Нет покоя падшим

      Сколько себя помню — мне никогда не удавалось обойти все катакомбы Карнавала, и даже детские наброски карты и примитивные резинки для волос, оставляемые на пройденном пути, тому не поспособствовали. Красные коридоры петляли неожиданными поворотами, бывало, выводили к тупиковым вестибюлям, запертым напрочь дверям, подобно той, с выхода из которой начинался теперь мой день, но никогда не приводили к чему-либо конечному. И это — лишь мелкая толика того, что степенно сводило с ума, заставляя упиваться собственной никчёмностью и безысходностью.       Грязная тряпка утопает в мутной воде, состоящей из многовековой пыли и паутины, а я смахиваю со лба пот наряду с налипшей чёлкой и бреду дальше, подтаскивая за собой телегу с двумя деревянными бочками, предназначение которых — уборка всего вездесущего. Отныне и на 39 лет, 339 дней и малую дюжину часов этот бессмысленный цирк — моя прямая обязанность. Чертовски мало, учитывая тот момент, что какой-либо ориентации во времени просто не существует. Только колокольные удары часов, чем-то напоминающие бой курантов, звучащие раз в примерные сутки из повсеместного неоткуда. С них начиналось моё утро, или же ночь — чёрт его знает, и до момента, пока вся вода из первой ёмкости не превратится в грязные стоки во второй — мне не было покоя.       Первые дни в должности «уборщицы» дались особенно тяжело. Я практически не помню, как оказалась в комнате. Не помню и тот миг, когда её бархатное убранство сменилось убогой, сжатой от темноты коморкой, где источником тепла и света служил одинокий подсвечник и потрескивающий древесиной камин, языки пламени которого казались сроду развлечением. Принять факт рабства, как должного, оказалось труднее, чем волочить каждый отведённый «день» эту тележку, сметая грязь и пыль, которая, впрочем, нарастала сразу после того, как за мной захлопывалась дверь в новую обитель. Приблизительно бесконечность прошла перед тем, как я перестала рыдать и выть в соломенную подушку, лишая себя еды и иных мыслей. Вечность — перед тем, как я отключилась от всего происходящего, выполняя обязанности, отлынивание от которых каралось дикой головной болью и болью местах, где уже затянулись былые порезы. Но боль физическая нервно курила в сторонке по сравнению с тем, что творилось на дырявой и едва пригодной для бытия душе. Абсолютное опустошение, отрицание и никчёмная злоба сдавливала позвонки, доводя до озноба, что плясал в нервных и дёрганных конечностях… И когда сопливая ветошь, чем-то напоминающая фрагмент повседневного одеяния, достигала дна, неведомые силы позволяли вернуться в комнату, где ждала пища, омовение и те, кто стали мне единственными собеседниками.       Протёрла мутный бутон бра, его кованые лепестки и хрупкие пиковые наконечники, осела на пол и принялась за стены. От постоянного контакта с водой руки как-то по-старчески стянулись, потрескались, но омерзительная щиплющая боль была куда лучше, чем будуарные рассказы Игнаса на его родном французском или строгие нотации Альжбетки наждачной бумагой по слуху…       Да уж… Порой меня даже удивляло, с какой дикой обыденностью я приняла тот факт, что продала свою душу в обмен на благополучную жизнь кого-то. Вложила всё ценное в контракт, пустив на самотёк утешающие доказательства, гарантии. Вынесла себе приговор, заключив договор с кем? С существом, что более не появлялся, наверняка трусливо скитаясь по блуждающим обителям, где был знаком каждый закоулок и закуток, лишь бы не мозолить глаза…       Чего лукавить — что-то из рода заботы и внимания мне оказалось необходимо. Сплендор не появлялся, да и я не звала, лелея тот здравый огонёк ненависти, обращённый к нему и всему, что с ним связывало. Меня безутешно сжирала тоска по дому, хоть такого узкого понятия у такой как я никогда и не было. Я горевала, терзалась, не находила покоя, всё вспоминая и вспоминая тех, кто остался в реальном мире. Мне не хватало солнца, порыва свежего ветра, шелеста листвы, какофонии социума, что мерещились липкими, манящими снами, где мама, Антон и Алина были рядом… И были бы в реальности, не уготовь судьба мне такого рока — привыкать к новой обстановке снова и снова, вынуждая теряться в догадках и тихо себя ненавидеть за всё, что теперь уже было сделано.       