Нет покоя падшим

      С тех пор, как вернулась Алина, прошло четыре дня.       Смутно помню, как пролетели первые сутки. От недосыпа я свалилась в беспамятство сна сразу же, как только дитё — розовое, здоровое, совершенно не тронутое язвами паники и голода уложили в постель, замяв все вытекающие подробности с поисковым отрядом и полицией, прибывающей в неведении: девочка даже не поняла, что исчезла. Совершенно буднично, но в присутствии психолога заявила, что встретила в лесу клоуна. Добрый весельчак якобы пригласил её на цирковое выступление, накормил и подарил бубенчик, позвякивающий на грудке как трофей за всё пережитое. Естественно, никто и верить не стал в этот «бред», и всё сослали на защитную реакцию организма на стресс. Лишь факт оставался фактом — Алина Антоновна К. провалилась сквозь землю на двое суток, а после появилась посреди вдоль и поперёк осмотренной опушки с широкой улыбкой до ушей, будучи здоровее, чем родная бабка. Чем все задействованные. Чем родной отец.       Антону потребовалось колоссальное количество средств, чтобы добраться до родного села в какие-то ничтожные часы. Обросший, не спавший, собравший на себе смрад трудной дороги, он обнимал и благодарил каждого, кто поспособствовал возвращению дочери домой. Я же осталась среди этой скудной толпы неузнанной. И только когда вся эта бесполезная шушара соизволила оставить нас, он прозрел. — Арина? Да быть не может!..

Может.

      И тёмный голос во мне вдруг замолчал. Долгожданная тишина наполнилась днями позабытого семейного очага, где я стала частью неотъемлемого, чего-то нужного. Но вот сосущее под рёбрами напряжение предостерегало — это ненадолго. Механизм был запущен, а значит наслаждаться светом и беспечным счастьем оставалось до смешного недолго.       Уж кто радовался больше всех — так это Алина. Странное, совершенно непонятное чувство удивления и грусти возникло во мне, когда я увидела её. Рыжая, маленькая, косолапая, с горящими глазами и чудной поляной веснушек на щеках, она совершенно не была похожа на ту вопящую девчушку из воспоминаний. Её торчащий как сучок нос напомнил мне не самого хорошего человека, но так или иначе — именно он дал нам всем жизнь. И мама лишь потупила взгляд, когда я сказала, что племянница — точная копия деда. В тот вечер мы, не говоря ни слова, впервые за столько лет помянули нашего с Антоном отца.       В раннее утро, когда мне следовало возвращаться обратно, я смотрела на уплетающую овсянку Алинку и думала, что всё это просто галлюцинация, а то, что висит на её шее — просто побрякушка, коих в её возрасте у девочек немало, и тревога на душе — лишь отголосок дремлющей болезни. Моей болезни, от которой не убежать, а лишь смириться… — Нет, так дело не пойдёт!       Внезапно заявившийся на кухню брат принёс с собой едкий запах бензина, тут же перебивший шлейф духов только-только упорхнувшей на работу матери. Сделав вид, что с превеликим аппетитом наслаждаюсь бутербродом, я наигранно покосилась на него, имитируя удивление: — Эм, ты про что? — Про твою тачку! — гаркнул, сведя густые брови к переносице. — Я сейчас посмотрел — там всё наладом дышит. И ты на ней собралась тысячу километров промчать? Размечталась! Собственно, я знала, к чему он клонит. Алинка покосилась на меня не менее хмуро. — И что ты предлагаешь? — Что предлагаю? — задумчивый взгляд к потолку, сопливое почёсывание носа указательным пальцем, также мастерски отыгранная «Эврика!». — Бери «за свой счёт» и отдыхай, пока я поправляю твоей железной старушке здоровье. Сегодня сгоняю на ней на подъёмник. Там поглядим, какие детали пойдут под замену, да и заодно выясню, можно ли установить оригиналы… — Она умница, потерпит. — этот спектакль еле уловимо начал раздражать.       Стоило мне вернуть на поднос недоеденный завтрак и подняться, как маленькая рука Алины вцепилась в моё платье, а сама зеленоглазая егоза буквально закричала, что есть мочи: — Тётя, не уходи!!! Ты ведь только приехала! Останься!       От вопля зазвенело в ушах, и даже Антон пугливо дёрнулся, не ожидав подобной реакции своей меланхоличной дочери. Алинка смотрела на меня с мольбой, с неимоверной паникой, свойственной только осознанному, взрослому человеку. Бубенчик звякнул и затих, продолжив сверкать от солнечного света, что бил в окно. — Я не планировала приезжать надолго. И средств на беспечный отпуск у меня тоже нет, уж извините…       С горечью на сердце отдёрнула детскую хватку, вышла из-за стола. Остановилась.       Антон преградил дорогу, расположившись в дверном косяке, и вдруг его тяжёлые руки легли мне на плечи. И совершенно спокойно я посмотрела в его глаза без страха быть осужденной. Тёплые объятия захлестнули, окутали нежным омутом, и так необходимый душе эликсир пролился на чёрствую почву. — Спасибо за помощь, Ринка. Я всё понимаю, — отстраняясь, признался он. — Но давай я всё же подшаманю машину, чтобы быть уже наверняка спокойным, что ты доедешь. А завтра… — А до завтра меня уж точно не кинутся искать, будь уверен.       Я стараюсь улыбаться настолько правдоподобно, насколько могу и, кажется, у меня выходит ничуть не хуже, чем у жалобных глаз племянницы, ибо она заливается довольным смехом, ликуя своеобразной победе, и этот гогот заливает всю округу.       И даже лес не может поглотить его в своих могучих кронах. Теперь он бессилен перед ней.

