Лилия для дьявола

Я поверил бы только в такого бога, который умеет танцевать. <...> И вот я легок, и вот я летаю и вижу себя под собой, и теперь некий бог танцует во мне. Ф. Ницше. Так говорил Заратустра

             Посетители публичного дома одного из центральных столичных барриос (так в Буэнос-Айресе называли кварталы) были заняты девушками, с которыми танцевали в аванзале, или друг другом – подаваемые ликеры развязывали языки, но на Ван Хельсинга, прилепившегося к стене и дымившего сигариллой, особого внимания не обращал никто. На что и был его расчет, поскольку Гэбриэль в тот вечер охотился.       Прошло около двух недель, как знаменитый Ван Хельсинг в сопровождении того, кого он знал как рыцаря Мишеля, ступил на землю в порту Буэнос-Айреса. Ван Хельсинг бывал здесь прежде, но в начале семидесятых столица Аргентины произвела на него впечатление большой деревни. За прошедшие двадцать лет Буэнос-Айрес, или, как ещё говорили, Байрес, превратился в гигантский человеческий муравейник, где царило вавилонское смешение языков и всего прочего, от обычаев горожан до их представлений о морали. Центральные улицы Гэбриэль подчас узнавал с трудом; исчезла площадь Победы, слившись с Майской площадью, а многие исторические здания снесли – даже Старую Галерею. Вовсю шло строительство бульвара Авенида-де-Майо, которое широко обсуждалось в прессе и салонах, как и улучшение облика города вообще. И если сторонники изменений расхваливали «наполеоновские» планы властей, то их противники скептически заявляли, что мэрия пытается копировать Париж. Слыша это, Ван Хельсинг молча хмыкал, прекрасно сознавая, что второго Парижа быть не может. Но, главное, в столицу Аргентины продолжали прибывать иммигранты, а вместе с ними – монстры из провинций и Европы.       Мишель, чью фамилию Гэбриэль так и не удосужился спросить, прежде в Буэнос-Айресе не был и теперь с жадностью познавал местную жизнь: читал газеты (сам Гэбриэль ограничился последними выпусками «Насьональ» и «Эль обреро»), шатался по городу (от аристократического нынче баррио Норте до кишащей иммигрантами Боки, расположенной на южной окраине города при впадении в Ла-Плату речки Риачуэло), вкушал сочное креольское меню вместо снискавших в последние годы популярность блюд французской кухни, пил мате* вместо чая или кофе.       Именно Бока, заселенная преимущественно итальянцами, первоначально вызывала наибольший интерес у охотника, ведь, являясь днём невообразимым для европейца коммерческим хаосом, а ночью – городским центром танго (танца, миру тогда неизвестного), квартал был идеальным прибежищем для злокозненных существ. Представим себе набережную, вдоль которой размещаются главные оптовые склады товаров, а за ними – железную паровую дорогу с множеством разветвлений, идущую просто по улицам. Рядом с рельсами находятся питейные заведения, закусочные, лавки и дома торговцев. Десятки тысяч людей ежедневно снуют пешком, верхом, в экипажах между вагонами железной дороги или бесчисленными линиями конки, не обращая ни малейшего внимания на движение, прошмыгивая около самых колес локомотивов или между вереницами монументальных повозок, запряженных десятками быков**. Очевидно, что движение, суета, шум и грязь в Боке были ужасающи, и нереальным представлялось найти здесь чьи-либо следы. Да и зла Гэбриэль в этом суматошном баррио не чувствовал – или оно растворилось в запахах кож, смолы и протухшей воды, в чувствах разочарования и усталости обитателей. Ночь, впрочем, преображала квартал. На четырех углах перекрестка улиц Суарес и Некочеа размещались четыре кафе: «Ла марина», «Ройяль», «Лас флорес» и «Ла популар», а в нескольких шагах по Некочеа, напротив друг друга, находились еще два – «Дель гриего» и «Де ла турка». Там ярко горели огни, звенела посуда за столиками и постоянно слышались крики, смех, музыка и аплодисменты. Там клокотала смесь языков, напитков, характеров – звучит привлекательно, если ищешь развлечений и не дорожишь собственной шкурой, но, опять же, фонтанирующие эмоции посетителей сбивали охотника со следа.       