Мысли роем встревоженных пчёл вились в голове, пока руки продолжали работу, а нечто неясное, беспокойное и трепетное грызло в районе солнечного сплетения и кишок, отрывая от всей страшной действительности, добивая тем, что думалось отнюдь не об уготованной участи и бремени, а о том, кто оставлял на потёртом прикроватном комоде сладости, мелочи, вещицы, так или иначе приносящие странную детскую радость. С момента нашего соглашения я заметила одну странность — обострение, связанное с эмоциями, с абсолютно пресными доселе чувствами, вдруг заставило вспомнить ту свойственную нормальному человеку искренность, что потерялась в черни моей подростковой и взрослой жизни. Тёмный голос в глубине сознания уже не шептал, не науськивал, а просто взял и исчез окончательно, словно его и не было, дозволив всему «спящему», как говорил безликий, выйти наружу.       Сначала проявилась плаксивость. Юношеский максимализм всю жизнь ограждал меня плотным монолитным вакуумом от всего, что казалось трогательным и сентиментальным. Подкрепляли данную конструкцию, как выяснилось, чернота, поселившаяся в сердце после встречи с существом в лесу, да несчастный бубенчик, отсутствие трели которого и послужило катализатором «перестройки» данного феномена…       После наступил период распада. Гнев, негатив — понимайте как хотите — всё гиблое, едкое, эгоистичное посыпалось с меня валунами. Их грохот оглушал уши, сознание, разум, приводя в прострацию, в которой таилось осознание — противоречивое и двоякое. Словно в один миг та Арина, которой я являлась, которую ненавидела и презирала, мечась в вечных отрицаниях, вдруг проснулась после долгого сна, длиной в добрый десяток лет.       Каждое пробуждение я поднималась, волокла истощённое тело к осколку зеркала и смотрела, во что превратилась та маленькая румяная девочка, находившая в красной и абстрактной обители покой. От пухлого лица остались две впадины скул, глаза — глубоко душевнобольные, блёклые, сухой и поджатый в перевёрнутой дуге рот. Волосы рваными патлами касались плеч, спадали на веснушчатую грудь, где фантомные касания утраченного атрибута будоражили бледную кожу наряду с вопросами, ответ на которые знал только он.       Сплендор…       От собственного грудного вздоха размышления отступили и образовалась привычная-непривычная реальность. Тряпка по-прежнему оставалась в руках, успела подсохнуть и окостенеть, а я всё тёрла несчастный плинтус, пока вновь атакующие мысли не заставили с психу отправить ветошь в положенную ей ёмкость и закипеть от дикого чувства. Всё было ясно, как день и то, что приди я в свою комнату — куклы опять начнут свойственную им песню… Я слишком много думаю о нём. Вспоминаю засыпая, вспоминаю просыпаясь, и этот факт, что от мыслей о безликом мне становится более спокойно, чем тревожно, наводит на очевидное — я скучаю.       Скучаю. Хотя и совершенно не должна этого делать. «Не положено» — как сказали бы на былой работе… Невозможно и противно — от этого выворачиваются и закипают до жара в теле внутренности. Просто мне не хватает знакомого, родного рядом. Так, как никогда не хватало… Отца? — Подумать только! Вам действительно нравится вот так бесстыдно восседать на полу, гипнотизируя стену, нежели вернуться, принять достойный вид и продолжить внимать моему чтению, пани Арина?       