Нет покоя падшим

— Рина! Господи, ребёнок!..       Объятия. Крепкие, тёплые, невероятно нежные. Я обнимаю родительницу в ответ, вдыхаю мускусный запах тела, несменяемого годами парфюма, чувствую под ладонями колкость её шали и на секунды поваливаюсь в спокойствие, что не могла обрести уже очень долго.       Из конуры то и дело доносится скулёж, перерастающий в лай, когда мы наконец-то отстраняемся друг от друга и обращаем на него внимание. Малыш Спайк вырос из крошки в настоящую махину, но остался таким же трусишкой, как и несколько лет назад… Будто и не было этих четырёх лет. Лишь паутинка седины и морщинок на лице мамы говорит об обратном. — Дочка, ты прости меня… Я не хорошо поступила. Ты всю ночь гнала сюда…       Её руки очень худые. Она прячет рубцы шрамов на запястьях под рукавами кофты, сжимая мои плечи до лёгкой тряски. Меня и саму передёргивает от вида моего некогда дома за её спиной. Или же всему виной долгая дорога. — Ты не могла иначе. Всё в порядке. — от моей улыбки её будто бы отпускает, и не раздувая мыльной драмы, я закрываю автомобиль и следую в сторону входной калитки. — Пойдём, расскажешь, что случилось.       Двор изменился очень сильно. Неприметные кустарники рябин и вишни подались выше головы, выше сваренных из труб качелей, где некогда любила рассекать на дощечке маленькая я, а теперь и племянница. Внутри жжёт, когда я вижу на пороге в дом маленькие сандалики в своре чьих-то болотных сапогов взрослого размера. Задерживаю дыхание, захожу внутрь. Делаю вдох.       Здесь всё совершенно другое. Да, облицовка из красного кирпича снаружи не подверглось корректировке, но остальное изменилось кардинально. Былые безвкусные обои заменены декоративной плиткой, горит мягкий серебряный свет, благоухают многочисленные орхидеи, и нет более едкого смрада от ковров, что впитали мочу и блевотину…

Меня отпускает.

      Мама усаживает в кресло, суетится, затевая чай. Всё очень мирно, но в воздухе витает огромным облаком молчания напряжение; его разгоняет начавшийся рассказ. Между фразами витает душок успокоительного. Время от времени мне приходится выходить с ней на свежий воздух, дабы предотвратить критическую ситуацию, но в целом всё проходит без эксцессов.       Алина пропала в одиннадцать утра. Отправилась по склону холма к озеру, где паслась стая уток, чтобы покормить их, но обратно уже не поднялась. За какие-то десять-пятнадцать минут прокола с пятилетним ребёнком могло произойти всё — это заводило в тупик и омрачало мысли. Если не кустистый водоём, то лес.

Нет, только не лес.

      Будь то дикие звери — остались бы следы. Маньяк?

Надеюсь, что маньяк. Лишь бы не он.

      Чёрт. Заткнись!       Поисковой отряд приступил к обследованию территории лесополосы и ближайших водоёмов уже к обеду. Натренированные собаки прочесали весь периметр, а всего несколько часов назад к внутренней базировке подключились добровольцы… Прошла ночь. В низине градусов 5-6, не более.

А есть ли толк?

      Я слушаю внимательно, гоню прочь туманное, отвлекающее желание выспаться и, в момент, когда уже порываюсь в лес — рядом с подуставшим Mitsubishi паркуется полицейская нива. Знакомое лицо, кажется, уже где-то мелькало в закоулках памяти… — Арина, ты?       Не признала бы, если бы не поломанный местами нос и поросячьи глазки. От помощника до участкового. Какой феноменальный карьерный рост, Александр Павлович.

Так тебе и надо, старый осёл.

      С ним на подхвате ещё двое. Молодые парни, ещё салаги, но уже и не пушечное мясо. Приветствуем друг друга. Где-то позади моей спины жмётся в бесполезную шаль мать. Её колотит, она выжидает информации, как я выжидаю момент, чтобы улизнуть, но не успеваю и сделать шага. — Будет лучше, если вы обе останетесь дома и дождётесь последующих новостей. Как говорит практика, — лёгкий прищур от показавшегося из облаков солнца обращается ко мне. Я знаю, что он имеет ввиду. — Некоторые дети, страдающие дефицитом внимания, намеренно разыгрывают своё исчезновение.

Долбаёб.

