Нет покоя падшим

      С тех пор, как я простилась с Алиной, прошло несколько недель.       Говорят, чтобы привыкнуть к чему-то новому, человеку требуется примерно двадцать один день, но срок перевалил уже за месяц, а я по-прежнему, пусть уже не так остро и безумно, но скучала по близким, всё снова и снова прокручивая в голове момент прощания, а после — возвращения. В место, которое на долгий срок заменило дом…       Жизнь в измерении Карнавала текла своим чередом: по-прежнему пестрила коридорами, тупиками и загадочными шорохами, назойливыми компаньонами и тем, что постепенно ко всей этой чехарде я стала привыкать. Собственно, выбора не особо было. В муторные часы уборки у меня находилось достаточно времени, чтобы подумать о многом, покопаться в себе и прочем мусоре, что обнаруживался в некоторых доступных комнатках и шкафах у своеобразных вестибюлей наряду с книгами на известном, и совершенно не понятном языке. Эта неожиданная находка во многом упрощала скудный быт, отвлекая от тоски и скуки, а также открывала более масштабные возможности в плане неказистого досуга — с щедрого позволения хозяина мне дозволялось относить всю эту макулатуру в читальный зал, что петлял между проходами, оказываясь то там, то здесь. И каждый раз, находя его, я прихватывала одну из первых попавшихся книг, изучая порой жухлые, а порой весьма новые страницы, валяясь на вернувшейся в мою комнату кровати, где потолок теперь озаряло пусть и искусственное, но прекрасное звёздное небо.       Тончайшая связь между мной и хозяином алого измерения вдруг окрепла, обвилась прочной бронёй доверия, что закрепила свои позиции после возможности увидеть Алину. Не имея никакой другой более позволительной роскоши, я прикипела к Сплендору, деля с ним не только будничные, совершенно обыденные разговоры, но и более глубинные, более личные темы. Его обещание оправдывалось примерно раз в несколько долгих, тягучих дней: он встречал меня, иногда и у самой двери скромных покоев, и мы шли по бесконечным коридорам до его обители, беседуя обо всём и ни о чём… Наслаждаясь этим.       Бывали вечера, или дни — здесь это не имело никакого значения, когда выбранные труды неизвестного автора относились к той не читабельной категории, язык которых не могли разобрать ни Игнас, ни Альжбетка, и тогда ноги сами вели меня к безликому, что всегда находил на меня время, прямо как в далёкие, драгоценные сердцу времена. У камина с живым огнём он свободно читал мне на коптском, санскрите, латыни*, скрупулёзно разъясняя значение символов, тонкости произношения, раз за разом поражая и удивляя тем, насколько древними могут быть знания, приобретённые одним созданием. Глядя на языки пламени, покоясь на коленях Сплендора, я часто думала о семье и о том, сколько лет истекло в обители «Корабельной колесницы», прежде чем жалкая душонка ничего не значащей девки оказалась здесь, чтобы драить из года в год многовековые стены… — Спленди, откуда ты знаешь, как это читается? — спросила я однажды. — И откуда здесь такие письмена, если книг в то время даже не было?       Оранжевое зарево костра покрыло бледную кожу, чёрное зияние глаз, выгнутую линию рта, и тот задумчивый вид я запомнила как самый горький из всех, что когда-либо видела. — Я уже существовал, когда эти события происходили. — дал он краткий, отстранённый ответ, а после вернулся взглядом в переплёт, не изучая, не произнося ни слова.       И я поклялась себе, что больше никогда не задам подобного.       Все последующие разы мне попадались только пресловутые романы, сложные уму трагикомедии, да философские очерки знаменитых авторов, включая Фрейда, которого вполне жаловал Игнас. Не имея сложившейся возможности посетить своего хозяина, я больше не напрашивалась к нему, хоть и очень хотела. Хоть и вполне могла.       Но и он не приходил тоже. — Пани Арина! — вдруг вывел меня из раздумий оклик Альжбетки.       