Лилия для дьявола

Вы – сладкий яд, вы – горький мед, Вы – божество, вы – сущий дьявол. Вас ищу, от вас бегу. Я не люблю вас и люблю. А. Руссо. Я не люблю вас и люблю

             За неплотно прикрытой дверью Гэбриэль слышал голоса. Один принадлежал любовнику, второй – незнакомцу.       – ...похищение Персефоны?       – Вообще-то в определенном смысле Персефона – это не он, а я, – в голосе Аполлиона не слышалось ни тени смущения.       – Подожди… Ты, что ли, совсем никогда раньше... – начал его собеседник и не договорил то, что было понятно и так. – А весь этот многовековой флирт с Лилит как же, плодов не дал?       Аполлион вздохнул. Но, кажется, ему было смешно.       – Я не Герберт Аврилакский, куда уж мне.       – Я бы сказал, что небо и преисподняя притягиваются друг к другу. Борьба и единство противоположностей… К тому же, ты впитал в себя воспоминания Нергала, а они с Иштар… проклятье!       – Ты бы хоть сегодня не ругался.       – А ты бы накануне мировых войн не рисковал всем. Теодор ведь внеплановый апокалипсис устроит, если узнает, что ты провел ночь с Гэбриэлем, причем не где-нибудь, а именно здесь. Или тебе не терпится устроить заварушку, ангел бездны?       – Мне не терпится сдать полномочия его полководца. Я с удовольствием служил бы тебе или… Астару, но четыреста лет быть мальчиком на посылках в свите дьявола – увольте. Абадонна то, Абадонна се… Если он на меня нацепит темные очки, как собирался, я уйду, так и знай.       Помолчав, второй из говоривших отозвался:       – Я тебя понимаю, но и ты его пойми. Он четыреста лет в бессилии смотрел, как...       – Ты ведь тоже смотрел, – перебил Аполлион. – Но ты не дуреешь от этого.       – Как знать, как знать… Мои, с позволения сказать, подчинённые могут придерживаться иного мнения. Так что с войнами? Как обычно или мне поучаствовать?       – На стороне Красного креста? – усмехнулся Аполлион. – Или тряхнешь стариной? А то меня пугает перспектива сражаться с тем, кому не терпится опробовать новый меч. Лучше уж ты, мой царь, – смешок.       – Кое-кто просто принял на свой счёт замечание Теодора, когда тот заявил, что «доспехи это чувственно». Посмотрим. Боюсь, мы с тобой слишком увлечемся баталиями… Персефона.       – Иди ты, – рассмеялся Аполлион – свободно, как-то даже счастливо.       Гэбриэль не мог представить, кто в силах сделать его любовника настолько беззаботным. Так, верно, мог смеяться граф Монте-Кристо, после своего многолетнего заключения впервые подставляя лицо солнцу. К несчастью, невидимые собеседники перешли на древнегреческий, которым Ван Хельсинг не владел, а потому из дальнейшего разговора он не понял ни слова.       А ими было сказано следующее:       – Ты ведь как никто видишь, чья он пара, зачем тебе это?       – Пара и любовь – вещи разные. Люди столько говорили о любви, что я захотел испить подобные чувства из их источника.       – В этом источнике живёт древний змий и твой господин.       – Неважно он заботится о своем источнике, знаешь ли.       – Да, он делает ошибки, но…       – Ты его защищаешь, что я слышу!       – Хм… Я защищаю истину, а она в том, что Тео с Элем – божественная пара, а их любовь, то есть нерушимая связь, давно нашла свое воплощение. Породила то, от чего отмахнуться может разве что Микаэль, да и то потому, что упрям, как мул, и слеп, как крот. Чего тебе ещё? А люди любовью называют самые разные чувства. Самое впечатляющее, конечно, это то, что с лёгкостью вызывает Гэбриэль во всех существах.       – И поэтому он не может любить…       – Верно. Сапожник без сапог. Но, с другой стороны, их с Теодором связь – серьёзней любви. Глубже и сильнее. Выше понимания даже таких, как мы…       – Тем не менее, ты об этом рассуждаешь со знанием дела. Тебя хлебом не корми, дай проповедь прочесть.       – Я много думал о любви.       – «Возлюби ближнего твоего, как самого себя»?       – Если ты всерьез хочешь поговорить об этом, нам понадобится время. Сейчас у нас его нет. Идём уже.       Мозги Ван Хельсинга грозили вскипеть. Кто таков этот Теодор? И кто он сам? Гэбриэль всегда соображал быстро, но сейчас он казался себе пациентом Бедлама. Вернее сказать, давние сомнения, что он или душевно нездоров, или видит длинный реалистичный сон, нынче окрепли донельзя.       Отойдя к противоположной стене, Гэбриэль сжал виски и невидящим взором уставился на гобелен, в котором ему теперь стало чудиться нечто зловещее.       Дверь скрипнула, заставив вздрогнуть, но Ван Хельсинг подавил порыв тотчас обернуться.       Что ж, Аполлион был предсказуемо не один. У его гостя были повадки льва, внешность хищной птицы и цепкий, насмешливый взгляд больших иссиня-серых глаз. А ещё Гэбриэль помнил его – словно позавчерашний сон, но все же помнил. Как стоял у его колыбели, ловя взглядом младенческую улыбку, как вытаскивал мальчугана из реки, как в битве уничтожал пущенную в принца стрелу, как тайком вливал воду в ссохшийся рот римского пленника… Но в таком случае выходит, что Гэбриэль сродни ангелу-хранителю, а этого не может быть. Ведь не может?..       – Полагаю, – неожиданно тепло улыбнулся бывший подопечный Гэбриэля, – ты меня вспомнил и выдумка про друга хозяина дома, случайно заглянувшего на огонек, уже не нужна?       – Так ты по мою душу? – уточнил Гэбриэль.       – Именно так, – снова растянул тонкие губы знакомый незнакомец, имя которого Ван Хельсинг, как ни старался, вспомнить не мог. – Без меня ты не сумел бы вернуться.       – В Париж?       – Да никуда.       – Что, это дом умалишённых, тюрьма или какое-то заколдованное место? Аполлион, – обратился Гэбриэль к молчащему и как будто погасшему хозяину, – ты, что же, не хочешь меня отпускать? Не то чтобы я не хотел здесь остаться… на какое-то время.       – Я не могу, – едва слышно ответил Аполлион.       – Гэбриэль, – вмешался гость, – ты ведь слышал часть нашего с Абаддоном разговора и все прекрасно понял. И нет, ты не сходишь с ума. Но, если угодно, можешь считать это сном. Прощайся и пошли.       – Ишь, раскомандовался, – само собой вырвалось у Гэбриэля, – аряа.       Оба, Аполлион-Абаддон и незнакомец, изумлённо вытаращились на него, но если на лице хозяина было написано недоумение, то для гостя это «аряа», то есть «лев» на арамейском, являлось неким значимым прозвищем: его глаза увлажнились и он отвёл взгляд, а спустя несколько мгновений хрипло произнес:       – Прости, – смешок, – что я раскомандовался. Прошу тебя, идём.       – Подожди… Ману, – твердо сказал Аполлион-Абаддон. – И отвернись.       Кривовато усмехнувшись, поименованный Ману исполнил просьбу, а Абаддон, шагнув вперёд, взял лицо Гэбриэля в ладони и ласково накрыл его губы своими.       Прощальный поцелуй вышел столь нежным, что хоть плачь. «Ненавижу тебя», – пронеслось в голове охотника, хотя он понимал, что винить стоит Ману. Да только тот, вероятно, прав: приходить сюда было безумием, оставаться здесь – безумно вдвойне. Не зная всех обстоятельств, Ван Хельсинг мог основываться лишь на собственном опыте, который говорил, что он и так слишком задержался. И начал привыкать. К отсутствию страданий и надобности принимать сложные решения, к тому, что его видят таким, каков он есть; нежат его, восхищаются им. Дарят покой.       – Можешь не беспокоиться, – шепнул виновник его сладостного забвения, – то, что случилось между нами, между нами и останется. И оно было прекрасно. Всегда хотел узнать… как там, на мосту между любовью и смертью. Только ты мог показать мне.       В глазах напротив перетекали друг в друга травяная горечь и карамельная сладость. Тот, кто согрел его, теперь открылся, и Гэбриэль ощутил, что он и впрямь погибель. Странно, ангел бездны все равно оставался знойным…       – Это я для тебя таков, – мягко произнес Абаддон в ответ, печально улыбаясь.       Он выглядел по-прежнему цветущим, как Адонис, и все же было в нем нечто и от Аида, если присмотреться получше. «А Смерть, оказывается, очень даже ничего, – мелькнуло в голове у Гэбриэля. – Если, конечно, тебя очаровывают василиски».       Ману с намеком кашлянул. Проведя кончиками пальцев по щеке Ван Хельсинга, Абаддон отодвинулся и сказал:       – Думаю, дорогу обратно вы найдете без моей помощи.       – Безусловно, – отозвался Ману. – Увидимся.       Абаддон молча кивнул и они расстались. Когда гости ушли, не оглядываясь, за спиной у хозяина развернулись крылья, словно тень или полог из черного бархата. Неподдельная мука исказила черты его безвозрастного лица. Бездумно Абаддон подошёл к столику с завтраком, взял из вазы яблоко – и оно тотчас осыпалось тленом на ковер, а властитель загробного мира сжал испачканные пальцы в кулак. Его губы шевельнулись, что-то беззвучно шепча.       Обратный путь показался короче пути во владения Абаддона. Но не это удивило Гэбриэля, а то, что омертвевший пейзаж навевал уныние; с неба сыпался противный дождичек, сырой ветер пронизывал до костей. Кто знает, подумалось Ван Хельсингу, не зависит ли погода от настроения хозяина? И если так, то Абаддону не менее тяжело далось поспешное расставание, нежели ему самому.       – Я сяду на весла, – сказал Ману, когда они наконец спустились к реке – такой же неприветливой, как и все вокруг.       Какое-то время они плыли молча, потом Ван Хельсинг решился:       – Ты можешь мне хоть что-то объяснить?       – Я могу объяснить тебе все, – усмехнулся спутник Гэбриэля, – но не буду, поскольку ты должен вспомнить это самостоятельно.       – Кому должен?       – Самому себе.       И снова молчание. Плеск воды и запах речной тины. И непроглядный туман, саваном покрывающий реку.       – Я бы не советовал прятаться от того, что разбивает тебе сердце, – задумчиво произнес Ману. Так и сказал, как в романах: «разбивает сердце».       – Я не прячусь, – холодно возразил Гэбриэль. – И мое сердце ничто не, э-э, разбивает.       Ману насмешливо хмыкнул, после чего заметил:       – В таком случае, тебе все равно, почему не состоялась некая встреча.       На скулах Ван Хельсинга заиграли желваки. Ману вздернул бровь, коротко улыбнулся. И надолго замолчал.       Наконец, Ван Хельсинг нехотя начал:       – И в кого ты такой… – и не договорил.       – Было в кого, – уголок узких губ его собеседника дрогнул. – Встреча ещё состоится, я так думаю.       – Я не буду с ним… общаться.       – Он выжидает. И тоже боится. Все сложно. Как, – физиономию Ману перекосило смешком, – у Шекспира.       Наступила очередь Гэбриэля хмыкать.       – Скажешь тоже. Шекспир, сложно… А у кого просто?       – Да у нас с тобой хотя бы.       – Я подтирал тебе сопли, а потом пару раз спас жизнь, и сейчас ты мне возвращаешь долг?       – Если упрощать, то – да. А если… выражаться как в романах, то я – твое лучшее творение, а потому тебе легко меня любить. И – только тебе, пожалуй.       – Ты способен читать мои мысли?       – Только самые громкие. Но, будь покоен, это могут очень немногие.       – К примеру?       – Хм-м… Аматэрасу, пожалуй.       – Японская богиня солнца?       – Да.       – То есть ты тоже…       – В определенном смысле.       – И поэтому… «лев»?       – В юности был львенком, – Ману улыбнулся, светло и ностальгически, от чего его хищное лицо полностью преобразилось. – Нет, не поэтому. Хотя я и родился в августе.       – Ты похож на европейскую версию древнеегипетского бога Гора.       – Ага, – легко согласился Ману, продолжая улыбаться.       – Как тебя зовут на самом деле?       – Так и зовут. Ещё Эммануэль.       – Не знаю такого бога…       – Карл знает. Ты в последнее время выбирал любовников и по уму тоже, это радует.       Ван Хельсинг, которого смутить удавалось очень немногим, внезапно залился краской, но вместо того, чтобы умолкнуть, возбуждённо воскликнул:       – Ты не сразу стал божеством! – И продолжил уже более спокойным тоном: – Я помню тебя человеком. Не хочу гадать, кто я, но если человек может стать солнечным божеством, то… – Гэбриэль умолк и с мальчишеской ухмылкой закончил: – Джинетту бы это не понравилось.       – Точно не хочешь считать это сном? – Ману-Эммануэль ухмыльнулся в ответ.       – Пока нет, – отмахнулся Ван Хельсинг. – Скажи, а… Бога нет?       – Это к Ницше, – по-кошачьи фыркнул Ману. – Отвечу так: то, во что верят люди, похоже на слухи и фантазии о нас.       – Понимаю… Я был и убийцей, и святым, и «великим Ван Хельсингом»...       «...а на самом деле просто рыцарем Гэбриэлем», – закончили они хором и уставились друг на друга. Через пару мгновений над Сеной грянул хохот, туман чудесным образом рассеялся, а лодка устремилась к берегу.       Следовало то ли благодарить и прощаться, то ли обнять своего спасителя, но Ван Хельсинг вдруг сообразил, что сегодня Рождество, и задал вопрос прежде, чем успел поймать себя за язык, хотя и предчувствовал, что ответ ему не понравится:       – А Иисуса тоже нет?       – Образ Иисуса – это следствие тогдашней политической пропаганды, – негромко, но отчётливо сказал Ману. Он знакомо щурился, ветер играл его темными волосами, и Гэбриэль пожалел, что молча не сжал в объятиях «львенка»: охотник помнил, что тот лишь с виду бандит, а в действительности – радость. – А ее причину, опять же, тебе лучше вспомнить самому. Иди сюда, – мягкий смешок, – раз уж я радость.       И, уже обнимая, шепнул на ухо:       – Не играй в сурового самурая, зови меня, если совсем прижмёт. Ты сильный, но одиночество – поганая штука, я проверял.       Гэбриэль промолчал. Он думал, что нашел в Мишеле товарища; думал, что нашел в Абаддоне утешение. Но, кажется, в своем забытом прошлом был близок не с ними, а с вот с этим малоизвестным божеством. С ума сойти можно. В тысячный раз. К слову, об утешении…       – Послушай, Ману… Ты не мог бы каким-либо образом… поднять Аполлиону, – Гэбриэль сбился, но тут же поправился, – то бишь Абаддону настроение? Мне показалось, что ему тоже не хотелось лишать меня своего гостеприимства столь поспешно.       – И что же ты понимаешь под «каким-либо образом»? – изогнув левую бровь, Ману многозначительно поглядел на Ван Хельсинга.       Тот вздохнул, а после тихо рассмеялся, прижав пальцы к переносице и зажмурив глаза.       – Я не имел в виду…       – Знаю. Но расставаться лучше в, гхм… приподнятом настроении, – спутник, в свою очередь, сверкнул улыбкой. – Так уж и быть, подниму нашему гостеприимному Абаддону… настроение. По крайней мере, попытаюсь. И ты не грусти.       – А ты…       – Я был женат.       – По любви?       – К счастью, нет. Хотя, пожалуй, удачно. А потом стало не до того. Но мне пора, а ты отдыхай.       Неожиданно к Гэбриэлю подкрался сон и одолел его; глаза охотника сами собой закрылись и он мгновенно, будто лишившись чувств, уснул. Ману ловко подхватил Ван Хельсинга и осторожно устроил в вытащенной на берег лодке. В этом месте не было ни мощенной камнем набережной, как в центре Парижа, ни многолюдных причалов.       Затем он с улыбкой сделал шаг в реку, словно вода была чем-то твердым. Тотчас же, впрочем, послышались приглушённые ругательства и смех. После чего странный знакомец Ван Хельсинга зашагал прочь прямо по воздуху, продолжая улыбаться. Ботинки у него были мокрыми.       