***

      К обеду солнце уже не печёт так отчаянно жарко. Белым диском оно уже далеко от зенита — где-то над кронами спадающих к реке тополей, чьи корни неумолимо тянут их в самую воду, предрекая превратить в коряги. Вокруг — гомон сверчков, стрекоз, прожорливых слепней. Я лежу на прохладной гальке в самой убогой части старого сельского пляжа, где нет никого. Только ворох засохших водорослей покрывает землю и пряно смердит, но мне это не мешает. От журчания воды спокойно. Холодные потоки отрезвляют, щекочут пятки, бегут дальше и успокаиваются в роще камышей и цветущего затона, где квакают едва ли не вчерашние головастики.       Душу греет и одновременно съедает ощущение одиночества, ведь впервые за столько дней я оказываюсь вновь наедине с собой. Завтра утром меня оторвёт от семьи снова, и клокочущее внутри забвение больше не позволит вернуться. Я до сих пор не понимаю, как возможно то, что произошло.       Как он и тот другой — могут быть реальными?..       В детстве, после того случая с побегом, я бродила по лесу на протяжении нескольких дней. Смутно помню, но понимаю, как вообще выжила. Не замёрзла, не сдохла от голода. Не была сожрата ни зверем, ни тьмой. Оранжевые, жёлтые, пёстрые листья осыпались на сырую землю. В воздухе витал осенний дух, и чёрные жилы — стволы деревьев — смешивались в один единый калейдоскоп. Тогда, поддавшись и панике, и адреналину, я не сразу поняла, что нигде в этом пространстве не было и лучика света. Не было ни души.       Только высокий и худой человек в чёрном костюме, преследовавший меня.       Его вездесущие путы…       И никакого лица…       Мой крик.       Какой-то посторонний гул вдали заставляет очнуться. Я вскакиваю с твёрдого каменного покрова, открываю глаза и тут же щурю их от ярких бликов воды. После дрёмы мир кажется размытым, непонятным. Внутри чертыхается от внезапности происходящего сердце, и едва понимая, что происходит, я накидываю на разгорячённое зноем тело купальную накидку, оборачиваясь на замерший у спуска к воде звук, состоящий из какофонии так называемой музыки. Пятеро раскрепощённых парней вываливаются из побитой ржавчиной машины, галдят, переговариваются, и видя одного из них я сразу понимаю, что надо уходить.       Немедленно. — Опа, какие люди! — отвратительный говор обращается ко мне, когда я едва ступаю на пыльную, поросшую травой дорогу, направляясь обратно через тополиную рощу и лес к дому. — Аринка-малинка, сколько лет, сколько зим!       Оборачиваться нет смысла. Нет смысла даже отвечать, но приходится быть послушной, хлебая желчь…       Внутри переполняет страх. — Здравствуй, Аркаша. — голос дрожит, съезжает на мышиный писк, и животное желание бежать аукается в голове стуком. — Приятно провести время, а мне пора. — О-о-о, время людей не меняет!       В каких-то несколько веселых подпрыжек по неравномерной земле он приближается, и вот я уже вдыхаю до омерзения знакомый сифон перегара и самых дешевых сигарет. Вполоборота узнаю и характерные черты некогда практически родственника: рослый, в выцветших наколках, с сильно выбритой, часто битой в районе виска головой и катарактой на левом глазу.       Едкая улыбка тянет низко и слишком настойчиво: — Мы столько лет не виделись, составь нам компанию! Расскажи про племяшку, когда сама вернулась, нам будет очень интересно послушать…       Шайка не реагирует. Они увлечены выпивкой, кто-то баламутит воду и слишком громко смеется, а я вспоминаю тот день, когда мы в последний раз виделись…       В день, когда его брат избил меня, украв все деньги.       А я осталась лежать на полу и ждать скорую, которая так и не приехала.