— Да что за чушь, Саша! — да, мам. Так более лояльно. — Алину дальше ворот и не выведешь — сразу в слёзы! Думай хоть немного, она не…       Да. Она не я. Звучит несколько обидно, но я не подаю виду. В конце концов никто не виноват, что ментовка портит людей, а я — не от мира сего в плохом смысле этого значения с пелёнок. — Антону Николаевичу сообщили? — самый молодой офицер подал голос. Несколько приземлённый, будто сочувствующий. Решил разбавить обстановку. Видимо, жизнь ещё не помотала по происшествиям, как «дядю» Сашу. — Он вылетает сегодня ночью. С вахты никак не хотели отпускать, у них там половодье, другого выезда нет, только заказным вертолётом… — Я хочу присоединиться к поискам.       Не могу больше. Этот лес шелестит кронами, петляет вихрями цветущего тополя по дороге, зовёт вернуться назад, и на подсознательном уровне я уже слышу это шипение в голове, будто гудит старый фонящий телевизор.       Нет. Это рация второго уполномоченного.       Пользуясь моментом, мужчина отводит меня в сторону. По выражению его малоприятной физиономии видно, что он в замешательстве. Арина К. больше не та маленькая оборванка в обносках брата. Ростом в отличии от жизни не обижена, и Павлович мешкает, понимая, что посмотреть на далеко не малолетку сверху вниз уже не получится. Из отголосок сводки становится ясно, что цель не обнаружена.

Её и не найдут.

— Не сомневаюсь, что ты там знаешь каждый куст, но… — ну же, произнеси эту фразу. Я без неё никуда. — …подумай о матери. Ей сейчас тяжелее, чем кому-либо.       Манипуляция — худшее, на что способен человек. Через ненависть я смотрю на реакцию женщины, на её страдание в заслезившихся глазах, на побледневшее лицо, что практически обезобразила старость, и стержень внутри меня медленно, но верно даёт крен.       Она изъята.       Она винит только себя.

Я — отдушина.

      Смутно помню, как проходит этот злосчастный день. Я здесь — брожу по комнатам, где прошло моё степенное взросление, где омрачилось пьянством и руганью не успевшее начаться детство, но не узнаю ровным счётом ничего. Совершенно другая аура окутывает дом. Тут нет мрачных стен, местами сожратых плесенью, тут не слышен гул военных песен и не пугает до чёртиков тяжёлый мужской топот. Тут нет ничего, от чего можно было бы убежать, и этот факт подтверждает слова матери.       Алина — домашний ребёнок.

И падла, что её утащила — об этом знает.

      Вся комната пестрит котятами: они на плакатах, они изображены на подушках. На столе стоит котообразный светильник. Рамки для фотографий и то с мурчащими кисами в человеческих нарядах. На них счастливые моменты: племянница с папой, племянница с бабушкой, с подругой из сада… Со своей никудышной тётей.       Что это?       Я смотрю на себя, как на чужого человека. Ободранные коленки, зелёные ногти в дешёвом лаке, бесформенный свитер, скрывающий излишнюю худобу и излишнюю бесформенность. Пакли коротких волос русые, какого-то непонятного цвета, отливающего на солнце лёгкой рыжиной, а щёки ещё по-детски одутловаты, словно их покусали пчёлы. Смотрю в камеру растерянно, всё жду, когда эта пытка закончится и кулёк с громко кричащей Алиной заберут обратно в заботливые руки матери, что через пару лет приложится к бутылке.       Эта фотография здесь определённо лишняя. Переворачиваю её лицевой стороной, выхожу на веранду. Меня ужасно рубит с дороги, но я упрямо борюсь с собственной слабостью, растворяюсь в разговорах о будничном, о не напоминающем о горьком, пока мама не погружается в беспокойный сон, вызванный влиянием седативных таблеток. Их эффекта хватает на несколько часов.       Полдень. Никаких новостей.       На заднем дворе за оградкой забора трепещут тополя. Птиц не слышно, не слышно других посторонних звуков. Всё съедено лесом, всё в его листьях, всё в его власти…       К вечеру весь мир — сплошной коряво нарисованный мультик. Несколько раз тревожили соседи: приходили поддержать морально, но легче становилось ровным счётом никому. С каждым безрезультатным часом таяла любая надежда. Таяли градусы тепла. Томительное ожидание сожгло любые нервы, что играли с чувствами вины, боли, отчаяния… — Всё кончено.       До дрожи пробирает то, как она говорит это. Я вспоминаю день, когда, разбив фарфоровую куклу, мать чуть не отправила себя на тот свет, но не испытываю страха или неприязни. Я давно не пропускаю эмоции через себя, не поддаюсь их влиянию, не задыхаюсь от безумия всего происходящего… Плыву над чёрными водами одиноким сгустком дерьма, словно эти нечистоты — прекрасная гавань.       Мама — другая. Живая, инфантильная. Тогда у неё не было другого выхода. — Не правда. Они найдут её, вот увидишь.