Погуляв по обновленному городу и хорошенько поразмыслив, Ван Хельсинг потребовал от руководства местной прецептории предоставить ему статистику преступлений и вскоре выяснил, что из «распоясавшейся нечисти», на которую регулярно жаловались Риму, более других интересен один крайне наглый вампир. Или, скорее, вампирша, ведь ее жертвами в большинстве случаев оказывались клиенты заведений с тусклыми красными фонарями у входа.       Так, преследуя упырицу, Гэбриэль и очутился здесь, в борделе средней руки. Стоит заметить, что Ван Хельсинг не пристрастился к табаку в Иберо-Америке, но поскольку некурящий посетитель публичного дома привлек бы к себе ненужное внимание, накануне посещения борделя охотник попросил своего компаньона обучить его нехитрому искусству курения. Мишель, разумеется, согласился, однако для Гэбриэля осталось загадкой, почему напарник именно сигариллы счёл «наиболее подходящими к образу» и, промучившись с Ван Хельсингом пару дней, в качестве вознаграждения за усердную учебу снабдил его пачкой «Dannemann Cigars», которая, вероятно, была не самой худшей маркой.       Итак, Ван Хельсинг безо всякого удовольствия курил свою «маленькую сигару», лениво скользил взглядом по танцующим мазурку и думал, что если бы о них с лже-Дракулой поставили драму или сочинили роман, очарование вампира, вне сомнений, затмило бы прелесть охоты. Ведь причины любить жизнь истребителя чудовищ не видны постороннему взгляду, но, тем не менее, они есть. Это согретое с пряностями вино после долгой поездки верхом; это умение из сотни фактов выбрать нужные, безотчетно установить связь между событиями и предугадать следующий ход противника; это засада, когда азарт угасает от длительного ожидания, чтобы вспыхнуть вновь, внезапно сменив отупение усталости; это вкус жизни, когда ты чудом уцелел, более того – победил зло. Ну… или просто победил. Хотя он сказал Джинетту правду: видеть, как, умирая, некоторые монстры превращаются обратно в людей, было мучительно. В такие моменты охотника порою одолевали сомнения: не мог ли я спасти их? вернуть к свету, к человечности?       В прежние времена, лет триста назад, он не сомневался. А нынче руки все так же не дрожат, но вот сердце и разум… А тот, кого Ван Хельсинг ещё не так давно считал графом Дракулой и своей самой крупной «дичью», и вовсе заставил Гэбриэля усомниться, является ли охота на чудовищ его призванием. Ван Хельсинг однажды спросил Мишеля, что тот об этом думает. Новый компаньон без раздумий отвечал, что уверен: соратник рождён истреблять порождения зла.       К слову, о соратнике. Когда-то Гэбриэлю очень нравилось быть волком-одиночкой, этаким санитаром леса, и даже подобные Карлу недотепы-оруженосцы ему мешали. Ван Хельсинг любил читать и размышлять, а не болтать. Да и свидетель славных деяний во имя добра не требовался: Гэбриэль никогда не хотел славы, просто желал быть лучшим в своем деле. И он был именно таким.       Однако сотрудничество с Мишелем внезапно позволило осознать, что в старомодном выражении «братья по оружию» что-то есть. Они понимали друг друга с полуслова, действовали слаженно, а главное, Мишель не раздражал. Пусть временами он заставлял Гэбриэля закатывать глаза и отпускать остроты, но ему не пришлось объяснять, что охота на вампиршу, могущую оказаться Геллой, – личное дело, в котором вигиланту помощь не требуется. Совсем. Мишель соображал быстро, и за кратчайшее время Ван Хельсинг привык к тому, что у него теперь не одна голова, а две. И что можно озвучивать мысли – на них ответят лучше внутреннего голоса.       