. И очень зря – много позже оказалось, что чутье Ван Хельсинга не подвело.