Не оказалось верёвки, чтобы сделать всё быстро и бесповоротно.

      Как давно я стала такой тварью? Как давно слилась со тьмой, став воспринимать всю грязь и тлен, как обычное явление? Я знаю. Я знаю, но хочу молчать. Хочу залить тишиной всю округу, раствориться, вернуться к прежней пресной жизни, где нет ничего, кроме серости будней и работы, за счёт которой я кормлю себя, двигаясь в беспросветное никуда. Двигаясь к исходу.

В бездну, где он встретит меня.

— Помнишь, как она обижалась, когда ты уезжала?       Не помню. Я помню только грязные памперсы, что мне приходилось менять.

И ревность.

— Всё время спрашивала, когда приедет «мадам Арина».       Смеюсь. Да, она действительно прозвала меня так за излишнюю важность. Маленькая егоза… — Она всех кукол называла твоим именем и…       Оборачиваюсь. Почему ты плачешь?

Почему плачу я?..

— Так хотела, чтобы ты приехала к нам. Чтобы вернулась в семью, которая тебя любит и всегда ждёт…       Больно. Внутри режет, кипит и разъедает. Я молча выпячиваюсь во двор, ощущая слабость во всём теле и ногах, которые едва доводят меня до машины. Опираюсь о крышу, тяжело дышу. Вокруг стемнело настолько, что видно лишь очертания бледных рук. Всё плывёт. Слёзы липким потоком орошают моё лицо, и я обессиленно сдаюсь этой слабости, срываясь сначала на хрип, а после на истошный вопль, но мне не становится легче.

И не станет. Никогда.

      Роща молчит. Деревянные великаны заснули, заснули птицы, заснуло всё. Воспоминания ледяным сугробом накрывают память, и сквозь чудовищные мысли и чёрные чувства растекается тепло тех моментов, что желала забыть. Что требовала забыть.

А хотела ли?

      Хотела. Ради них. Ради окружающих.       Я больная. У меня не в порядке с головой. Я делаю вид, что всё нормально, но…

НИЧЕРТА НЕ НОРМАЛЬНО!!!

      …это не выдумка. Не фантазия одинокого ребёнка, застрявшего в осеннем лесу. Не шизофрения, не какое-либо другое расстройство психики, не сон, не реальность. У меня до сих пор стоит в ушах его афония. До сих пор я ощущаю на икрах крепкую хватку хаотичных отростков, утаскивающих в самые недра ада. До сих пор слышу крики себе подобных. Не спасённых.

В отличии от себя.

      Надлом.       От внезапного осознания вдруг кружится голова. Делаю пару шагов, перехожу на ползки, но не останавливаюсь, пока не зарываюсь в сырую от росы траву, смотрю в бесконечную даль страшного леса не менее мокрыми глазами, впервые признаваясь самой себе, что этот бред — единственный возможный выход. Единственный ключ к её спасению.

К моему спасению?..

      На груди неприятно жжёт, вынуждает остановится, но я сжимаю раскалённый до предела предмет в руке, выдёргиваю его с цепочки. Звон затмевает всё вокруг. Всё вокруг в миг перестаёт быть безопасным.       Бубенчик падает, задорно смеётся, как когда-то и его бывший владелец, со звоном несётся по холму прочь, растворяется в тишине и рёве обдаваемого ветром леса…       А я слёзно прошу лишь об одном. — Если ты слышишь, если ты ещё там, то помоги! Спаси этого ребёнка, как когда-то спас меня!       Солнце окончательно захлебнулась в горизонте. Густые сумерки опустились на всё сущее, и лишь крохотные огни в чаще тополей создавали видимость, что где-то в них бродят люди. И не только они.       Знаю, что ничем хорошим для меня это не закончится. Знаю, что подписываю себе непростительный договор, за который ещё придётся ответить, но маленькая рыжая девочка стоит передо мной с улыбкой благодарности, и я совершенно точно знаю, что она будет спасена. Улыбаюсь. Уже слышу, как мать выбегает на улицу, позабыв про обувь и прочее. — Я готова заплатить любую цену, Сплендор… — Арина!!! — да, мам. Я знаю... — Они её нашли!.. Жива!..