При первых звуках хабанеры Гэбриэль вернулся в реальность, но та не преподнесла охотнику ничего необычного. Этот бордель не был заведением высшего разряда, хотя пианист в нем имелся. Правда, Ван Хельсинг, на свою беду обладавший абсолютным слухом, время от времени испытывал желание пристрелить горе-музыканта. За время пребывания в столице Аргентины охотник, будучи отменным танцором, на собственные средства посетил «Лауру» и «Марию ла Баска» – роскошные салоны, где за роялем сидели знаменитые Мендисабаль и Кампоамор, а элита танцевала запретное танго за плотными спущенными портьерами, и нынче досадовал, что нечисть в большинстве своем чужда прекрасному, выбирая не лучшие «декорации» для бесчинств. «За исключением Дракулы», – подумал Ван Хельсинг и нахмурился. Подобные мысли здорово мешали сосредоточиться на своей миссии.       И вдруг… Средь потных лиц мужчин и женщин, которых сводила вместе не судьба, но жажда удовольствий и заработка, Гэбриэль увидел знакомые черты. (Немец, откуда-то извне пришла уверенность, ну конечно же! Не англичанин, нет, – немец. Чернокнижник или кто-то сродни самому Гэбриэлю? Все до чрезвычайности странно, взять хотя бы его роль Дракулы: что это было? как? зачем?) Прежде, чем удивиться или засомневаться, как бывало на улицах Парижа, Ван Хельсинг почувствовал, что любовь выскочила перед ними, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила сразу обоих – давно, много тысячелетий тому назад. Так поражает молния, так поражает испанский кинжал! Гэбриэль ощутил это так же несомненно, как всегда чувствовал зло, как вдыхал сейчас табачный дым и запах спиртного, как слышал смесь многоязычного гомона с плохонькой музыкой, но вновь не сумел принять свои чувства. Он лишь признал, что отчаянно соскучился по тому, кто погубит его со временем. Признал, что ему, черт побери, нравится играть с огнем. И каре-зеленые глаза встретились с серо-голубыми для разговора без слов.       В руке тот, кто знаком читателю под именем Теодора Воланда, держал нетронутый бокал с травяным ликёром. Сейчас он выглядел блондином, чей скромный темный костюм сливался с десятком таких же. Мысли Ван Хельсинга оставались для Воланда закрыты, но внешне сдержанный вигилант распространял вокруг себя сильнейшее амбре*** ладана и лилий, что говорило о его взвинченности. Радуясь, что большинство людей нечувствительны к источаемому Гэбриэлем аромату, Теодор приблизился и также встал у стены. От потустороннего – и очень личного, сродни запаху тела – аромата в сочетании с запахом хорошего табака у него слегка кружилась голова.       – Не думал встретить тебя здесь.       – Где, в публичном доме? – хмыкнул Ван Хельсинг.       – Нет, встретить в борделе одинокого мужчину как раз неудивительно. Я имел в виду – в Буэнос-Айресе.       – Меня отправляют туда, где я нужен больше всего.       – Забавно, что в этот раз ты больше всего нужен в публичном доме, – поддел охотника Воланд.       – Нет, забавно то, что в публичном доме я встретил именно тебя, – парировал Ван Хельсинг, не предполагая, что ему лгут прямо в глаза и что эта встреча подстроена, причем тщательно.       – Ну, я холост.       – Не завел новых невест?       – Зачем бы? Кое-кто мне их успешно заменял в течении последних двух лет, – ответил Теодор, явно наслаждаясь смущением, которое сумел вызвать у собеседника, продолжавшего считать его любителем заводить гаремы из вампирш.       И служанка сатаны Гелла отличнейшим образом поддержала этот смешной миф, ведь ее появление в жизни Ван Хельсинга совпало с завершением их романа в сновидениях, виной чему стали сперва ночь с Карлом, а затем – буря с Микаэлем и участие последнего в жизни Гэбриэля.       – Мы обсуждаем какую-то ерунду, – запоздало попытался вернуть разговор в русло благопристойности охотник, но Теодор не дал ему такой возможности.       – Если ты считаешь наши отношения ерундой, то, возможно, они таковой и являются, – медленно проговорил он. – Тем лучше, ведь, как я понимаю, ты при исполнении служебных обязанностей и с минуты на минуту готов устранить того, с кем спишь.       – С кем спал, – не без сожаления поправил его Гэбриэль, который уже давно на стенку лез без «тех дурманных снов», как он их называл. – Не думаю, что мне по силам тебя убить. Вот пленить – другое дело. И я правильно понял, что те сны были нашими общими и, соответственно, необыкновенными?       – О да. И не только сны: у лондонского паба целовал тебя именно я. Вот только ты не боишься однажды доиграться… охотник?       – Ни капли.       И – взгляд, похожий на вызов, при первых звуках танго, знаменующего начало ночи.       Ван Хельсинг почему-то был уверен, что его загадочный многоликий знакомый либо презирает этот фривольный танец, либо не готов фраппировать господ подшофе. Насколько Гэбриэль успел заметить, на улицах и в притонах разврата попроще мужчины из народа охотно развлекались подобным образом, не столько соперничая за женщин, сколько стремясь выказать друг другу всю гибкость своих тел. Но здешние посетители – в массе своей представители среднего класса, на мужскую пару могли посмотреть косо. Впрочем, Гэбриэлю было плевать.       Решительно отбросив сигариллу, охотник без особой надежды подал руку – и так удивился, когда ее приняли, что даже не обрадовался. Будущий партнёр успел ловко поставить бокал на пол, словно предчувствовал приглашение на танец. А может, так оно и было...       О, танго не повторяется, как не повторяется море, однако танго в исполнении любовников все же самое особенное. А уж если эти любовники – мужчины, да такие мужчины, рядом с которыми старый солдат покажется мальчиком из церковного хора – на их танец стоит смотреть. На первый взгляд он просто хорош; на второй – кажется тем, чем и является: поединком на обоюдоостром оружии, где одно лезвие это опасность, второе же – чувственность.       Наши смельчаки, впрочем, начали скромно: их объятие не было тесным, а щека не прижималась к щеке, их ноги двигались с лёгкостью и мастерством, но партнёры пока не состязались друг с другом в импровизированных фигурах. Не было и резких наклонов корпуса, и неожиданных телодвижений, больше похожих на акробатические трюки.       Эти па – или, как говорили на родине страстного танго, «кортес» и «кебрадас», – вплетались в их танец плавно, но неумолимо. И вот уже все, кто наблюдал за Воландом и Ван Хельсингом (а таких в зале было большинство), дружно затаили дыхание, а затем рассыпались в похвалах, когда Теодор, сладострастно обвив своей ногой ногу Гэбриэля, хлыстом изогнулся в его руках. Это головокружительное зрелище было слишком красиво, чтобы смотреть на него с осуждением.       Воздух дрожал между танцорами, словно марево над песками пустыни; воздух между ними болел от невозможности ласки. Они танцевали на грани фола, но понять это были способны, к счастью, немногие. И ощутить напряжение, словно перед грозой, – тоже.       У дальнего окна аванзалы, на невесть откуда взявшейся здесь старомодной банкетке вольготно расположились двое: худой, как жердь, господин с глумливой физиономией, в темно-фиолетовой визитке****, и уже знакомый нам черный котище, отчего-то при галстуке и с лорнетом. Казалось, эту парочку посетителей удивительным образом никто не замечает.       – Такое не назовешь «слились в братском объятии», верно, Фагот? – спросил кот, нацелив лорнет на уже известную нам пару танцующих.       – Определенно не назовешь, – отвечал поименованный Фаготом, демонстративно оправив свой костюм из прелюбопытнейшей, в мелких розочках, узорчатой ткани. – А с чего ты завел речь о братском объятии?       – Ну, так в местных газетенках про эти новомодные телодвижения пишут так: «Компадре соединяются в братских объятиях, и начинается танец».       – Мессир никоим образом не компадре, – с лёгкой улыбкою заметил Фагот, – да и его партнёр…       – Вот он всегда смахивал на компадрито, – проворчал кот. – Ты, дружочек, этого не застал, но я-то ещё когда? пять тысяч восемьсот девяносто два или три года назад? давным-давно, в общем, говорил мессиру, что добром это не кончится! Крайне непредусмотрительно прикипать душой к тому, кто хитростью лишил тебя ценнейшего имущества!       – Безответная любовь хуже погибели, – задумчиво молвил Фагот, – вспомни хотя бы Самсона с Далилой. Но ты неправ, Бегемот, все у них в итоге будет хорошо, я уверен в этом. Кстати, дорогой мой, в чем разница между «компадре» и «компадрито»? Я слышал разное. Все эти новшества…       – И не говори! – горячо поддержал его кот Бегемот. – Оглянуться не успеешь – железная дорога вместо экипажа, папироса вместо трубки, пиджак вместо сюртука и танго вместо мазурки! Я тоже слышал, что компадрес, дескать, это бандиты, а компадритос – подражающее им хулиганьё, сыновья и внуки вчерашних гаучо-скотоводов, заполонивших окраины и предместья Байреса. Но это не так. Бывший гаучо это как раз компадре. В городе аргентинские ковбои нанимаются ломовыми извозчиками, объездчиками лошадей, резниками на скотобойне. У них репутация людей чести, и за своих партнёрш в уличных танцах эти ревнивцы бьются насмерть, но семей не заводят, поскольку редко доживают до старости, а не дело оставлять вдову с детишками, так они считают. А вот компадритос*****, в отличие от молчунов и донкихотов компадрес, – крикуны, хвастуны и не гнушаются бить своих подруг, на чьи заработки играют в карты. Это здешние драчуны и сводники, но поют и танцуют, мерзавцы, будь здоров. Само собой, компадре презирает компадрито, а тот побаивается компадре и втайне ему завидует. Скоро в театрах спохватятся и сыграют этих двух колоритнейших персонажей городских окраин, помяни мое слово! Хотя свое «тангито» в обнимочку девицы отплясывают не только с ними – есть ещё кондукторы конок, ремесленники, матросы, фабричные, поденщики... Но, думаю, именно у шпаны-компадритос золотая молодежь позаимствовала непристойные танцульки. Да что молодежь! Я видел, – понизил голос Бегемот, – как избранник мессира просовывал ногу меж колен Блондинки Мирейи в этой их «Лауре».       – И что же ты там делал? – подмигнул Фагот, хотя ему было отлично известно, что Бегемот не только лучший шут, но и отменный прознатчик.       – Мендисабаля слушал, – буркнул кот, и тут же предложил: – Хочешь, сходим к их конкурентам, в «Марию»?       – Да какой из меня танцор, – отмахнулся Фагот. – И что, аристократия посмелее успешно обучилась всем этим замысловатым па?       – По-моему, не очень. Вся суть в готовности полоснуть соперника ножом и затанцевать черную тоску, а какая у богача тоска? Одна хандра от безделья. Но даже эти потуги на танго высший свет осуждает, и ещё как! Вспомни вальс и его дурную поначалу славу – королю вальсов маэстро Штраусу не отвертеться от весеннего бала у мессира лет этак через восемь. Или тот же контрданс: в прошлом веке епископ запрещал беднягам портеньос, то бишь буэнос-айресцам, танцевать его под страхом отлучения от церкви. Смеху-то было, когда спустя несколько месяцев после запрета выяснилось, что пора отлучать больше половины города!       – Помню-помню, – сладко ухмыльнулся Фагот. – Знаешь, мне весьма по нраву здешние словечки. «Портеньос», «компадре», «мина», – протянул он, смакуя слова как доброе вино. – Я смотрю, здесь этих минас хватает, а ведь я слышал, чаще наоборот, и за «подружек» клиенты даже дерутся. Пляшут, красуясь друг перед дружкой, а потом дерутся на ножах. В смысле, горожане с окраин, здешние разбогатевшие лавочники вряд ли на это способны... Смотри, мессир никак собирается пошалить. Нечасто такое увидишь! Зачем же себя утруждать, мы бы сами…       – Не любит он нас впутывать в свои личные дела, да и повеселиться желает, – пояснил Бегемот, заинтересованно наблюдая за Воландом и Ван Хельсингом, но уже безо всякого лорнета.       Тем временем танец окончился, и Воланд, чьи бледные щеки горели нежным румянцем после многочисленных выкрутасов, тихо произнес:       – Гэбриэль, тебе следует уходить, если не хочешь, чтобы посланные Мондегу соглядатаи арестовали тебя и препроводили к нему на допрос. Я отвлеку их.       – Почему я должен тебе верить? – выдохнул в узкие губы Ван Хельсинг.       – Ты уже мне веришь, раз прижимаешься совершенно безоружным, – объяснил Воланд и, интимно понизив голос, прибавил: – Не считая того оружия, коим обладает каждый мужчина.       Провокационно прижимавшийся к партнеру Гэбриэль Ван Хельсинг так же тихо отвечал, не отводя горящего взгляда:       – Я последую твоему совету, если мы встретимся вновь и ты дашь ответы на все мои вопросы. И верни кинжал!       – Согласен, – чуть заметно улыбнувшись, Воланд жестом фокусника вернул оружие на надлежащее место. – Вот, держи свою серебряную побрякушку. А теперь делай ноги.       Они нехотя разошлись в стороны, и Ван Хельсинг, коротко кивнув на прощание, направился к буфету. Охотник ещё раньше приметил в толпе двух бывших военных, которых выдавала выправка, и теперь подозревал в них упомянутых лже-Дракулой соглядатаев, посланных по его душу. Попетляв по аванзале, Гэбриэль под первые аккорды следующего танго как мог незаметно просочился наружу и, убедившись в отсутствии слежки, поспешил поймать экипаж до дома, в котором они с напарником квартировали.       Мы знаем, отчего рыцарям Святого Ордена стало не до Ван Хельсинга. Но прежде заметим, что Гэбриэль оказался прав, они являлись бывшими офицерами. Приказ следить за перемещениями знаменитости рыцари получили непосредственно от Верховного магистра и докладывались лично ему. Располагая портретом дьявола, при условии контакта последнего с Ван Хельсингом аргентинцы должны были передать Гэбриэлю письменное распоряжение магистра немедленно вернуться в Рим. В случае сопротивления им предписывалось применить силу. Разумеется, никто всерьёз не рассчитывал, что двое провинциалов задержат выдающегося эмиссара, но само неподчинение приказу вело к неприятным для Ван Хельсинга последствиям. Впрочем, бегство из Буэнос-Айреса лишь ненамного отдаляло неизбежное развитие событий, Гэбриэль это прекрасно понимал.       Но вернёмся к рыцарям, упустившим Ван Хельсинга. Виной тому было появление рядом с младшим из них зеленоглазой брюнетки, в которой монах Карл безошибочно узнал бы сатану. А присутствующим Фаготу с Бегемотом было известно больше: женскую ипостась Воланда звали Лилит, и ее появление в жизни мужчины не сулило тому ничего хорошего. Но сраженный порочной притягательностью незнакомки рыцарь Ордена вмиг забыл свое имя, не говоря о долге и осторожности.       Лилит поманила его взглядом; сослуживец, досадуя на задержку, хотел было вмешаться, но пара уже слилась в объятии и все, что ему оставалось, это смотреть.       