Захлопнув Канта, я посмотрела на главную головную боль этого измерения с нескрываемым раздражением. — Да, моя радость? — уж больно мне нравилось, как дуются её и без того круглые щёчки. — Время работы! — огласила она, тут же тыкая пальцем в мою сторону, как бы выражая презрение за тунеядство. — Хватит бездельничать!       Я и без неё прекрасно знала, что пора. Степенно нарастающая боль в висках и затылке подгоняла надеть льняной передник и выплестись в коридор, где телега с двумя ставшими мне «родными» бочками ожидали своего часа.       Ещё одним плюсом текущих обязанностей была её неограниченность: никто не гнал вылизывать пыль, чистить полы до блеска, и довольно часто я слонялась именно в одном заученном направлении — в закутке просторного холла под крутой, массивной лестницей, где высоченные стены покрывали разных размеров картины до самого потолка и ютился маленький, но вполне пригодный для отдыха диван с тумбой, на полках которой всегда находилось что-то интересное для ума, как тот же Кант. Добравшись до колонны с кованным фонарём, смахнув с того добрый слой пыли, тягая одной рукой телегу, а второй придерживая «Критику практического разума»** вместе с влажной тряпкой, я намеревалась свернуть налево — к своей обители… Как вдруг смачный грязный след от сапога внушительных размеров преградил мне путь, дорожкой уходя именно в том направлении, куда направлялась и я. — Это ещё что такое?       Встала рядом, сравнила размер. Далёк от моего и без того приличного, да и расстояние между — больше метра, а то и полтора. Здешние сущности, те же Иржи, Игнас и Раздражетка — всегда выглядели опрятно, носили крохотные, чистые туфли, замаранные разве что ворсинками ковра, а этот — здоровенный, смачный, принадлежал кому-то явно извне… Кому-то очень большому. Очень высокому… Принёсшему с собой столько сырой земли, что не уберёшь в один присест. Неприятный холодок пробежал по спине, заставив осторожно оглядеться, пройти чуть дальше, заглянуть в холл — но кроме тех же следов там не было никого, как и чёткого пути, куда мог бы направиться визитёр. Потому, развернув ткань побольше, мне не оставалось ничего другого, как взяться оттирать всё это хозяйство, вздрагивая то ли от внезапно накатившего страха, то ли от злобы на ту свинью, что сотворила здесь этот свинарник…       Когда воды в первой бочке почти не осталось, я добралась до заветного дивана, всё ещё искусно матеря следопыта, наверняка поднявшегося по лестнице вверх, куда я со своим клининговым агрегатом не прошла бы даже при огромном желании. Шлепки оказались даже возле моего лежбища, но что более удивительно — обрывались именно в месте подъёма, ставя ожидания в такой же тупик, каким и был холл без каких-либо дверей…       Выжав совсем износившуюся ветошь, я ещё раз оглядела уже чистое пространство, ловля себя на мысли, что следы и так возникли ниоткуда, исчезнув в такое же загадочное никуда. — Здесь есть кто-нибудь?.. — тихо, но за счёт высоты стен достаточно слышно пискнула я.       Секунда, две, три. Эхо растворилось в тишине, а ответа так и не последовало. — Вытирайте в следующий раз ноги! — буркнула более смело, ощущая себя старой вахтёршей из школы. По крайней мере, теперь я её прекрасно понимала…       И как только моя утомлённая физической нагрузкой тушка собралась облюбовать мягкую мебель, взгляд упал на самое неожиданное, заставив замереть в двусмысленной позе и дрогнуть челюстью. Уже знакомые, но более бледные следы петляли вдоль картин на прилегающей стене, заканчиваясь у внушительного изображения «Рождения Венеры»***, хотя я была просто уверенна — их там не было, когда я пришла сюда…       Вот тут мне стало совсем не до шуток. Вооружившись толстым в переплёте Иммануилом, я запрыгнула на диван и стала хаотично оглядываться, икая попутно имя первого пришедшего на мысль: — И-Иржи!       Тонкий мальчишеский голос в голове тут же ответил:

Уже бегу, госпожа!

