Настоящие

Когда-нибудь, думал Антон, он смог бы научиться не воспринимать какие-то свои неудачи близко к сердцу. Но явно не те, которые касались его спортивной карьеры. И не те, которые касались сборной. В которую он не попал. Антон хотел на Евро. Он лелеял мечту сыграть на этом турнире, старался, показывал результат и ждал вызова. Он знал, что может помочь команде, знал, что для него это шанс показать себя и заявить о себе, и надеялся увидеть себя хотя бы в расширенном списке на сборы. Не увидел. Понятное дело, что он не мог судить, кто достоин быть вызванным, а кто нет, — там есть целый тренерский штаб для этого, кто он такой? — но было слишком тоскливо и обидно. Потому что он играл, он выкладывался и он давал результат. И для чего? Телефон, на котором все еще был открыт список на ближайшие сборы, загорелся входящим вызовом. Звонил, конечно, Леша — других вариантов и быть не могло. — Прости, — стоило Антону ответить на звонок с усталым «Да», тут же среагировал брат. Он звонил без видео, но младший был уверен, что тот сидит бледнющий, нервно перебирает что-то в руках и пристыженно отводит взгляд — Леша всегда слишком близко к сердцу воспринимал свои успехи и неудачи Антона. — Леш, не беси меня, а? — не было сил даже злиться — внутри все сжирала абсолютная апатия. — Ты-то тут, блять, при чем? — Не могу не чувствовать себя виноватым в такие моменты, — признался брат, заставив Антона закатить глаза. — Если кто, блин, и виноват в этом, так это я, — выдохнул парень, устало облокотившись на спинку водительского кресла. Он как раз собирался уезжать с базы, когда пришло уведомление о публикации списка сборников. — Недостаточно хорош, значит. — Не неси ерунды! — рыкнул Леша, и Антон усмехнулся, чувствуя праведное негодование брата даже на расстоянии. — Если что и недостаточно хорошо, так это получившийся состав. Я вообще не понял, какого хера там нет тебя, Гили и Смола. — Подожди, их тоже нет в заявке? — ошеломленно произнес Антон и, переключив брата на громкую связь, еще раз просмотрел список. — Реально же нет. Ахуеть. — Вот и я про то же, — эмоционально протянул старший Миранчук и вдруг что-то коряво сказал по-итальянски, прикрывая динамик. — Вот это прогресс у тебя, — на автомате хмыкнул Антон, снова перечитывая пост. Обида за себя сменилась вполне праведной обидой за Федю и Гилю. За Федю, естественно, сильнее. Фраза про то, что Смолов «может быть вызван» бесила, потому что, ну, какого хера? Заболотный? Серьезно? Да Федя сейчас в шикарнейшей форме, почему не он? — Так, ну, нужно же как-то выживать, — рассеянно ответил брат. — Саня ржет, что мой итальянский не сильно отличается от моего английского. — Ой, зато Голова у нас прям полиглот, конечно, — закатил глаза Антон, вызывая у Леши негромкий смех. — Слышал я как-то его франсэ — твой итальяно поуверенней будет. — А мне нравится, как он говорит, — голос парня звучит чуть-чуть смущенно — он словно сам еще не всегда признается себе в отношениях с Головиным, не говоря уже о том, чтобы делиться ими с кем-то. — У вас уже есть фетиш друг на друге, говорящих на разных языках? — ухмыльнулся Антон, открывая переписку со Смоловым и думая написать ему что-то. Но что — непонятно. «Держись, брат»? Так себе поддержка. — Или у вас просто фетиш друг на друге? — Ой, иди в жопу, а, — недовольно отозвался Леша и снова что-то сказал, на этот раз на беглом английском. — Не, в жопу — это по вашей части, — ржет Антон. Был бы близнец рядом, ему бы уже прилетело, а так тот мог только поворчать в трубку, да и то не очень активно, потому что, видимо, находился где-то среди одноклубников и слишком ярко эмоции выражать не мог. — Хочешь поподробнее узнать про нашу постельную жизнь? — Леша, конечно, был скромным парнем, но с братом вполне себе умел кидать красивые ответочки. — А она у вас с вашим графиком есть? — не остался в долгу Антон, посмеиваясь. Он не был уверен, что отсутствие личной жизни в непосредственной доступности не сильно задевало брата, но не шутить об этом было очень сложно. — Она подразумевается, — Леша усмехнулся, но не сильно весело. — По крайней мере, в долгосрочных планах есть