А посмотреть было на что: прижавшись друг к другу вплотную, парочка переплетала ноги и вращала бедрами, обмениваясь многообещающими взглядами и нескромными прикосновениями. И если до того красавица казалась рыцарям случайно заглянувшей в бордель дамой высшего света, то вскоре оба поверили, что имеют дело с «ночной бабочкой». Мысль о доступности заманчивых прелестей сводила их с ума. Забыв обо всем, мужчины желали прильнуть к дышащим сладострастием пурпуровым устам; приласкать упругую грудь, видневшуюся в глубоком вырезе темного платья; обнажить стройные ножки, обтянутые шелком чулок и дразняще мелькающие в фривольном танце.       Фагот был тоже впечатлён, но поразила его не непристойность танца и не то, каким способом Воланд избавлял своего возлюбленного Гэбриэля от бедствий, тем самым втягивая в бедствия ещё худшие – в конце концов, дьявольское чувство юмора было давно фиолетовому рыцарю известно, – а то, что рядом с ним на банкетке сидел Бегемот в своем истинном облике худенького юноши и, закусив губу, смотрел на танцующих невидящим взором. Словно представлял кого-то другого на их месте. Словно представлял себя и… «Ого, – подумалось Фаготу, – ого».       Внезапно Бегемот резко повернул голову и взглянул Фаготу прямо в глаза. Рыцарю некстати вспомнилось, что, по слухам, его товарищ примкнул к Воланду ещё раньше Азазелло, и в те давние времена был он не демоном-пажом, а чудовищем «бхемот». Фагот успел изумиться, прежде чем благополучно начать тонуть в чужих бездонных глазах, но тут над его ухом раздался знакомый голос, говорящий: «Как нехорошо подглядывать за старшими!» – и рыцарь пришел в себя.       Бегемот опять обернулся котом, словно и не было ничего. Зачем-то поправив галстук, он с достоинством произнес:       – Прозвучало крайне обидно, мессир, если позволите.       – Не позволю, – весело отозвался Воланд. – А где Гелла?       – В «Лауре», полагаю, – ответил кот. – Вы ведь, мессир, разрешили ей после выполнения задания развлекаться, а она хотела попробовать крови аристократов.       Фагот пришел в себя окончательно – и понял, что все пропустил. «Всем» были партнёры Лилит, вышедшие за дверь «для разговора» и, вероятно, устроившие на улице безобразную драку.       – Для старшего вечер закончится в морге, для младшего – в больнице, – ответил Воланд на мысли Фагота, – но это не повод прерывать танцы. Однако нам пора.       Тут мы предоставим Воланда со свитой самим себе и вернемся к Гэбриэлю Ван Хельсингу. Опальный охотник весьма рисковал, возвращаясь домой, ведь там его уже могли поджидать рыцари Ордена. Поэтому он отпустил экипаж заранее и, немного пройдясь пешком, укрылся в тени одного из зданий, позаботившись, чтобы парадное дома, где они с Мишелем квартировали, хорошо просматривалось. Укрытие было так себе, к тому же в Буэнос-Айресе стояла зима вместо лета, и хотя днём она скорее походила на европейские осень или весну, ночами бывало прохладно.       Каково же было удивление Гэбриэля, когда из парадного показался Мишель, медленно перешёл улицу и направился прямиком к нему! Точнее, напарник не мог видеть Ван Хельсинга, но в первый момент охотник вздрогнул от подобного совпадения и лишь затем осознал, что оно было редкостной удачей. Когда Мишель пересёк отбрасываемую фонарем полосу света, Гэбриэлю на миг померещилось подобие крыльев из тумана за его спиной. Но вигилант, которому было не до наваждений, решительно вышел навстречу компаньону.       Так и не придумав подходящей лжи, Ван Хельсинг сказал Мишелю правду – впрочем, мало рассчитывая на понимание. Однако соратник внезапно поддержал Гэбриэля и, более того, чудом добыл билеты на пароход с бесхитростным названием «Город Буэнос-Айрес», отбывающий в Европу. Ван Хельсинг уже не раз убеждался, что удачлив, но в этот раз ему (точнее, им, ведь компаньон решил не оставлять Гэбриэля, пусть это и было чересчур самоотверженно) везло и впрямь редкостно: на рассвете беглые рыцари благополучно отплыли от берегов Байреса.       