— Быстрее… — практически шёпотом проронила, боясь, что нечто это вдруг услышит.       Трезвым умом я как бы понимала, что ничего страшного со мной не произойдёт. В Карнавале часто водилось всякое странное, сюрреалистичное, и кричи так по этому поводу — слуг не напасёшься, а тревожить лишний раз хозяина обители — совсем уж последнее дело. Но что-то всё-таки было не так. Существа редко проявляли себя — в основном я только слышала их, помнила некоторых со времён детства, да видела маленьких барабашек, куда меньше компаньонов, и то в особенно дальних закутках обители, а этот… Аномалия, не иначе…       Вжавшись в диван, постаралась привести мысли и дыхание в порядок. В груди прыгало глухими ударами сердце, и стук его, за счёт плотной, тягучей тишины, казался оглушающим. С минуту я просидела так, прижимая книгу к себе, нервно реагируя на каждый незначительный шорох — даже на своё сиплое дыхание, но когда спустя приличное ожидание ничего особенного так и не случилось, выпрямила сгорбившеюся спину и вновь более смело поглядела по сторонам. Эх, Иржи-Иржи… — Только за смертью посылать… — фыркнула уже в слух, надеясь, что тот услышит и всё же соизволит явиться.       С абстрактным чувством разочарования, пришедшим на смену панике, я собралась отправить так и не ставшую прочитанной книгу на тумбу, как вдруг нечто зелёное и длинное привлекло внимание, заставив так и зависнуть с талмудом в руке… Разглядывая тонкий прутик речной кубышки, лежащей на ней. Жёлтый бутон, благоухающая сердцевина, сродни зачинающемуся одуванчику, ещё влажный на вид мясистый стебель… Сомнений никаких — растение настоящее, не искусственное. Очень скромное, но полезное, так как применимо в медицине, хоть и считается в большей степени ядовитым. Отец, в моменты особого просветления, часто приносил такие с рыбалки вместе с кувшинками.       И только одно живое создание знало, как сильно я их люблю… — Неисправимый романтик…       С улыбкой на порозовевшем лице я потянулась к подарку, но так и не успела дотронутся до него, ещё издалека услышав громкий, отчаянный вопль кукольного мальчугана: — Госпожа, стойте!!! Не трогайте это!!!       Буквально скатившийся с лестницы Иржи, перебирая короткими ножками так быстро, что алые чешки слились в сплошное красное мельтешение, настиг меня настолько стремительно, что я не сразу смогла осознать, чего он так рьяно требует, но руку убрала… Сама не понимая, зачем. — Это… Это не от хозяина! — запыхаясь, тыкнул он на несчастный цветок. — Если Вы это тронете, то будет худо!       И едва я успела открыть рот, чтобы вопросить, что вообще здесь происходит, как грозный бас прозвучал афонией на всё пространство: — Вот же мелкий говнюк! Я же приказал не появляться!       Ступор, подкреплённый абсолютным непониманием произошедшего, вдруг резко перерос в животный, неумолимый страх. Машинально соскочив на ноги, я оказалась совсем рядом с мальчишкой, становясь к нему поближе и вглядываясь в кромешное отсутствие кого-либо в пространстве. Ошибки быть не могло — этот голос я уже где-то слышала. И внутренности, сводимые спазмом от тревоги, только подтверждали мои догадки… — Я теперь слушаюсь только госпожу! — чуть ли не слёзно выпалил Иржи, всё больше прижимаясь к моей ноге, словно испугавшийся малыш. Да он и есть ещё малыш… — А она позвала меня! А Вы… Вы хотели сделать с ней ужасное!.. Хозяин узнает про это и… — А ну завались! — вновь резануло по слуху гробовой афонией.       