точно. — Зато, смотри, в вашем распоряжении скоро куча времени на сборах, а потом еще и отпуск. Красота же. — Только тебя там не будет, — уныло вздохнул брат. — Ага, никто не будет вас стебать и мешать воплощать постельные планы — вообще красота, — ухмыльнулся Антон. Обида за себя уже привычно постепенно сходила на нет, сменяясь радостью за брата, который, наконец-то, получит заслуженный шанс позвездить на крупном турнире, да еще и сможет нормально побыть со своим Сашей. — Да иди ты, блин, — отмахнулся Леша, вызывая патологическое желание оказаться рядом и обнять его. — Как я без тебя, а? — Забей за меня там, ладно? — мягко попросил Антон, грустно улыбнувшись. — Один за меня, один за Федоса. — Будешь звонить ему? — проницательно спросил брат. На просьбу Антона он не реагирует, но тот знает — забьет. И забьет действительно за него. — Хер знает, звонить или нет, но я не представляю даже, каково ему сейчас, — признался Антон и, наконец, завел машину, собираясь выезжать с парковки. Скоро должна была приехать Даша, а ему хотелось какое-то время побыть дома одному. Или заехать к Феде на крайняк. — Может, съездишь к нему? — задумчиво предложил Леша, и Антон усмехнулся, в очередной раз умиляясь их ментальной связи. — Я подумал об этом, но хер знает, — нервно выдохнул младший, осторожно выруливая на шоссе, и раздраженно добавил: — Он же, сука, гордый, может и не пустить, сделать вид, что все прекрасно. — Мне кажется, тебе он точно так не скажет. А если и скажет, то ты сможешь до истины докопаться, — усмехнулся Лешка. — А если я не вывезу нас двоих таких? — не вывезти правда было страшно и вполне возможно. Сила Фединых загонов в разы превышала их с Лешей вместе взятых, но самым грустным было то, что, ко всему прочему, он еще и не подпускал к себе — Ты вывез нас троих после чемпионата, — напомнил брат. — А это дорогого стоит. — Ты помнишь, что со Смолом тогда стало? Меня не хватило на то, чтобы помочь ему, — и это была чистая правда. Как-то случилось, что Антон, у которого даже не представилось шанса выйти на поле, тогда пытался вытащить из эмоциональной задницы одновременно себя, полностью разбитого брата и Федю, который был тенью прежнего себя. И он не смог. Его привычно хватило на себя и Лешку, но Федя тогда выпустил иголки и не подпустил к себе. А сил, чтобы настоять, уже не было. — Так сейчас и ситуация не такая тоскливая, — и это было абсолютной правдой, потому что тогда казалось, что жизнь закончилась, а сейчас просто… неприятно, наверное? Но Антон все равно сомневался. — Не знаю, Леш. — Смотри сам, — отступил брат, видимо, поняв, что пока младший сам к чему-то не придет, то все разговоры и уговоры будут бесполезны. — Но, может, с ним тебе и самому попроще будет. — Ладно, разберемся, — хмуро пробормотал Антон и, решив, что не нужно грузить брата еще больше, ласково добавил: — Спасибо тебе, Лешик. И не вини себя. — Love u, brodie, — отозвался Леша и, пообещав набрать потом, отключился. Антон крепко сжал руки на руле и, выматерившись сквозь зубы, несколько раз ударился затылком о подголовник. С одной стороны, после разговора с братом получилось отвлечься и стало полегче, а с другой… Блядский Смолов. Как он там? Решив, что все-таки Федя большой мальчик и нянька ему не нужна, Антон выехал на маршрут в сторону дому. В конце концов, нужно было жить свою жизнь. … и это, наверное, было бы правильным решением, но через несколько часов он парковался уже возле подъезда смоловского дома. Антон, приехав домой, честно постарался абстрагироваться и ни о чем не думать. Он принял душ, перекусил и решил занять себя чтением, чтобы выбросить лишние мысли из головы, и даже на какое-то время действительно отвлекся. Но вскоре вернулась Даша, и все пошло по пизде. Говорят, что трудности нельзя переживать в одиночку. Но это только в том случае, если и ты, и те, кто рядом с тобой, достаточно эмоционально зрелые. И если с Дашей в этом плане все было вполне себе в порядке, то у Антона были, видимо, определенные проблемы, потому что не вылить свое нервное напряжение на девушку не получилось. Она сама подняла тему сборной, обняла, выслушала весь его поток эмоций и