И не спасла того, кто рос в едва заметном животе…

— У меня дела.       В момент, когда я собираюсь уходить, поддаться всем всплывшим на поверхность эмоциям и заглушить наконец-таки разрывающую напряжением отдышку, Аркаша хватает меня за запястье, и вот я уже слышу: — Какие у тебя могут быть дела, шалава?       В нём полыхает бешенство. Зная, чем чревато подобное, я вдруг предательски обмякаю, не смея двинуться. Конечности не слушаются, не дают сделать и шага, а голос замирает в глотке, превращаясь в ком.       Только не сейчас. Только не снова. — Эй, пацаны! Хотите познакомлю?       Происходит секундное замешательство. И за эту спасательную секунду я со всей силы наступаю ему на голую стопу и рвусь прочь так быстро, как никогда…       Потому что уже нечего терять. Всё и так кончено…       Не слышу ничего и никого. Горячий ветер бьёт в лицо, ноги царапает выгоревшая от зноя трава. Несколько раз я спотыкаюсь, разбиваю колено и локоть, но изнуряющее отчаяние кубарем летит за мной, подгоняя в спину, доводя до истерики. Тяжелое дыхание сбивается, и с трудом ковыляя от ран и ссадин, меня ведет по дороге из двух наезженных линий то в сторону подсолнухового поля, то вдоль противопожарной пахоты, примкнутой к лесу. Сплоховала знатно — дорога к дому в совершенно другой стороне, и сил практически нет. Сама не понимая, что уже давно рыдаю, то и дело оборачиваюсь назад, боясь нарваться на преследователя, но позади только глухой рокот двигателя… Надвигающийся столп пыли…       Машина!..       Блять! — Стой, сука! — кричит он, вылетая из ушатанной тачки.       Я ныряю в кустистую поросль акации, окончательно забиваю на боль в рёбрах и несусь, петляя между сухими пнями, жухлой листвой и ветками в самую глубь. Этот ублюдок бежит следом, запугивая матом и проклятиями, но оба мы знаем, что стоит мне остановиться — будет крышка… Вот такие дерьмовые салочки…       И как по сценарию наитупейших ужастиков — какое-то незаметное в траве корневище меня добивает. Спотыкаюсь так, что тараню лицом землю. Больно. Как же, мать вашу, больно!       Его рёв, вернее, тяжелое дыхание слышится на всю округу…       Еле переворачиваюсь на спину, кряхчу, но практически сразу понимаю, к чем всё это вело. И чем всё это закончится.       Он неспешно раздевается. Меня пробирает до дрожи. — А ты… заставила… меня попотеть, малинка!.. — пыхтит довольно, облизывая губы. — Ну, ничего… Тем оно будет слаще!       Эх, папа…       Даже на грани неизбежного я всё равно думаю о тебе и, кажется, теперь понимаю. Помню, как ты орал в трубку, когда до тебя дошли слухи про меня и Гришу. Смешно было звонить посреди ночи, будучи в стельку пьяным, спустя целый год, как я ушла из семьи, но наверняка тебя действительно задел тот факт, что твоя дочь сошлась с уголовником, раз ты пошёл на это. Была ли в этом поступке любовь — я уже вряд ли узнаю… Но ты оказался абсолютно прав. Что Григорий, что Аркадий — опасны оба. И вряд ли я уже донесу это до кого-то, зная тяжёлый нрав последнего. — Дёрнешься — кровью харкать будешь!       О чём и следовало говорить…       Закрываю глаза. Не хочу видеть ни его, ни его гнилой член. Если это — последнее, что он сделает со мной, то я закончу всё сама. С меня хватит. Главное в своей жизни я уже сделала…       Мама, Антон, Алинка… Простите.