От тоненького голоса Альжбетки за спиной мурашки переплетаются с кислинкой на языке, как от сочного лимона. Растерянно и едва напугано от внезапности её появления я поворачиваю голову к источнику шума, встречая крошечную мадам в дверном проёме своих так сказать покоев. Кукла буровит своими крошечными глазками, кривит нарисованные брови, а после поворачивается боком, шурша кружевными нарядами и деловито вытягивая лицо, словно гусыня, важно добавляет: — Раз ваша работа на сегодня окончена, поспешите привести себя в порядок!       Уж что меня бесит в этой барышне — так это её вечная напыщенность. В дни, когда очередь «следить» за мной выпадала Альжбетке, свободное время казалось сущим адом. Характером кукла напоминала сварливую, но крайне интеллигентную старушенцию, не упускающую возможность самоутвердиться за счёт нотаций и нравоучений. По душе из всей троицы мне больше всех приходился Иржи — беспечный хохотун, ляпающий что думается. Чем-то средним из них являлся Игнас — галантный и обходительный джентльмен, в совершенстве владеющий французским. Иногда мне казалось, что Альжбетка просто ревнует своих товарищей ко мне, а иногда — что ей и вовсе не хватает женской солидарности и общения, а потому я старалась не вступать с ней в специально затеянные словесные перепалки. — Думаешь, это исправит моё положение? — иронизирую с вредной ухмылкой. — Я не намерена повторять дважды! — по-прежнему кичится Альжбетка, но тут же теряет уверенность и спешит удалиться вглубь комнаты, вход в которую начинается с кромешной, непроглядной темноты, так как раздражение на моём лице приобретает очевидные краски.       Неспеша я всё-таки плетусь за ней, почёсывая зудящую голову, которая уже давно позабыла, что представляет из себя качественный шампунь, а не ароматная жижа в склянках и тазах с едва тёплой водой. В конце концов я действительно нуждаюсь в хороших водных процедурах, вот только несвойственное кукольной барышне рвение наводит на соответствующие вопросы, которые, впрочем, удваиваются, как только ноги переступают порог пространства.       Очень светло. Светлее, чем обычно. Хоровод свечей окружает что-то величественное в самом центре, и это что-то — большая, наполненная до краёв ванна. Плотным чёрным полотном с крюка в призрачном потолке свисает усыпанное, будто самоцветами, нечто похожее на платье, и вот притихшая с гребнем в руках Альжбетка уже подтверждает невозможное: — Хозяин просит Вас к себе на ужин. — сердце почему-то содрогается в глухом ударе.       Все возможные приливы удивления и странный всплеск энергии, вселившийся в негнущееся тело, клокочут, бурлят внутри как самый беспощадный, самый жаркий поток. — На ужин? — ошеломлённо тяну я, всё ещё сомневаясь в правдивости брошенных куклой слов. — Это особенная привилегия, Вам крайне повезло, пани Арина… — и что-то в её уверенном голосе омрачается полушепотом: — Я таю надежды, что Вы понимаете, что больше не должны вести себя с господином, как с равным?       Равным… Ещё с минуту я стою как истукан, слушая кульбиты собственного сердца, и совершенно не могу вникнуть в то, что предписано мне на грядущую трапезу, хоть Альжбетка и продолжает упрямо торопить, словно кто-то завёл в её игрушечном теле механизм. Образ безликого всплывает в мыслях, и я вспоминаю последние брошенные в мой адрес слова.       Я — слуга.       Без тени стыда оголяюсь, погружаюсь в тёплую, приятную воду, и словно толстое овчинное покрывало, она окутывает меня, лаская забитые мышцы. Плохо одно — мне беспокойно. — Тогда зачем всё это? — вдруг спрашиваю то ли куклу, то ли саму себя я.       Но вопрос остаётся открытым, потому что ответа на него нет даже у алых стен, сковывающих пространство, где всем заправляет «не равный»…       Приятные струи воды из кувшина уносят тяжесть долгого времени, в которых растворились мои треклятые обязанности, но вот не задача — оставляют мысли гнить глубоко внутри и пускать глубокие корни. Когда ткань бархатного наряда ложится на плечи, а ещё влажные волосы скрепляются на затылке в опрятный пучок, я ощущаю панику даже в воздухе. Зеркало, в которое я смотрю на себя, доносит позади торопливые кукольные мельтешения явившихся двоих «компаньонов», переливы маленьких цветных камней в порче платья, тени почти догоревших свечей. Как обреченный бык, готовящийся пойти на убой, я таращусь синими двумя на всё это и нервно мну пальцы, боясь пойти, куда требуется. Где ждут.       