недовольств, а потом грамотно перевела тему и начала рассказывать что-то отвлеченное, планировать скорый отпуск и рассуждать о поездках. А Миранчук не выдержал и высказал ей что-то язвительное. Они поругались, наверное, впервые за чуть больше двух лет отношений. Осознавать это было отвратительно, но еще более отвратительно было чувствовать облегчение от всего этого. Антон понимал, что сорвался, что сделал это совершенно напрасно, но ему действительно стало будто легче дышать после того, как он выплестнул весь свой негатив на ничем не заслужившую этого Дашу. И он знал, что ему еще станет стыдно за это. Но пока он, резко сообщив девушке, что поедет к Смолу, сидел в машине и гипнотизировал взглядом окруженную забором высотку, пытаясь убедить себя в том, что Даша просто надавила на какую-то триггерную точку, а не он сам ждал повода и возможности сюда приехать. Устав находиться наедине со съедающими его мыслями, Миранчук заглушил мотор и вышел из машины. Что он собирался говорить Феде, он не знал, но понимал, что брат в очередной раз оказался прав — сейчас ему важно прожить это все вместе со Смолом. Ему самому от этого точно полегчает. Антон был у Смолова только однажды — и то, не заходил в квартиру, а передал шмотки на пороге, — поэтому о месте жительства друга знания имел весьма смутные. Но все равно умудрился проскочить вместе с кем-то в дом мимо консьержки и даже найти нужную квартиру. Уже нажимая на кнопку дверного звонка, парень вдруг осознал, что вероятность того, что Федя был дома, когда завтра у них должен был быть выходной, была практически нулевой. Но не успел он испугаться, как дверь открылась. На пороге стоял Смолов, но он был… не похож на себя. Обычно тщательно уложенные волосы были растрепаны, красивое лицо выглядело помятым и замученным, а вместо привычных модных джинсов одет он был в самые простые светло-серые спортивки, а такой мелочью, как футболка, мужчина даже себя не утрудил. И завершал всю эту живописную картину стойкий аромат крепкого алкоголя, который даже перебивал знакомый терпкий запах смоловского парфюма. — Ты че здесь забыл? — недовольно буркнул мужчина, скрестив руки и оглядывая стоящего перед ним с вопросительно вскинутыми бровями Антона. — Встречай гостей, Федечка, — быстро придя в себя от шока, пропел парень и с трудом протиснулся в квартиру мимо заметно раздраженного хозяина. — Мое гостеприимство сейчас немножко не в форме, — процедил Смолов, наблюдая за тем, как наглым Миранчук скидывает кроссовки, явно не обращая внимание на угрожающе нависшую над ним фигуру. — Поэтому пиздуй нахуй отсюда. — Я тоже рад тебя видеть, родной, — насмешливо протянул Антон и без приглашения прошел в квартиру, пытаясь оценить масштаб трагедии. В гостиной на журнальном столике стояла пустая примерно на три четверти бутылка вискаря, а рядом лежала пачка сигарет, пепельница и зажигалка. Пепельница, к слову, была переполнена, но почти все окурки были длинными, словно сигареты поджигали и, не выкуривая, почти сразу тушили о стеклянные стенки. Миранчук хмыкнул, довольно отметив, что, видимо, мозг форвард пропил не окончательно. — Что отмечаем? — Свой проебанный последний крупный турнир в карьере, — едко отозвался Смолов и нахмурился еще больше. — Тох, по-братски, съеби, пожалуйста. У меня нет сейчас настроения для общения от слова «совсем». — Полностью разделяю твои эмоции, — Антон усмехнулся и уверенно прошествовал в сторону кухни. Квартира у Смолова была стильная, светлая и красивая, но любоваться ей времени не было, а вот найти холодильник и еще один бокал было необходимо. — Но прежде чем окончательно разделить их, я предлагаю все-таки сообразить закусон. У меня хоть и молодой организм, но и опыта поменьше, я иначе долго не протяну. — Не понял, — растерянно протянул Федя, и Антон, мельком взглянув на него, рассмеялся. — Блин, ты знаешь, на кого похож сейчас? — сквозь смех проговорил парень, облокачиваясь на барную стойку. — Помнишь мультик про собаку и волка, который «щас спою»? Не помню, как он называется, че-то там про пса. Там волк еще жизнью побитый такой — вот ты сейчас прям вылитый он. — Ну ахуеть, — закатил глаза