Едва сумев побороть немоту, сковавшую язык и пересохшее горло, я собрала все силы в кулак, и на каком-то яростном, почти материнском инстинкте крикнула в никуда: — Эй, может уже покажешься?!       И тишина, настолько чужеродная после громких раскатов совершенно разных тембров, вдруг окутала всё. Кто-то, чей рост был сродни Сплендору, стал медленным шагом спускаться с лестницы… Я тут же обняла Иржи за дрожащее плечо. Меня и саму колотило не по-детски… — Значит, я не ошибся, — более спокойно, с усмешкой в тембре начал незнакомец в чёрном плаще и широкой шляпе. — В Карнавале снова завёлся человек!       Шаг за шагом, ступень за ступенью существо достигло нашего уровня, и я поперхнулась собственным дыханием, понимая, что догадки оказались верными. Серый покров кожи, нереально внушительный рост и минимальные задатки лица с характерными костными изгибами на нём… Кровожадный, зубастый рот, изогнувшийся в ухмылке…       Безликий… — Эй, малой! Жрал бы ты свои персики…       От ауры холода и острого предчувствия беды ноги будто срослись с полом, а сознание вопило, как умалишённое, что нужно что-то сделать, что-то предпринять, но мы с куклой стояли двумя заворожёнными собственным страхом истуканами, безвольно наблюдая, как крепкое, исполинское тело приближается к нам. Понимая, что удирать или противостоять настолько сильной сущности просто бесполезно, я предприняла единственную разумную тактику — вступить в диалог: — Тебя не учили, что младших обижать нельзя? — подавляя назойливую дрожь в и без того негромком голосе: — Да и ноги вытирать — тоже.       Последняя фраза вырвалась сама собой, на старых дрожжах ещё не утихшей злобы, и существо, ожидаемо остановившись, вдруг вопросительно уставился пустыми, затянутыми кожей глазницами на свои внушительные берцы, выиграв для меня несколько секунд, чтобы сделать нерешительный шаг назад, изучая визитёра более внимательно. Удивление, смешавшееся со смущением, пробрало до костей, когда стало ясно, что исключая плащ, шляпу и обувь, на безликом не было больше ничего.       Ситуация запахла жареным… — Так-так, а ты похоже занята не такой уж «оплачиваемой» работёнкой, — оглядывая бочки, опять усмехнулся эксбиционист. — Под куполом от тебя было бы куда больше пользы.       Не совсем понимая, про какую пользу толкует монстр, я продолжила заговаривать ему зубы: — Не жалуюсь…       Ещё один крохотный отступ назад. — Вас ещё не представили хозяину?       Безликий, остановившись всего в нескольких шагах от нас, вдруг показательно хмыкнул, раскатав улыбку чешира пуще прежнего. Высотой он затмил весь обзор, став живой стеной, сквозь которую никак не пройти… А мы с Иржи оказались зажаты между ним и приличным расстоянием до ведущего к холлу коридора.       Медовый баритон продолжал издеваться: — А разве ты не знаешь? — наклонился, дабы быть до недопустимого ближе к моему лицу. — Он в отъезде. Вот уже как несколько дней. От того, как он отчеканил каждое слово, меня продрали мурашки. Какой-то до одури манящий, сладкий запах вдарил в нос, щекоча пазухи, и странное тепло стремительно растеклось по спине, по ногам, подобравшись к животу, ставя в кромешную растерянность. Зубастая физиономия продолжала глядеть прямо в душу, выжидая реакции — искренней растерянности, но не смотря на внутреннюю обиду, я совладала с собой, пустив в ход ненадёжную, но единственную крутившуюся на уме хитрость: — Правда? — с выгнутыми до театральной помпезности брови, наигранно изумилась я: — А мне сказали, что уже вернулся!       