Поднимаясь все выше и выше в небо, Ману размышлял о непростых взаимоотношениях дорогих для него существ. Не так давно он подсмотрел, как Теодор, сидя на одной из римских крыш, сочинял стихи. Что свидетельствовало о нешуточной душевной буре. Да и написано ведь было кровью, не чернилами. Воланд просто смотрел на пергамент, а на нем проявлялись кровавые строки. И кляксы… кляксы походили на маки.              «Я ничего не знаю о любви,       кроме того, что для неё нет слов –       лишь маки, маки из крови,       лишь боль, да потрясение основ.              Я ничего не знаю о судьбе:       пусты скрижали, я разбил их сам.       Я ведаю немало о борьбе       и никому тебя я не отдам:              тебя – того, кто все забыл, кто предал нас;       тебя, себе кто верен, что важнее.       Пишу… немеют руки, все немеет       внутри. Пишу как есть, без фальши, без прикрас.              Себе ты верен, море мое, море:       глубок, изменчив, свят, неповторим.       Мне без тебя противен даже Рим,       мое зелено-кареглазое ты горе.              Я ничего не знаю о любви,       кроме того, что ей играть грешно.       И это, право, грустно и смешно:       я ничего не знаю о любви».              В тот же день, двадцать четвертого декабря, отреставрированный витраж окна-розы Собора Парижской Богоматери, разбитого по вине Ван Хельсинга несколькими годами ранее, чудесным образом стал прежним, шестисотлетним. Невероятным было и отсутствие у всех воспоминаний о реставрации розы. Однако кое-кто из дам обратил внимание на синеглазого господина авантажной наружности, задумчиво улыбавшегося во время рождественской мессы. Впрочем, связать его присутствие в Нотр-Даме с незамеченным чудом было некому.       – ...Здравствуй.       – И тебе не хворать, Эммануэль.       – Зачем ты позволяешь Микаэлю делать то, что он делает?       – Тебе ответить честно или красиво?       – Не паясничай…       – «...будь добр»? Не буду. Я сознаю, что ты беспокоишься о Гэбриэле, но, право, не стоит. То, что делаю я – как раз следствие неравнодушия к нему же, как ты, должно быть, понимаешь.       – Получается, я прав в своих предположениях?       – Само собой. Мы с тобой слишком схожи, чтобы ладить, но зато понимаем друга с полуслова. И мыслим подобным образом.       – Ну нет, я бы не смог так поступать с Гэбриэлем даже ради его блага.       – Мне тоже было нелегко. Но, поверь, я все перепробовал. И, не забывай, вы состоите в отношениях иного рода, нежели мы с ним.       – Это так. С ним мы в определенном смысле родственники. Как и с тобой. Вот только, уверен, мне от тебя милости ждать нечего.       – Нет.       – Нет?       – Ты не прав, однако я не буду приводить доказательства.       – Неужто они и впрямь имеются? Я потрясен до глубины души! Но, возвращаясь к Микаэлю…       – Он вцепился в меня когда-то и не желал двигаться дальше. Пришлось подтолкнуть. И я… я все это время… Неважно. Не смотри на меня так! Тебе не следует этого знать, слишком уж оно личное.       – Вы с Элем устраиваете феерические танцы с бубнами, а я не должен знать подробности? Да от вас мир шатается!       – Ничего твоему – нашему – миру не сделается от двух дураков.       – Если бы двух…       – Всех прочих попросту затянуло водоворотом.       – Постой, постой… Ты, что же, подправил судьбу Микаэля? У него в Риме завелся, гм, друг, и он даже не изволил замести следы. Впрочем, как и всегда.       – Быстро они...       – Монах быстро, а твой… подопечный ещё не скоро прозреет. И, Теодор, я надеюсь, мне подобной непрошеной услуги ты не оказывал? Я не про стрелу Купидона, конечно, а про ретушь судьбы.       – За кого ты меня принимаешь?       – Хм, за духа зла и повелителя теней?       – Очень смешно. Особенно с учётом того, как прошел твой последний визит в Рим.       – Да уж… Старик Виченцо* встретил меня приветствием: «Сатана, изыди!» – а потом и вовсе решил, что меня нет, а бокал кларета на ночь был лишним.       – Тебе стоило получше вжиться в образ. Обращайся, научу. И в следующий раз отправляйся сразу к кардиналу Мондегу, тот питает слабость к небожителям. В вашем натуральном виде, я имею в виду, а не к ягнятам.       – Я учту. А теперь будь для разнообразия добр и позови Абаддона. Дела не ждут.       – Абадонна!       – Слушаю, мессир.       – У Эммануэля к тебе вопросы.       – Что ж, я готов на них ответить.       – Вот и замечательно, оставляю вас.       – Почему он называет тебя Абадонной?       – А почему тебя – Эммануэлем? Или Габриэля – Гэбриэлем, если уж на то пошло?       – М-да. Выпить хочешь?       – Выпить?       – В «Медную голову» завезли отменный скотч...       – Где это?       – В Дублине. Только не говори, что ты не был в местных пабах.       – Разумеется, был, но с известной целью.       – А вот сегодня отдохнёшь от службы. К слову, тебе привет от Эля.       – Теперь мне и впрямь нужно выпить.       – А то! Пошли, я тебя похищаю на всю ночь. К счастью для меня, наши официальные мероприятия проводятся не сегодня, а накануне, в день зимнего солнцестояния. К слову, что это за цепь с занятной рожей украшает грудь твоего глубокоуважаемого мессира? Выглядит так, словно кто-то вдохновился модным демоническим горельефом на фасаде дома.       – Это очередной сатир от флорентийцев**, кажется. У Воланда со свитой черная месса в полночь. Наши официальные мероприятия проводятся в соответствии с верой людей. Преимущественно.       – Скукотища, что тут скажешь.       – И ты меня от нее спас.       – Таков уж я, спасать – моя прямая обязанность.       – Но язык у тебя – змеиный...       – Плохая наследственность, я не виноват. Так вот...       Тем временем в Риме Карл, попивая ламбруско*** прямо из бутылки, размышлял о том, что впервые за долгие годы ему неуютно встречать Рождество в одиночестве, нарушая известную итальянскую заповедь: «Рождество отмечай с семьей, а Новый год – с кем хочешь». Может, он понемногу становится итальянцем по духу? Но в таком случае он – итальянец-сирота, не иначе.       – Рыжих итальянцев не бывает, – как всегда бесцеремонно, в ответ на мысли Карла заявил архангел Микаэль.       – Привет, Майкл, – машинально пробормотал монах, не веря своим глазам. Тем более, в этот раз архангел предстал взору Карла одетым в нечто длинное и синее, расшитое золотыми королевскими лилиями. Кажется, такие «платья» носили монархи средневековой Франции…       – Именно они. К сожалению, корону я себе позволить не могу. Итак, Чарли, чем ты собираешься меня угощать?       – Я тебя не ждал.       – Жаль. Панеттоне**** тебя устроит?       Кивнув, Карл подумал, что Микаэль, оказывается, любитель выпечки. В ответ на эту мысль архангел лишь ухмыльнулся.       А потом они ели, пили и беседовали о всякой ерунде. Казалось, в разговорах ни о чем пройдет вся ночь, и тут Микаэль сказал:       – ...Понимаешь, Иисус ведь – солнце, я – гроза, Гэбриэль – любовь…       Карл помимо воли фыркнул и пробормотал:       – Купидон…       – Лук, знаешь ли, – ухмыльнулся архангел, – оружие на все случаи жизни.       Неизвестно, намекал ли Микаэль на арбалет из Трансильвании, но стоило вспомнить о нем и монаха разобрал смех.       Микаэль, не размыкая губ, улыбался, пока Карл хохотал до слез, а затем спросил:       – Поделишься причиной своего веселья, Чарли? Что там с арбалетом Гэбриэля не так? Пока мы с ним охотились на чудовищ, я пользовался револьвером, как тебе известно, но не люблю ни стрелковое, ни огнестрельное оружие. Ничто не заменит того чувства, когда рукоять меча привычно ложится в ладонь.       – А какое оружие предпочитает Теодор? – неожиданно для себя поинтересовался Карл.       – Рапиру, полагаю. А до того, помнится, кинжал.       – А Гэбриэль?       – Тебе виднее, какой вид оружия для него предпочтительней сейчас. Но думаю, у него предпочтений могло и не появиться, он выбирает самое эффективное оружие, вот и все. Хотя… – Микаэль помедлил и непривычно нежно улыбнулся каким-то своим воспоминаниям, – все же именно лук был его священным оружием. Только это было очень, очень давно… Я… я сделал ему некое предложение, он дал мне колчан – мол, его согласие будет зависеть от моего успеха, – но в стрельбе я был настолько плох, что развеселил его до слез.       – И? – подался вперёд Карл.       – И он согласился.       – Ты не скажешь, на что?       – Не скажу, – усмехнулся Микаэль. – Но иногда я думаю, что лучше бы он меня тогда просто застрелил. Всем было бы проще.       Он умолк. Карл из вежливости выдержал паузу, а потом осторожно вернулся к живо интересующей его теме.       – Знаешь, Воланд рассказал мне правдивую историю о рождении христианства….       Микаэль хохотнул.       – Отец лжи? Правдивую историю? Небось, о некоем Иешуа Га-Ноцри?       – А что, это ложь?       – Вранье от первого до последнего слова.       – Но… но каков тогда Спаситель?       – Царь. Христос или Мессия, как известно, дословно означает «помазанник», то бишь «царь». И это так. Мы не очень ладим. Если хочешь понять, почему, и не боишься снять шоры с глаз, то я могу тебе показать настоящего Иисуса. Я недавно узнал, что ты потомок Велунда, потому уверен в твоей смелости.       – Погоди, погоди, – монах схватился за голову, – дай перевести дух.       Архангел усмехнулся. Он был воистину нечеловечески красив сейчас, так что Карлу наконец захотелось возносить ему молитвы. На коленях. Черт возьми, Карл начинал понимать Жанну д'Арк! И, само собой, Мондегу. Воланда он вообще понимал все лучше и лучше...       – Так как? – не унимался архангел.       – А я останусь жив после встречи с самим Господом? – в голосе монаха слышалось сомнение.       – Я не предлагаю устроить вашу встречу, я лишь хочу показать тебе его.       Блюдо, на котором оставались крошки от панеттоне, вдруг заполнилось водой. После чего в ней, словно в зеркале, отразился стол в питейном заведении, за которым сидели двое. Смазливый молодой человек вызвал у Карла смутную тревогу. Его темноволосый собутыльник, сделав глоток янтарной жидкости из стакана, уставился прямо на Карла с Микаэлем, вопросительно поднял брови, и в пространстве кухни зазвучал приятный баритон:       – Микаэль, я, разумеется, знаменитость, однако стяжать славу сродни славе Сары Бернар не желаю, запомни это раз и навсегда. И не лезь туда, куда ты лезешь. Это семейное дело. Доброй ночи, Карл! Архангелы – твоя слабость, как я погляжу. Берегись!       