Смолов, прислоняясь к дверному косяку — стоять ему, видимо, было сложновато. — Так погоди, я не понял, ты что же, не осуждаешь… вот это все? — он развел руками и вновь нахмурился. — Ну почему же не осуждаю? — ответил Антон, ныряя в холодильник и придирчиво осматривая содержимое. — Осуждаю. Но не вы один заебавшийся пострадавший сегодня, Федор Михайлович, так что умерьте эго и подвиньтесь. — Так у тебя все впереди еще, — вздыхает Федя и, отделившись от стены, опускается на диван, взявшись руками за спинку и положив на нее голову так, чтобы было видно Антона. — Так, блять, и у тебя впереди, — отвлекаясь от выкладывания сыра и овощей на тарелку, раздраженно цокнул Миранчук, просверлив Смолова сердитым взглядом. — Так что хватит заниматься саможалением. У тебя хоть шанс быть вызванным в этот раз есть — сам видел. — Ага, вот это, конечно, спасибо, — досадливо поморщился мужчина. — Одолжение, сука, сделали. — Тогда предлагаю вместе отпраздновать день обиженных, никому не нужных посредственных футболистов и наебениться, — Антон закончил подготовку закуски, достал себе бокал и, пнув мешающие ноги растекшегося по дивану Смолова, подошел к журнальному столику, расставляя все на него. — Звучит как первый тост, — ухмыльнулся Федя и потянулся за бокалом, по пути взъерошив кудрявую шевелюру развалившегося рядом Миранчука. — Это у меня он первый, а у тебя хер знает какой, — шутливо отмахнулся от него Антон и вдруг нахмурился. — А за сигареты могу и въебать. Давай все-таки мозг включать иногда, окс? — Да я не курил, — неловко пробормотал Федя, смущенно почесав нос. — Хотел, но так и не смог. Зажигал сигарету, смотрел на нее и тушил. Тошнит аж от запаха. — Ну вот и нехер выеживаться, — довольно протянул Антон и поднял бокал. Стало хорошо. Было сложно сказать, сколько они в итоге просидели — время казалось вязким, неуловимым и совершенно незначительным. Они пили, смотрели что-то нейтральное по телевизору («давай включим кино умное какое-нибудь?» — «а давай «Друзей»?») и вели неторопливые разговоры. Антон по-царски развалился на кровати и лениво жевал виноград, который ему присралось заказать в онлайн-магазине. Зачем гонять курьера ради винограда, Федя не понимал, поэтому пришлось тыкнуть еще во что-то рандомное, так что теперь на их импровизированном банкете была еще банка оливок, килька в томате, хлеб, пять огурцов и упаковка шоколадных подушечек. И если волею самопровозглашенного сэра Антонио оливки были брезгливо отставлены в сторону («Вот будешь бомонд свой в гостях принимать — их этой гадостью и корми!»), кильку с хлебом и огурцами решено было отдать уже очень пьяному Феде на закуску, то подушечки он высыпал в миску и уверенно поставил перед собой, озвучив, что на упаковке написано, что в них есть кальций, а он молодой и растущий организм. Они пили много. Правда много. Хотя, может быть, так казалось за счет того, что обычно они не пили практически вообще, а сейчас было крепко и в достаточном количестве… В любом случае Антон чувствовал, кто куда-то плывет, причем на стремительных скоростях. Смолов рядом, впрочем, явно уже уплыл в дальние дали. Блядский Смолов. Такой уютно-домашний, растрепанный, разомлевший и полуголый. Антон откровенно залипал на его рельефной груди, испещренной многочисленными рисунками, забитых руках и просто невозможных губах. Как природа создала мужика с такими откровенно греховными губами, Миранчук не знал, но чем больше он пил, тем больше хотелось на эти губы смотреть. В какой-то момент он даже задумался, настоящие ли они — появилась мысль тыкнуть в них пальцем, мол, вдруг сдуются? Но самым большим антоновским фетишем оказалась Федина спина. Она была чистая, не тронутая чернилами, и единственный рисунок, который на ней был — это россыпь родинок, которых почему-то нестерпимо хотелось коснуться. Антон даже в какой-то момент не удержался и провел по ним пальцами — Федя как раз тогда потянулся и собирался вставать, чтобы сходить в уборную. Но либо Федя по пьяни соображал заторможенно, либо Миранчук смог загнать ему что-то уверенное, но инцидент остался без внимания и возможного развития не получил. В какой-то момент