И неподдельное удивление вдруг тронуло его отпустившую улыбку физиономию. Сработало…       Иржи, наблюдавший за всей этой картиной, будучи непричастным, вдруг соизволил отлипнуть, будто сам поверил во всё, что я наплела, лупая глазами то на безликого, то на свою горе-защитницу. Едва сдерживаясь, чтобы не щипнуть куклу за что-нибудь, чтобы намекнуть на помощь, я продолжила держать марку уверенности. Лишь бы не расколоться… — Мелкий, это так? — тише обычного буркнул в сторону мальчишки прибывший.       Тот, что ему совершенно не свойственно, не подкачал: — Да, госпожа Арина права… Это так.       Неловкое молчание опустилось на нас троих плотным куполом. Внутри всё стянуло тугим узлом, сдавливало настолько безжалостно и беспокойно, что вспотели вечно сухие от работы с водой ладони. С тающей надеждой я ожидала напрашивающегося ответа, какой-никакой ответной реакции, даже разоблачения в конце концов, но пауза длилась довольно долго, пока безликий спокойно, будто ничего не бывало, не вернулся в стойку смирно, являя внушительный рост и снисходительную, по-прежнему клыкастую лыбу. — Не люблю начинать знакомство со стычек, это не по-джентельменски! — капитулировал он, и я чуть было не рухнула на колени, возрадовавшись. — Предлагаю представить, что конфуз исчерпан.       Тут же в его огромной лапе — по-другому назвать эту вполне человеческую конечность я не могла — возникла та самая кубышка, ничуть не увядшая, а ставшая ещё более свежей и ароматной. С недоверием я покосилась на предложенный жест, вспоминая предупреждение Иржи и принимая во внимание то, какая тёмная аура исходила от бесстыдного безликого. Добром бы это явно не кончилось… — Молю об одном — возьмите в знак мира между нами этот дивный цветок! — упрашивая так, как обычно просят о самой грязной услуге.       Вот же бессовестное создание. — Это лишнее, — твёрдо ответила я со всей сохранившейся уверенностью. — Лучше извинитесь перед Иржи…       Чудовищный рык окатил холл, и под грохот падающих с петель картин монстр вдруг испарился также стремительно быстро, как и появился, заставив ретироваться в самую безопасную часть помещения — самый центр, прикрывая голову послушника, дабы не растерялись последние керамические мозги… Тут же поднялся настолько густой слой пыли и обломков, будто настоящий смерч прошёлся здесь, уничтожая всё на своём пути. Оставшаяся в бочках вода оказалась опрокинута, и вся собранная за работу грязь растеклась по кромешному бардаку, являя истинный хаос. Словно снежные хлопья, разорванная на мелкие листочки книга Канта сыпалась откуда-то сверху, а переплёт её качался на такой же шатающейся люстре, что чудом не упала прямо на нас…       И всё это — дело пары секунд… — Кто это был? — потрясённая и ужасом, и ненавистью одновременно, спросила я, уже добравшись до остатков разломанного на две части дивана. — Господин Оффендер, названный брат хозяина… — взбаламученный Иржи, кинувшийся оттряхивать мой измызганный фартук, взмолился: — Госпожа Арина, не говорите хозяину, что он был здесь! Это его расстроит и разозлит…       Будто контуженная, я смотрела на компаньона многозначительным взглядом. Во мне клокотала злоба, ярое желание отомстить, но погасив остатки пыла пониманием того, что пока Сплендора нет рядом — предпринимать нечего, сдалась: — А ты уверен, что он больше не явится? — Уверен, — закивал мальчишка. — Он и сам хозяина боится, заверяю Вас! — Ага, я вижу…       Тысячи размышлений гудели в голове, пока обида на хозяина Карнавала зарождалась, зрея вместе с омерзением к этому Оффендеру наряду с вопросами, ответы на которые мне до скрипа зубов требовалось получить.       И именно от него.