При последних словах раздался смешок, вода забурлила, пролилась из блюда на стол, но тут же, успокоившись, вновь стала самой обыкновенной водой. Хоть привычный мир для Карла и перевернулся, монах оставался до странного спокоен, более того, ему даже пришло на ум, что Иисус чем-то неуловимо похож на Теодора. Об этом стоило промолчать, а вот второй мыслью Карл поделился.       – Мне сейчас вспомнилось, что ренессансный лик Господа, якобы, писали с Чезаре Борджиа…       – Писали. Подобное притягивается к подобному, – пренебрежительно фыркнул архангел.       Карлу показалось, что у Микаэля к Борджиа какие-то личные счёты, и он поспешил увести разговор от опасной темы:       – А вы общаетесь с Иисусом, м-м, неофициально?       – Да, мы изредка фехтуем.       – И кто чаще побеждает? – с любопытством спросил монах.       – Когда как, – уклончиво ответил Микаэль. – Что-то он тебя излишне заинтересовал. Надеюсь, ты – мой человек, как выражаетесь вы, смертные?       – Твой, – поспешил заверить себялюбивого архангела Карл. И уточнил: – Но при условии, что ты действительно желаешь добра Гэбриэлю. Он мой друг.       – А ты, смотрю, наглец, друг архангелов. В давние времена мы с Гэбриэлем были весьма близки. Жаль, что он не единожды забывал об этом, ведь наши отношения – то единственное из его прошлого, что стоило бы помнить.       – Даже так? – не сдержал иронии Карл.       – Именно. Чтобы ты не думал обо мне дурно, поясню. Отголоски правды звучат в иудаизме, вот только творить бесчинства по приказу Яхве для Гэбриэля не в новинку. К примеру, в добиблейские времена он по собственному почину однажды превратил воду в водоемах в кровь. Ты, верно, полагаешь, что мы с Гэбриэлем никак не поделим Теодора. Но это не так. Увы, твой друг Гэбриэль любит лишь себя. Я знаю как никто, насколько сильно хочется стать исключением, хочется стать предметом его истинной страсти. Думаю, Чарли, ты прекрасно меня понимаешь.       Карл смутился. О да, он понимал. Как сознавал и то, что забыть близость с Ван Хельсингом совершенно невозможно. Даже если чувства к нему остались в прошлом.       А Микаэль тем временем продолжал:       – Теодор, как и многие, попался на эту удочку, вот и все. Но он мой, всегда им был и будет, нравится это ему или нет. Я – ветер, Чарльз. Воздух. А потребность в воздухе куда сильнее того сиропа, который обыкновенно называют любовью. Но дышать настолько естественно, что воздуху не придают особого значения. Пожалуй, мне бы стоило разлюбить Теодора лишь затем, чтобы он наконец проверил, сумеет ли жить, не дыша. Вот только я не могу. Хоть и пытался.       От слов Микаэля Карлу стало неожиданно больно, словно архангел ударил его.       – В прошлый раз ты сравнивал Воланда с опиумом, – хрипло каркнул он. – Может, это попросту разновидность наркомании? Он и ты.       Карл, несмотря ни на что, был уверен в способности Гэбриэля любить. Друзей и своего дьявола. А Микаэля стоит пожалеть. И спасти. Однако монах не представлял, как. Они, все трое, причиняли друг другу боль веками, это очевидно. Как безответственно с их стороны… И как… человечно.       – Может быть, – мертвенно-спокойным тоном произнес Микаэль. – Теодор никогда не давал мне никаких обещаний, не говорил ничего наподобие «я твой без остатка» – лишь спал со мной. Да и то недолго. Но мне хватило.       Карл подумал, говорил ли Воланд Гэбриэлю всю эту… патетику. И правдой ли она была. Можно ли любить кого-то вечно? Ладно, в течении тысяч и тысяч лет. Господи Боже мой, да кем бы Гэбриэль ни был, ему наверняка непросто было любить самого дьявола. Но каков глупыш, он наверняка испугался происходящего или приревновал сатану к кому-то, и той ночью бросился в его, Карла, объятия как в омут, и взревновал уже этот их Теодор… адский опиум, владыка судеб, зеленоглазая ведьма. Было бы смешно, если бы не было так грустно.       – Покурим, Чарли? – внезапно предложил Микаэль. – У меня с собой чанду из маков, которые растут в шеоле, загробном мире. Очень умиротворяющее зелье.       – Смертельное для человека?       – Не знаю, не проверял. Не трусь, воскресим, если что.       – Тогда почему бы и нет, – согласился Карл.       Его спальня неплохо подходила для того, чтобы превратить ее в опиумную курильню: свет свечей, тишина и широкая удобная кровать. Всего одна, правда, но по воле Микаэля в комнате появились кушетка и нужная утварь. Карл невольно вспомнил, в чём именно заключается опасность курения обыкновенного, не потустороннего, зелья: от обычного предвкушения удовольствия ты переходишь к нестерпимой тяге и жизнь без опьянения начинает казаться слишком жестокой и бессмысленной. Правда, смерть от отсутствия опиума в разы мучительней, хуже ее нет ничего. Так говорилось в старых книгах, которым монах верил. Да и курильщики, уже не способные обходиться без «слез мака», вторили им. Карл по себе знал, что это коварное зелье можно употреблять годами, не становясь его рабом. Но однажды все может измениться. Да уж, счастлив тот, кто избежал благосклонности дьявола...       – Скажи мне, архангел: что есть любовь?       Микаэль уронил немыслимо роскошную трубку из резной кости и серебра. Ее расписная терракотовая чашка чудом не разбилась. Предсказуемым чудом, конечно.       – Для меня любовь это наркомания, ты верно подметил, – начал он, поднимая трубку с пола. – Рана, которая не заживает веками. А у кого-то горят глаза. Я бы… – не договорив, он умолк. И, помолчав, словно бы нехотя произнес: – Как же я ненавижу это…       – Что? – одними губами спросил Карл, хотя ответ знал и так.       – Сперва я думал, что у нас не сложилось потому, что мы оба – мужчины, которые предпочитают женщин, а между собой соперничают, – невпопад сказал Микаэль. Видимо, отвечая на собственные мысли. – Затем я перестал что-либо понимать…       – Ты ведь скорее буря, чем мужчина?.. – осторожно начал Карл. Он прекрасно помнил ту шаровую молнию. Да и в человеческом облике красота Микаэля заставляла напрочь забыть о том, кто перед тобой, мужчина или женщина.       – Верно. Однако, полагаю, всех интересует не это, а мой так называемый «скипетр страсти», – усмехнулся архангел, ловко заправляя для них трубки, словно мальчик из китайской курильни. Карл знал, что для этого требуется много практики – значит, она у Микаэля была. Вот уж, действительно, откровение. Хотя как иначе бедный ангел мог, отравившись сатаной, выжить? Клин клином… отчасти. И ведь его слова нужно понимать как «Никого не интересует моя душа – лишь то, что у меня в штанах»...       Покончив с приготовлениями, небожитель погасил свет и вновь спросил не то, чего от него можно было ожидать:       – Вот стань ты женщиной, с кем бы ты охотней разделил постель? С мужчиной, так ведь?       – Не знаю, – растерялся Карл.       Признаться, его волновала сапфичная***** любовь. Но она была слишком непонятна и смела для его воображения. Подобна... изумительной красоты масляной лампе из синего и прозрачного стекла с изображениями птиц и цветов. Быть может, райских. Блики играли на ней; свет отражался от принадлежностей для курения. И плыли, плыли по спальне запахи опиума и лаванды… Все это было… волшебно.       – И ты, Брут, – проворчал Микаэль в полутьме, возвращая монаха с небес на землю. – Я всегда был божеством мужского пола, а став ангелом, нарушал целибат лишь ради Теодора. Собственно, помимо него мужчины меня не интересовали вовсе, как ты уже, вероятно, догадался и сам.       – Полагаю, с Лилит вы незнакомы, – съязвил Карл. Ну правда, каждому ребенку с Темных веков известно, что дьявол – это ещё и дама.       – Не говори глупостей, женский облик Тео сродни розыгрышу, это не ипостась, как у… некоторых. – Архангел прикрыл глаза. Огонек в его лампе дрогнул. – Я устал. Хочу все забыть хотя бы сегодня. Ты со мной?       – Разве у меня есть выбор? – глухо отозвался Карл, но, кажется, его не услышали.       Замолчав, они продолжили курить отраву родом из чертогов смерти, вот только Карлу все казалось, что он употребляет подделку. В груди продолжало жечь, сердце трепыхалось, будто пойманная птица. Ему думалось, что все они – и Микаэль, и Гэбриэль, и Теодор – лишь силы природы, воображающие себя кем-то иным. Нет в них ни капли человеческого, и сердца у них тоже нет. И верить их словам – все равно, что верить словам фэйри. Их речи столь же губительны, сколь прельстителен их облик. Они играют тобой, внушают мысли и чувства, меняют реальность, даже саму судьбу. Вознося им молитвы, ты придаешь им силы. Быть может, они помогут, но лишь в обмен на что-то нужное им самим. И не будут сомневаться, когда возникнет необходимость использовать тебя в собственных интересах. А после – выбросить, как человек выбросил бы вещь.       Размышляя так, Карл уж было собрался с силами, чтобы прогнать своего гостя. Но как прогнать ангела?       А тот, поглаживая резьбу на трубке кончиками пальцев, опять заговорил о наболевшем:       – Ты, конечно, не знаешь, но Тео был женат на смертной женщине. Хочется верить, что Гэбриэль плакал, представляя, сколь охотно тот исполняет супружеский долг. Вот я...       – Прекрати, – сказал Карл. – Иначе я тебе врежу. И не посмотрю, что ты ангел, что тебе плохо, что ты мой… приятель.       Помолчав, Микаэль наконец через силу согласился:       – Ты прав, Чарльз. Все это… слишком тяжело. Но ты ошибаешься… я не черств, я способен на чувства.       – К дьяволу – возможно, – сухо заметил монах, нарочно отчетливо подумав, что иные ангелы ведут себя несдержанней смертных девиц. Очень мягко говоря.       Вздохнув, Микаэль ничего не ответил. И лишь в тот миг, внезапно, Карл ощутил на себе всю силу воздействия потустороннего зелья. Обыкновенное опиумное опьянение по сравнению с ним было все равно что хорошее настроение по сравнению с безудержной эйфорией.       