Я

вас

очень

сильно

люблю…

      Чудовищный свист, как от хлыста, рассекает округу, обдувая ветром, и что-то громоздкое врезается в ближайшее дерево с такой силой, что то с треском загибается, давая крен. От испуга я прихожу в себя, оглядываю округу спешным, масленым взглядом, верчу головой, и вдруг понимаю, что вижу то, чего быть не может. Чёрные путы вьются в пространстве, глушат солнечный свет, рассеянный о мощные стволы, и нечто аномально высокое стоит передо мной, как и десяток лет назад…       Человек без лица…

Слендермен…

      Голову пронзает острая боль. С воплем я отползаю назад, загребаю под себя сучки, листья, пока не оказываюсь зажата об дерево, так не вовремя ставшее на пути. Кажется, что звон в ушах сейчас разорвёт на части… Пытаюсь мыслить разумно. Нет. Это не правда. Очередная галлюцинация, вызванная нервным срывом или контузией от падения, но никак не реальность… Столько лет ремиссии насмарку, и всё из-за какого-то ублюдка!       Спокойно — мы это проходили. Вдох, выдох. Ещё вдох, задержка дыхания, — резкий выдох. Глаза бегают по смятому настилу из листвы, надеясь отыскать необходимую вещь… Дрожащими руками рыщу пальцами по груди, растягивая майку, оголяя кожу, но тут до меня доходит.       Бубенчик — у Алины…       Существо не двигается. Я боюсь посмотреть на его пустую физиономию, боюсь дёрнуться, зная, насколько длинными могут оказаться хаотично рассекающие в воздухе отростки. Он наслаждается моим страхом. Выжидает. В голове шепчут неясные голоса, буровят череп, и давно позабытая мука отдаёт в тело тревогой к последующим действиям. Что-то тёплое стекает по затылку, плечам, спине… И так неестественно громко, будто вот-вот надломится, скрипит над макушкой ветка.       Рядом, издав склизкий шлепок, падает бесформенная красная масса. Бельмом в ней зияет тронутый катарактой глаз и несколько торчащих костей. Вроде бы, позвоночник и рёбра.       И тут уже не до здравого смысла. На животных инстинктах, не пойми откуда взявшихся силах и втором дыхании я драпаю так, что не успеваю сориентироваться в местности: просто бегу, наплевав на боль и страх. Напрасно, выходит, я всё это время убеждала себя в невозможности происходящего. Напрасно винила искалеченную обстоятельствами фантазию и собственные отклонения… Потому что от реальности не убежишь.       Безликая гадина преследует, пугая своими внезапными появлениями прямо перед носом, и его склизкие щупальца подгоняют, хлыща вдогонку и опрокидывая несчастные тополя и дубки, вырывая те с корнями. От слизистых соплей и неравномерного дыхания холодит в лёгких. Уже совершенно не разбирая ни дороги, ни смысла продолжать эти «кошки-мышки», останавливаюсь, смотря в лицо тому, кто повторил то же самое, сократив расстояние в какие-то несколько шагов.       Всё, теперь точно конец. Позади крутой овраг, выводящий к сельской свалке и ветхому кладбищу, а значит мои останки уже вряд ли кто-то найдёт, кроме червей и вездесущего воронья. Не добежала до могилы деда всего немного — какая ирония… — Что, не доиграл со мной в детстве? — усмехаюсь, хотя едва совладаю с собой, сжимая ладонью до одури гудящую голову.       И Слендер улыбается в ответ, являя на сплошном белом зиянии лица костные выступы и характерные изгибы… Пока плоть не рвётся, и ровный ряд остроконечных клыков не показывается наружу вместе с бездонной глоткой за место рта. Что ж, Арина. У тебя была неплохая жизнь.       Делаю шаг назад и смело прыгаю. Разъярённые путы и раздражённая физиономия их владельца стремительно удаляются всё дальше, я слышу их змеиный писк и завывающий свист ветра, улыбаясь и понимая, что они не успеют меня схватить.       Закрываю глаза. Внизу — груда арматуры. Надеюсь, что сверну шею и умру быстро…       Хлопок!       Приземляюсь на что-то мягкое, пружинистое и тёплое. Знакомые запахи окутывают разум, и бархатная пелена блаженства застилает рассудок обманчивым теплом. Нет ни боли, ни сожаления, ни страха. Только спокойствие и умиротворение от отсутствия мыслей.       Так вот какой ты, Рай… — Ариша! Как я рад, что ты вернулась!       Распахиваю глаза и соскакиваю с каких-то красных, большущих подушек. Винтажная кровать, всё в красном и чёрном цвете. Как и с десяток лет назад — я снова здесь. В этом странном месте. Точнее — в комнате. — Ах! Ты вся в крови!       С трудом поворачиваю одеревенелую голову к источнику задорного, но в то же время тяжёлого, идущего эхом голоса, и совершенно не верю, что сидящее передо мной — не посмертная иллюзия и отголосок долгих размышлений мозга. Лицо, похожее на большой, реальный смайлик, смотрит на меня с ожиданием и такой пугающей радостью, что мерещатся цветные огоньки.       Нет, не мерещатся. Они — часть его костюма… — Сплендор?..       Всё идёт кругом, и последнее, о чём я успеваю подумать — …

Я в Аду.