***

      Все последующие дни превратились в сплошной кошмар.       А началось это всё с того злополучного погрома в холле, где нога моя больше не ступала, ибо уборка, затянувшая на добрые сверхурочные бочки, продлилась достаточно долго, чтобы разлюбить это место окончательно и бесповоротно. Визит Оффендера понёс за собой не только распирающий, тяжёлый осадок, но и многие взаимовытекающие последствия — невозможность смириться с этим, как и с тем, что единственный надёжный переживаниям друг — вдруг испарился, покинув свою обитель подозрительно сразу после нашего последнего разговора, как оказалось…       Доверчивым и избалованным нравом я полагала, что Сплендор будет считаться со мной, исчезая на столь долгий срок, но рамки оставались рамками, наводя рассуждения на не самый позитивный вывод. — А что Вы хотели?! — возмутилась тогда Альжбетка, когда терзаясь случившимся, я на свою голову решила поделиться с ней печалями. — Он наш хозяин! Наивно полагать, что он будет отчитываться перед какими-то слугами.       Слугами — стало ключевым.       Больше мы не возвращались к этому. В угоду Иржи, слёзно просившему, чтобы визит безликого гостя остался сугубо между нами, я не распространялась происшедшим, наивно полагая, что всё забудется, как сон, но всё в очередной раз складывалось не так, как хотелось. Отвлекаться от накатывающих неприятностей стало просто невозможно.       Сначала — даже смешно — у меня исчезла вся обувь. Маячащие повсеместно компаньоны лишь разводили руками, спешно ища что-то на замену, но и та пропадала также неожиданно, на что Игнас, обожающий подремать на кресле-качалке у моей кровати, стал пристально следить за шкафчиком, где это добро хранилось. Но и здесь творилась какая-то чертовщина — они всё равно пропадали, и плюнув, я принялась ходить по коврам Карнавала босиком… Пока не стала наступать то на гвозди, то на мусор, то на собственные личные вещи, которые кто-то вытаскивал из комнаты и разбрасывал. И это — стало последней каплей… — Может мне кто-нибудь объяснит, что происходит?! — выстроив троицу в шеренгу, вопила я с нижним бельём в руках. — Почему это валяется в коридоре?!       Куклы, ошарашенные подобным, лишь переглядывались. Почёсывая лысину, Игнас, смущённо кашляя в кулак, предположил: — Peut être*, хозяин оставил это Вам в подарок?..

*быть может, возможно

      Ярости просто не было предела… — Выметайтесь!!! И чтобы вас тут не было больше!!!       Вопреки ожидаемым возмущениям Альжбетки или подхалимному щебету Иржи, куклы одним резким движениям слились в одно целое, привычным пластилиновым сгустком скрывшись в недрах шкатулки, створка которой тут же клацнула и замерла в привычном положении. Сокрушаясь от невыносимой головной боли, я вернулась обратно к работе, громко хлопая дверью. Схватилась за метлу и начала мести, едва не ломая рукоять… Закрадывалась мысль, что кукольные недоброжелатели затеяли против меня некий бунт. Пересоленная еда, поданная Раздражеткой, острые колкости Игнаса… А чувство беспомощности липким червём ползло по позвоночнику, подвывая в районе солнечного сплетения.       Всё бы ничего, но моральное состояние оставляло желать лучшего. Только пришедшие в относительную норму нервы оказались просто напрочь убиты, как и любое рвение, желание и силы делать что-либо — те же пресловутые обязанности, то же чтение книг, и всё пошло сплошным крахом. Я снова потерялась в себе, не зная, что мне делать. Не чувствуя той поддержки, той невидимой опоры, благодаря которой оставшееся, не изъятое муками, оставалось на плаву…       Я нуждалась в Сплендоре. Но, блуждая по сумеречным делам, думал он наверняка не обо мне…       Другая щиплющая рана — безутешные думы. Они просачивались сквозь строки Якоба Катса****, преследовали перед отбоем, настигали при пробуждении. И виной тому был тот самый безликий в донжуанской шляпе. — Оффендер, значит, — не останавливаясь, по-прежнему вычищая пол, произнесла я громко. — Ну, здравствуй!       Настырно стоящий за спиной мгновенно отозвался: — Сомневаюсь, что дело в глазах на затылке, госпожа Арина.       