А вот притупить душевную боль Микаэля, увы, «слезы мака» в этот раз были бессильны. Перед мысленным взором архангела вставало побледневшее лицо Гэбриэля и его больные глаза, когда сам Микаэль говорил и говорил взахлёб. О том, что распущенность Гэбриэля предосудительна. О том, что они с Теодором были близки до многовекового романа сатаны с Гэбриэлем, и не просто близки, а – первыми мужчинами друг у друга. Микаэль поведал и то, что они с Воландом были вместе снова и не так давно. Архангел не скрывал, что целомудрен, и без ложной скромности утверждал, что прекрасен ликом, мужественен и полон всяческих достоинств, а потому он – истинный небесный правитель и Тео должен стать его парой как бывший властитель земли.       Микаэль курил – и вспоминал, как они с Гэбриэлем яростно сражались, как в итоге он ненамеренно отобрал память последнего почти полностью. Да, из них двоих он был сильней в тот год, однако не только в этом крылась причина беды. Вероятно, она случилась потому, что когда-то Яхве воздействовал на память Гэбриэля, а ещё архангелу хотелось забыть болезненные для себя откровения Микаэля. Позже, по совету Теодора, Гэбриэлю под видом кофе был предложен напиток из зёрен Древа познания истины, но бывшего небожителя им вырвало. Возможно, потому, что он не был готов вернуть свои воспоминания.       Смешно, однако церковники, к которым Гэбриэль попал, сперва подозревали, что тот дьявол или связан с дьяволом – в особенности, когда Ван Хельсинг рассказал, что кроме своего имени он помнит некоторые древние битвы. И хотя Гэбриэль не шарахался от распятия и святой воды, сомнения все же оставались; инквизиция так и вовсе выступала за ордалию, но Святой Орден добился, чтобы Гэбриэля отправили бороться с нечистью. Будущий охотник получил рану, однако с первым заданием справился. Микаэль с интересом наблюдал, как Гэбриэля обучали, привлекая для этого мусульман и прочих иноверцев, с которыми сотрудничал Орден во имя борьбы против «слуг дьявола». Шли века, но память к Ван Хельсингу, к счастью для Микаэля, не возвращалась. Когда Верховным магистром Святого Ордена стал умница Мондегу, он решил провести новый эксперимент, поскольку долгожитель Гэбриэль определенно не был человеком. И, раз уж Орден располагал портретом мужчины в турецком костюме – предположительно настоящим портретом Иблиса – было решено начать с него. Рыцарь Гэбриэль почти ничего не знал о вампирах, цыганах и Румынии, поэтому кардиналы сочинили историю про Дракулу и показали Ван Хельсингу портрет дьявола вместо изображения Влада Цепеша.       Микаэль, вздрогнув всем телом, вернулся из прошлого в настоящее, когда Карл, явно не отдавая себе отчёта в том, что говорит, спросил его:       – Майкл, скажи честно… этакий подарок мне на Рождество… как тебя звали в начале времён?       Улыбнувшись своей лучезарной улыбкой высшего существа, от вида которого замирает сердце, Микаэль ответил:       – Эллиль.       Карл зажмурился.       – Тот самый?       – Тот самый.       – «Словно нож, он остёр и резок…»****** – пропел Карл.       Микаэль снова улыбнулся.       Карл не мог не спросить:       – И Воланд…       – Он был просто счастлив, когда я его пронзал. Раз за разом. Но, само собой, он никому об этом не расскажет. Никогда.       – А ты, значит, рассказать об этом можешь...       – А мне нечего терять.       Сквозь наркотически-потустороннее опьянение Карла опять пробилась она: глухая боль в груди. И в тишине спальни раздались неслыханные слова:       – Ты можешь потерять меня.       Фыркнув, архангел отложил в сторону трубку, резво поднялся на ноги, изобразил шутовской поклон – свечи в канделябре при этом сами собой ярко вспыхнули – и ретировался. Все, что он с собой принес, исчезло тоже. Вероятно, это был ответ.       Повалившись на кровать, Карл закрыл лицо руками, потёр его ладонями. Потом невидящим взглядом уставился в потолок. В голове назойливой мухой билась мысль, что Ван Хельсинг крупно влип. Действительно, лучше бы ему родиться человеком, тосковать по какой-нибудь Анетте, лазать в окна к чужим женам (или соблазнять монахов…) и горя не знать. Эллиль, верховный бог древнейших народов, тьфу ты! Но кем был Гэбриэль? Карл имел определенные подозрения на сей счёт, однако те казались ему слишком смелыми. «И, все же, – никак не мог успокоиться монах-исследователь, – что там с рождением веры, какова правда?»       «Спать», – решил Карл. И это было мудрым решением.       ...Проснувшись, Гэбриэль застонал – было очень холодно, все тело немилосердно затекло. Он изумлённо смотрел на лодку, выступавшую в роли ложа: из памяти изгладилось, чья она и как он попал сюда. Нет, он помнил встречу с Аполлионом-Абаддоном на набережной, однако сейчас она и последующие события казались реалистичным, но все же сном. Впрочем, отдых, пусть в лодке зимой и за шаг до Сены, пошел охотнику на пользу: голод с хандрой временно отступили. А ещё Гэбриэля озарило, что ему незачем погибать в городе влюбленных, чтоб его. Тому, кто в совершенстве обучен искусству убивать и желает под чужим именем покинуть Европу, будут рады во Французском Иностранном легионе.       И вскоре Гэбриэль Ван Хельсинг умер, чтобы родился Габриэль д'Анфер.