позвонила Даша. Она говорила мягко-мягко, виновато, поинтересовалась, как у Антона дела, много извинялась и спросила, не нужно ли его забрать. Парень не очень помнил, что он ей отвечал, но кажется там было что-то про поддержку, необходимость отдыхать и такого замечательного Федоса. К слову, «такой замечательный Федос» весь этот телефонный разговор просидел в напряжении, нечитаемо рассматривая по-дурацки усмехающегося Антона. — Вы поругались? — стоило парню повесить трубку, поинтересовался он. — Впервые, прикинь? — вздохнул Миранчук и потянулся на диване, переворачиваясь на живот. Теперь он занимал большую часть пространства и практически лежал на сидящем по-турецки Смолове. — Причем вроде же как обычно все было, а меня так выбесило все. — Может, не твое просто? — вдруг спросил Смолов, и Антон аж дернулся, удивленно захлопав глазами. — Ты че, это ж Дашка-а, — протянул он, качая головой. В мыслях все плыло, но почему-то слова Феди заставили задуматься. — Я давно не думаю о чем-то таком. Нам же просто хорошо, понимаешь? Да и история у нас красивая. — И сами вы красивые, — продолжил Смолов. — И сами мы красивые, — соглашается с ним Антон, поднимаясь чуть выше, затем все-таки ложится щекой на бедро мужчины и, смотря на него снизу вверх, продолжает: — Но ты красивее, чем я, конечно. Но с Дашкой мы какие-то… как это… гармоничные, во! Все так говорят, по крайней мере. — А сам что думаешь? — Федя смотрит странно, но он такой теплый и пьяный, живой, настоящий, что думать ни о чем не хочется. А еще он запускает пальцы в волосы Антона и начинает их перебирать, от чего мозг отключается окончательно, а тело хочет только довольно урчать. — Да хуй знает, что я думаю, — наслаждаясь приятными прикосновениями, отвечает Миранчук. Ему нравится смотреть на Федю с такого ракурса — он кажется еще величественнее, еще красивее. Хочется протянуть руку и пробежаться пальцами по кирпичной кладке — интересно, какая она на ощупь? Он, конечно, не раз касался Смолова, но это было вскользь, бегло. А сейчас вот хочется, наоборот, основательно так. Со вкусом. — Ничего не думаю, наверное. Привык я. Но это в рутину у нас в какую-то уже начало переходить, хотя, наверное, во всех отношениях так. Мне классно, но у меня башку не срывает от нее. — А хотелось бы, чтобы срывало? — глаза у Смолова шальные, захмелевшие, с расширенными зрачками, но цепкие, пронзительные. Он смотрит так, что внутри все переворачивается, и Антон, не в силах сопротивляться этому взгляду, облизывает высохшие отчего-то губы и выдыхает: — А с чего ты взял, что у меня не срывает? — Так ты же сам сказал, что не… — непонимающе нахмурившись, начинает Федя, но Миранчук вдруг абсолютно серьезно, слегка хрипло перебивает: — Не от нее. Секунда, две, три проходят в недоуменном напряжении, причем недоумение явно отслеживается у Феди, хмурые брови которого красноречиво говорят об активном мыслительном процессе (если там еще хоть какие-то мозговые клетки способны связно думать), а вот напряжение — у Антона. Он не ругал себя за то, что что-то дернуло его признаться, но знал, что будет ругать после. Пока же было непонятно, что будет дальше. Непонятно и тревожно. Федя вдруг поднимает вторую руку, и Миранчуку хочется зажмуриться и испугаться, что его могут ударить, скинуть с себя или выгнать, но он не может перестать смотреть на мужчину и впитывать в себя каждое его движение. Но вместо того, чтобы ударить, Смолов касается его щеки с легкой щетиной и до одури нежно по ней проводит кончиками пальцев. — Правда срывает? — он спрашивает шепотом, неуверенно, а глаза искренние так широко распахнуты. Антон видит, что мужчина очень пьян, да и сам он явно не лучше, но это только расслабляет, уносит, придает какой-то невиданной смелости. И как-то все равно становится на то, что будет дальше, на Дашу, на обязательства и на то, что за этой хмельной, чертовски приятной ночью когда-нибудь наступит утро. Антон кладет руку на ладонь Феди на своей щеке, бездумно оглаживая татуированные пальцы, а затем наклоняется и выдыхает прямо в те самые невозможные губы, не отрывая при этом взгляда от блестящих надеждой карих глаз: — Да.