К нему. В неизвестность… — Не стоит беспокоиться, госпожа Арина! Я сам лично накрывал сегодня на стол! — задорный щебет Иржи под боком вызывает скупую улыбку. Мальчуган вертится, словно юла, на ходу рыская в широких карманах белых брюк, ища что-то… — Хозяин даже пожаловал мне самый большой персик из вазы! — Нашёл, чем хвастать, оболтус! — тут же ревностно шипит по другую сторону подола Альжбетка. — Ягода как ягода! — Если смотреть с точки зрения science, то это фрукт! — спешит утвердить ступающий под цокот трости Игнас, и я лишь подавляю смех внутри пересохшей глотки, на миг забываясь обо всём, кроме этого несчастного плода в кармане Иржи…       Оставшийся путь по прямому коридору бесконечного пространства мы проводим в тишине, думая каждый о чём-то своём, если этим существам и есть о чём думать. В бархате непривычного наряда тело практически не дышит… Или это я забываю как дышать, представляя Сплендора. Представляя, что скажу ему. Что почувствую в эту первую встречу. Как к хозяину. Как к былому другу…       Шаг за шагом мне становится всё больше нетерпимо, почти до жути любопытно — с чего оказана подобная честь. Уж явно не за лучший клининг недели — это точно… Моя свита лишь поспевает рядом — виной неказистый рост и слишком рьяный мой шаг. Сбавив темп, я обращаюсь к впереди идущему: — Игнас, скажи, как часто Сплендор балует своих слуг подобными аудиенциями? — На моём веку я не припомню ни одного подобного случая, mademoiselle…       А в голосе сплошная растерянность. Ещё при первой встрече было ясно, как день, что именно Игнас — пусть и обходительное, но совершенно не способное на ложь создание. При попытке сокрыть что-либо его зияющая за отсутствие двууголки лысина тот час покрывалась испариной, а выпученные глаза бегали, выискивая призрачное ничто, пока Альжбетка — та ещё изменница, скрывала острые углы отстранёнными фразами из разряда «поспешим», «время, голубчики, время!». И только Иржи, забурившийся в ворот сюртука, прекрасно зная, что если расколется ещё одной недозволенной правдой, упорно помалкивал.       Но я не унималась: — Стало быть, я — исключение?       Все трое заметно переглянулись. Коридоры стали сменятся крутыми переходами с картинами, маслеными натюрмортами в позолоченных рамках, высокими потолками. Вдали снова послышалась знакомая, приглушённая стенами музыка… Ноги ступили с плиточного настила на ковёр. — Признаться честно, Maître* раньше трапезничал только с одним человеком, но это было настолько давно, что уже не изволит считаться правдой… — тихо, практически шёпотом признался Игнас, опустив голову, словно раскаиваясь в чём-то.

*хозяин

— С кем же? — теряя последние остатки терпения, продолжаю я. — Госпожа, им был его названный брат…       Маленькая ладошка Иржи вдруг крепко сжимает мою руку, и я не успеваю ни обернуться, ни сжать её в ответ, оставаясь на лестнице, ведущей вниз, в липкую тьму, совершенно одна. Алый бархат покрывает стены и ступени, тускло светит одинокий бра, то и дело раздаются глухие звуки посторонних шёпотов. Меня вдруг нещадно начинает колотить от страха, от окружающего мрака и того, что я вижу в самом тупике пройденного коридора… В арке высокая тень тянет ко мне ладонь в белой перчатке, и вдруг рассеивается вся царящая вокруг темнота.       В абсолютном шоке, едва держа равновесие, я осматриваю убранство покоев, где улыбающийся, привычный своим видом Сплендор встречает меня с распростёртыми объятиями. — Прости, что заставил ждать, Ариша! Надеюсь, я не напугал тебя?..