От того, с какой каверзной интонацией он произнёс «госпожа», меня чуть не вывернуло. Нехотя я обернулась к монстру, смиряя того суровым взглядом. При том же параде, как и в прошлый раз… Можно было б испугаться внезапности, самого вида безликого, но на эмоции просто не хватало энергии. Я слишком устала. — Дело в запахе, — заключила, принюхиваясь. — Парфюм на любителя.       Оффендер лишь усмехнулся. Вся его составляющая говорила о том, насколько коварен и обманчив он может быть, и эти фальшивые подачки с его стороны вызывали только омерзение. — Значит, твоих рук дело? — орудуя метлой для вида, больше утвердила, чем спросила я.       В ответ он прислонился к стене, согнув крепкую, обнажённую ногу, как опору. Сапоги на этот раз оказались чистыми… — Ничего не поделаешь, ведь ты отказала мне, — достав из кармана пальто пачку сигарет и зажигалку, чиркнул и закурил. Едкий дым заполнил воздух, и параллельно возмущению, мне вдруг резко захотелось вдохнуть его полной грудью. — А договор — есть договор.       Объяснений не последовало. — Я что-то не знаю? Какой ещё договор?       Кажется, я в очередной раз угадила в зловонную яму… — Ты не приняла цветок, тем самым обрекла себя на мои мелкие шалости. Всё просто.       Просто… Уж для кого, но явно не для меня. Иржи так и не рассказал мне, чем была чревата та несчастная кувшинка. — Что было бы, если взяла?       Собеседник, по всей видимости, упивался выигрышным положением, продолжая добивать сигарету. — Ничего страшного из того, в чём убеждал твой прислужник, — затушив окурок об подошву, продолжил Оффендер, отправляя бычок в свору собранной в кучу пыли. — Поверь, у тебя не осталось бы обо мне ни одного дурного воспоминания! — Ты лжёшь. — Как можно!       С психом я сняла мешающийся передник, оставшись в простецком платье. От волнения и напряжённости ситуации, да и дыма, стало слишком душно. Всё опять сводилось к отвратительной неправде, фарсу, и участвовать в этом я не собиралась. — У всех безликих сначала дело, а потом разъяснения? Не впутывай меня в свои игры и проваливай. И чтобы больше никаких выходок!       Подхватив метлу, я побрела мимо безликого, пытаясь сохранить спокойное выражение лица, но что-то белое, стремительное, выбило её из рук, отшвыривая в сторону, толкнув меня к стене и удерживая за плечи. Хаотичные отростки двигались в воздухе, вырываясь из спины монстра, и от подобного дыхание перешло на крик…       Оффендер встал напротив, закрывая свет мощным телом, жестом показывая, что шуметь не стоит. Находясь настолько близко, практически впритык, я с ужасом смотрела на его челюсти, сухо всхлипывая. Противно и страшно…       Вальяжно он облокотился рукой, склоняясь ко мне, как кот, поймавший ящерицу… Кожей я почувствовала жар и пагубную истому, прекратив любое сопротивление. Но почему?.. — Я здесь не только для того, чтобы дать тебе шанс всё исправить. Ты же не просто так выгнала своих слуг, верно?       Верно… — Я хочу получить информацию… — скулю, пока обжигающий палец проводит по подбородку, не давая опустить голову.       Внутри я уже не кричу. Ору, что есть мочи, чтобы достучаться до поплывшего сознания и дать отпор, но ни руки, ни ноги не слушаются, вынуждая висеть как тряпка, всё больше и больше поддаваясь истерике. Ненавижу…       И место это, и этого урода… Всех… — Что ж, это уместно, — шепчет на ухо. — Давай поступим следующим образом, чтобы и ты, и я остались довольны, годится?       На последних отголосках адреналина я изворачиваюсь, корчусь, но не могу противостоять натиску чёртовых щупалец. Оффендер посмеивается, а я буквально выплёвываю в его сторону: — Отпусти!!! — Отпущу, и не только. Я дам тебе ответ на всё, что только душе угодно. А ты, — хватка резко слабеет, и я отбегаю к противоположной стене. — Примешь это.       Дыхание практически на нуле. Обрывками я хапаю ртом воздух, трясусь от фантомного извивания отростков на теле, едва не плачу, но слёз нет, и проклиная всё на свете, ворочусь от протягиваемой кубышки. — Не бойся, это лишь шутка, — продолжает склонять к своему Оффендер. — Можешь считать это расплатой за ваш с мальчишкой обман. Я никогда не делаю женщинам больно, только если они попросят…       Не в силах более стоять, я опускаюсь на пол, прижимаюсь спиной к деревянной обивке, переходящую в бархат, и стряхиваю со лба холодный пот. От «шуточной» встряски пульсируют виски и подрагивают в лёгких судорогах мышцы, но чувство опасности иссякает. Если что и случится — всё равно никто не поможет.       