Тесное общение во время пересечения Атлантики только укрепило их дружбу, но два эпизода, несмотря на свою незначительность, врезались Гэбриэлю в память, поскольку демонстрировали несходство характеров.       Спустя несколько дней путешествия одна из пассажирок парохода, прекрасная сеньора Д., дала понять красавцу Мишелю, что в оставшиеся две недели плавания не прочь бороться со скукой в его обществе. Однако компаньон Ван Хельсинга упорно делал вид, что не замечает прозрачных намеков вожделеющей дамы. Наконец, наблюдавший все это Гэбриэль решился на вопрос неделикатного свойства.       – Мишель, – осторожно начал он, – неужели тебя оставляет равнодушным прелесть сеньоры Д.?       – Вообще-то мы с тобой давали обет целомудрия, – лукаво улыбнулся товарищ и внезапно огорошил: – И, хотя Орден разрешает нам вести светский образ жизни, я считаю, о воздержании забывать все же не стоит.       «То-то от тебя, кхм, целомудрием несёт за милю», – мысленно усмехнулся Гэбриэль, но вслух, конечно же, ничего не сказал.       Ван Хельсинг чувствовал не только зло или потусторонние силы, но также и более приземлённые вещи, к примеру, чужие гнев либо похоть, как бы не желал скрыть эти чувства тот, кто их испытывал. А неудовлетворенность Мишеля была для него очевидна. То ли напарник перебарщивал с воздержанием, то ли не умел переплавлять жажду соития в жажду схватки (хотя на борту парохода, в отсутствие охоты, и Гэбриэлю приходилось тяжело – более того, обещание «немца» заставляло каждую ночь в подробностях воображать их свидание), то ли кто-то властвовал над его помыслами. Как и над помыслами самого Гэбриэля: отчаявшись заполучить Мишеля, сеньора Д. обратила благосклонный взор на Ван Хельсинга, но охотник, поколебавшись, решил не поддаваться соблазну, понимая, что невольно примется сравнивать любовницу и лже-Дракулу. Да и не хотелось использовать испанку для удовлетворения потребностей тела, а страсти, пусть и недолгой, Гэбриэль ей предложить не мог.       Второй памятный эпизод касался романа Кнута Гамсуна «Голод». Перевернув последнюю страницу, Мишель досадливо пробормотал:       – Не могу понять одного: о чем это все?       – Э-э, – растерялся Гэбриэль и брякнул первое, что пришло ему в голову: – О богатстве внутреннего мира главного героя?       – Да кому интересен внутренний мир такого жалкого человека, – презрительно хмыкнул Мишель и захлопнул книжку. – Уверен, что он к тому же дурен собой.       – Тебя послушать, так герои романов должны быть как ты, – отозвался Ван Хельсинг, чья ирония объяснялась удивлением: он не ожидал, что товарищ оценит роман Гамсуна подобным образом.       – Как знать, как знать... – усмехнулся Мишель, впервые обнаруживая излишнее самолюбие: до того Гэбриэль был уверен, что друг не придает никакого значения своей поразительной наружности и не кичится умением с завидной лёгкостью устранять любые затруднения, встающие на его пути.       Не без умысла Ван Хельсинг посоветовал компаньону «Портрет Дориана Грея»: покупкой книжных новинок перед путешествием в Новый Свет занимался именно Мишель и нашумевший роман Уайльда он приобрел для себя, но прочесть Гэбриэль успел первым. Ван Хельсинг всегда верил в лучшее в людях, но, странное дело, в тот день он ненадолго заподозрил, что Мишель способен оказаться кем-то вроде мистера Грея, в надёжном месте припрятавшего свой портрет со следами пороков и страстей, и бунтовать против Ордена потому, что ему надоело быть хищником на коротком поводке. Это объяснило бы все те странности, которые охотник подмечал за напарником. К своим-то Гэбриэль давно привык, не так ли?