***

      После тесной коморки обитель Сплендора поражала своим жутким, но всё же изысканным колоритом. Маленькие настенные светильники озаряли пространство тёплым золотистым светом, свисали на декоративных цепочках в ажурных кашпо разноцветные фонари, на полу подрагивали лёгким колыханием огня свечи. В приятном глазу освещении всё казалось таким уютным, по-своему домашним, и душа сама собой успокоилась, избавившись от того напряжения, что сковало тело крепкими тисками, когда я явилась сюда. На комоде позолоченная раковина граммофона проигрывала старинную, лирическую мелодию, и словно живые, крохотные фигурки кукол, статуэток и шкатулок смотрели на меня с полок высоких, цветастых стен, часть которых была занавешена алой тканью бархата и атласа, а огромное створчатое зеркало отражало всё это, удваивая пространство, делая комнату буквально бесконечной.       Здесь, в своре гобеленных подушек, мы сидели на полу за низким, ломящимся от фруктов и живых цветов столом, трапезничая, будто два добрых друга, а не властитель и раб. Несмело я блуждала взглядом, боясь главного — посмотреть на безликого, начать разговор, утолив сомнения и грузные мысли, но время шло, и мне пришлось это сделать. Сегодня он был немного другим, не таким, как прежде. Без цилиндра, покрывающего хоть и совершенно гладкую, но правильную формой голову. Без костюма с разноцветными пятнами. Лишь одно оставалось неизменным — галстук-бабочка, зажатая винтажной брошью под воротником серой рубашки. И чёрные, вздёрнутые в мимической маске улыбки рот и глаза…       Все слова, подготовленные и напрашивающиеся, испарились также быстро, как и любая уверенность в том, что произойдёт дальше. Вопреки ожиданиям, Сплендор вёл себя точно также, как и во все прошлые разы — доброжелательно, совсем не высокомерно, и долго-долго рассказывал о том, как он счастлив видеть меня, и как утомительны были дела там — под цирковым куполом, что так и остался для меня неизведанным. А я по-прежнему витала в пучине собственного сознания, пытаясь подсказать самой себе — почему терплю всё это, а не бастую. И терплю ли в принципе? По крайней мере, именно с этим существом абсолютно пресная еда казалась настолько вкусной, что так и норовила отправиться в рот. Горячее сменил десерт, и настроение само собой перешло в более позитивное русло. Давненько я не ела с таким аппетитом...       Кажется, я рада его видеть также, как и он меня. — Сплендор… — начинаю, возвращая бокал с терпким вином на место, но тут же осекаюсь, вспомнив наставления Альжбетки: — Хозяин, я… — Прошу, не называй меня так, это излишне. — с мольбой прерывает он, и лёгкий румянец покрывает растерянность на лице. — Ты можешь обращаться ко мне, как прежде. — Но сути дела это не меняет. Я такая же, как и твои подчинённые, и этот ужин в нарядном платье вместо обносок… Заставляет меня задаваться разными мыслями.       А обида, оказывается, плавала на поверхности. Со злобой к самой себе я продолжаю засовывать в рот то одну, то другую ягоду, только и успевая вынимать зелёные хвостики и косточки, прекрасно понимая, что позволила грубое лишнее. Исподлобья замечаю, как безликий осунулся, потупив бездонный взгляд, как будто сожалея, что всё так получилось. Дни его отсутствия после заключения договора слились в один страшный поток, стремящийся выйти наружу… — Да, я согласен… Это время прошло для тебя нелегко, но ты отлично справилась со своими обязанностями, и твоя комната… — вновь наполняется фужер, и на долю секунды я удивляюсь, отвлекаясь от злости, как быстро расправилась с крепким напитком. — Прости, это была временная необходимость. Уверяю, когда ты вернёшься, всё будет совсем иначе. Ты заслужила это. — Чем? — пропуская мимо ушей всё, что говорит безликий. — Ты исчез, не оставив мне никакие гарантии того, на что я подписалась! Ты хоть представляешь, какого это? Жить как крыса в подвале с мышами…       Сплендор молча слушал. От выпитого на пустой желудок голос сам перешёл на гневные, высокие ноты, и я не сразу осознала, что практически перешла на крик, превратив клубнику в ладони в жалкое подобие фруктового пюре… Сок брызнул на чёрную парчу подола, на белую скатерть. Это напомнило мне кровь, пролившуюся от осколка, в тот самый треклятый день. Смешно, но, кажется, в тот раз было совершенно не больно…       Неестественно большая ладонь придержала, накрыла платком мою, вытерла пальцы и липкие запястья. Вернувшись из воспоминаний, я посмотрела безликому в глаза, впервые настолько близко и настолько внимательно, что задрожали поджилки. Ни тени ненависти, презрения, отвращения, гнева…       Я снова забылась… Чёртова субординация. — Мне нужно было знать, сможешь ли ты выдержать всё это даже в крайних случаях. Для твоего же блага, и блага той, кто живёт благодаря тебе.       