Чем быстрее я разберусь в гнетущем, тем лучше. — Что ты имел ввиду, говоря, что под куполом от меня будет больше пользы? — Субъективная точка зрения. Меня удивило, что Сплендор назначил тебя на такую бесполезную должность, — задумавшись, изрекает безликий, подняв голову вверх. Чуть погодя, спрашивает: — На сколько ты здесь?       Столько не живут… — Сорок лет. — Сорок? Хах! — заливается грудным хохотом. — Тогда это издевательство! У тех, кто работает под куполом, срок этот урезается вдвое. Согласись, куда лучше выйти отсюда зрелой, наученной женщиной, нежели выползти дряхлой старухой, если и выползти вообще. Люди же хрупкие, не понаслышке знаю…       Становится ясно. Купол — то неизведанное пространство, откуда доносятся звуки выступлений и неведомых цирковых существ. Место, куда так упорно не пускают, и которое как назло не обнаруживается, как не ищи… Внезапно, как гром среди ясного неба, возникают иные мышления — действительно, почему я до сих пор не там?.. — Людям здесь вообще не место… — шепчу, ссылая решение Сплендора на свою же безопасность в тёмном измерении. — Не спорю! Но, позволь перебить — второй вопрос связан именно с этим? — Да, — смиряю собеседника взглядом, стараясь не смотреть на всё ещё лежащее перед собой растение. Для подонка он слишком догадлив… — До меня тут тоже были люди? — Был. Человек. В единственном числе. — И как он тут оказался? — Долгая история. — Ты обещал рассказать всё! — Не отрицаю… — что-то в его уверенности явно пошатнулось.       А во мне зарождалось напряжение. Не такое, как дурное предчувствие. Скорее, как томительное ожидание перед резким прыжком с обрыва. Если такой человек существовал, я должна была знать, кем он был, и чем закончилась его история. Слишком таинственный ареал вокруг такого пустякового вопроса. Что ему стоит признаться?       Оффендер, поглядывая в не свойственной ему манере куда-то в сторону, продолжил: — Раз в четыре дня за вестибюлем левого поворота появляется проход в подвал со старыми часами.       Резко начал, резко закончил. — И? — Приберись там. Убьёшь двух зайцев — выполнишь работу и найдёшь ответ на свой вопрос.       Прекрасно. Теперь ещё и говорит загадками!..       А кубышка вроде как стала ко мне ещё ближе. — А что насчёт… — Стоп! — гаркнул он, теряя терпение. — Это начинает напоминать допрос. Я так не могу!       Приехали… — Сам обещнулся! — возразила я, поднявшись. Неудобно вести диалог, будучи ниже и так высоченного собеседника. — Но не всё же сразу! — на миг мне показалось, что на глазных впадинах появились фиолетовые очертания зрачков, но видение исчезло. — Я ответил на самые наводящие вопросы, будь добра — остальное после обговорённого.       Кувшинка в его ладони благоухала и манила. Жёлтый бутон смотрел упругим пестиком, струясь мясистым стеблем практически до самого пола. Что-то нечисто… Слишком бешено бьётся сердце, взывая к здравому смыслу. Что мне стоит дотронуться до этого цветка? Что такого страшного может произойти? Почему Иржи так беспокоился?Он ведь заверил — ему нужно, чтобы я просто взяла её…       А вдруг шанса больше не будет?.. — Когда-нибудь, хоть когда-то, ты разделял с моим хозяином трапезу?       И баритон, полный неподдельной злобы, клянётся: — Никогда.       Значит, куклы соврали…       Значит, доверия им больше нет.       Значит, у меня не осталось выбора. — Что ж… — протягиваю ладонь, и коварное хихиканье бьёт по ушам, подтверждая — я в опасности…       Что я наделала?.. — Попалась…       Чья-то сильная хватка впивается в локоть, останавливая в миллиметрах от тут же рассыпавшегося прахом цветка. Меня оттаскивают, прижимают к себе, и до боли знакомый, но искажённый яростью голос гремит на всё пространство. — Оффендер, что ты себе позволяешь?!       Хозяин вернулся...