У него очень длинные пальцы. Тонкие, как рогозовые пруты, но изящные и осторожные, будто моя мелкая ладонь — хрупкая осенняя листва. С трепетом Сплендор всё ещё держит её, находясь до теплоты в боку близко, рядом. От слов о племяннице становится горько, а на глазах — сыро. Я моргаю, пытаясь отогнать накатившее глубоко вовнутрь. — Как она?       А рука предательски сжимает облачённую в перчатку конечность… — Алина необыкновенная, — безликий обнимает меня в ответ, гладит по волосам, словно маленькую, и мне предательски приятно… — Настолько светлый и добрый ребёнок… Твоя копия!       Смеюсь ему в плечо. Несмотря на худобу, его тело крепкое, статное. С ним я кажусь Альжбеткой, вот только не с таким скверным характером. Куда хуже. — Спасибо за еду и за всё… — глубоко вдыхаю, и на выдохе признаюсь: — Мне стыдно. Я испортила платье и совершенно не слежу за языком. — Это меньшее, что я могу дать, Ариша. Но обещаю — если ты захочешь, мы будем видеться намного чаще. — от того, как он улыбается, губы сами растягиваются в ответ. — А платье — просто пустяки. Их очень много, но все они красивы только тогда, когда их надеваешь ты. — Да ты неисправимый романтик!       С минуту мы обнимаем друг друга, я слушаю клацанье давно закончившего симфонию граммофона, крутящего съехавшую пластинку, наблюдаю, как потрескивают догорающие свечи, но заноза в сердце омрачает всё, и даже биение чёрного, совершенно иного человеческому сердца. Когда-то Сплендор делал то же самое. Находил самые простые, но самые необходимые слова… — Не было ни мгновения, чтобы они не думали о тебе, будь уверенна…       Капля за каплей предательские слёзы слабости и печали сочатся на рукав безликого, потому что сил сдерживаться больше нет, как и надобности в этом. Прижимаюсь сильнее, хоть и осознаю, что противоречу сама себе. — Я скучаю… — отчаянно вытаскиваю из недр самую что ни на есть правду. — Спленди, я так скучаю!       В ответ он шепчет нечто отвлечённое, краткое, нежное… Вокруг теряются и звуки, и время. Только монотонный писк в ушах от бесконечных, предательских рыданий. Всё глубже и глубже я зарываюсь в чёрную, безвылазную бездну, из которой не видно просвета, истошно хватаясь за единственную спасительную ветвь — Сплендора. — Ты хочешь сказать это лично? — Что?..       Осознание приходит медленно. Доходит до мозга с ошеломлением от услышанного, с растерянностью, вынуждающей впиться в существо взглядом. Как обезумившая я ищу в его лице что-то, что опровергнет сказанное, раздавит ту последнюю надежду, поселившуюся в районе груди, но Спленди только одобрительно кивает, подтверждая — он не шутит.       Меня молотит от баснословной радости. — Хочу! Конечно, хочу! Спасибо, Сплендор, спасибо!!!       Кидаюсь на шею, смеясь настолько дико и искренне, как в первый раз в жизни. Плевать… Плевать абсолютно на всё. Даже если потребуется отдраить весь Карнавал до потери пульса, лишить себя малейших благ и привилегий — я согласна.       Безликий смотрит на меня с некой грустью, и от этого почему-то чувствуется укол совести. В угоду себе я ссылаю всё это на игру сознания, встаю, готовясь к худшему с уверенностью, присущей только суициднику. Он поднимается следом, вновь поражает своим внушительным ростом, дотрагивается кончиками пальцев моей щеки, оставляя лёгкое, невесомое касание, будто пёрышком, вызывая приятную дрожь в теле.       Тут же протягивает мне нечто плоское, круглое. Я принимаю вещь. Стук медленнее, чем у обычных часов, а в целом — совершенно обыкновенный циферблат. — Всего пара минут. Как только стрела пройдёт три круга, ты вернёшься обратно.       Три минуты… Ничтожно много для такого роскошного подарка.       Прижимаю часы к себе, опьянённая бесконтрольным адреналином. Он бьёт в висках, пульсирует в венах, играет шальными нервами, вынуждая дышать чаще и глубже.       Была не была… — Я готова!       Хлопок. Оглушающий, пронзительный. В плавающем пространстве вырисовывается пятнами разных цветов тот — реальный мир. Шквалом ветра на меня обрушивается запах мокрой земли, скошенной травы, живой, мягкой зелени двора родного дома, где на накатанной насыпи дороги стоит, как ничего не бывало, мой усыпанный язвами коррозии автомобиль, освещаемый лучами оранжевого, вечернего солнца… С опушки леса слышится пение птиц, кваканье лягушек на озере, ласковый шелест листвы берёз, что возвышаются кронами над самой крышей. Я вдыхаю аромат полной грудью, пытаюсь запомнить каждую секунду, поражаясь, насколько прекрасен этот живой, настоящий мир… Но времени для него у меня просто нет.       Нужно бежать дальше…       Буквально перепрыгиваю через граничащий с холмом забор, цепляюсь несчастным платьем, обрывая юбку, и тут же вижу то необходимое, то нужное и любимое, что искала. Она сидит на водительском кресле с открытой дверцей, сжимает крохотными ручками руль, жужжа, как настырный майский жук, имитируя гул двигателя, не обращая внимания абсолютно ни на что, а у меня обливается кровью сердце.       Всё те же рыжие локоны и безграничная любовь ко всему, что делает её несносная тётя… — Алина!!!       Нечеловеческий, животный визг. Ребёнок пугливо оборачивается, смотрит на меня растерянными глазёнками, тут же срываясь с места и выбегая навстречу… — Тётя!       Падаю на землю, не жалея колени, обнимаю родное тельце настолько сильно и крепко, что слышится хруст позвонков. Это единение исцеляет даже самые глубокие душевные раны, лёгкое побрякивание бубенчика сопровождает каждое её движение, сливается с неумолкаемым щебетом тонкого, такого наполненного жизнью голоса. Алина засыпает вопросами, не умолкает ни на секунду, и эту трель я готова слушать бесконечно… — Мы искали тебя! Где ты пропадала? Бабушка с папой в доме, скорее, пойдём к ним!       Цепкой ладошкой она пытается сдвинуть меня с места, тянет в сторону приоткрытой, манящей калитки, и зыбкое счастье уносится отведённым временем. В голове пульсирует перевалившее за половину тиканье часов.       Невыносимо больно и не справедливо… — Я… Я не могу… — Но почему?! — её глаза полны непонимания. Мои — слёз.       Осталось чуть больше минуты. Чёрт!!! Соберись, Арина!       Я пытаюсь запечатлеть в памяти каждую светлую ресничку, каждую веснушку, каждую черточку её чуть повзрослевшего, такого милого лица, повторяя одержимо и безумно, как мантру: — Я очень хочу этого, слышишь? Я вас очень, очень сильно люблю, малышка! Пожалуйста, передай папе и бабуле, что это действительно так, и чтобы больше не переживали за меня. Я вернусь, обязательно вернусь, вы только не волнуйтесь!.. И не забывайте…       С детским непониманием, но настолько мудрой заботой Алина уверенно кивает, всё ещё держит меня и не смеет отпускать, слушая, внимая, утирая пальчиками рыдания, что никак не могут успокоиться. Я целую её в макушку, в последний, истошный раз вдыхаю запах дивных волос, румяной кожи. Молю всех богов, чтобы взрослые не вышли на посторонние звуки, и они благословляют меня этой благодатью. Когда сгорает драгоценная минута, племянница вдруг отстраняется и спрашивает: — Дядя клоун тебя забрал? — С ним я в полной безопасности. — заверяю, хотя сама не верю в это и не хочу обратно. — Я знаю. Он хороший!       Тик-так. Тик-так…       Земля под ногами становится невесомой. — Мне пора, Алинка… — я отпускаю её ладошку, показываю на бубенчик. — Никогда не снимай его, хорошо? — Обещаю… — Вот умница… — три, два, один… — Ты — моя гордость.       И всё млеет, сворачивается калейдоскопом, возвращая туда, где нет места свету и совсем ещё невинному созданию, что кричит напоследок моё имя, пока крик этот не растворяется в тёмном, бедовом пространстве из алого, чёрного, золотого...       Несвязного... …

…

…

      Я вскакиваю с мягкого настила дивана, как только прихожу в себя, и на шатающихся ногах из последних сил бросаюсь с объятиями к тому, с кем могу разделить тлеющую, но уже отсыревшую печаль. К своему безликому хозяину... И другу.       Мне легко.

Мне спокойно.