Нет покоя падшим

      Арина не успела ничего сказать. Последнее, что уплывающий во тьму разум успел запечатлеть в памяти — это мягкое прикосновение хозяйской ладони к лицу. Длинные пальцы, облачённые в белоснежную перчатку, что зажали рот и глаза. Его гипнотический голос. Сухие губы сомкнулись, окропив ткань последним осознанным вздохом, фальшивым поцелуем, и тело обмякло, свободное от страха и неподдельной радости, что Сплендор был рядом. Уносимая алыми стенами, словно тягучими водами, она не видела, кто погрузил её в крепкий сон, лишая страшной участи — увидеть то, что недозволенно, что недостижимо. То, чего ей просто нельзя было видеть…       Только безликий в широкой шляпе знал, насколько сильно был страшен его собрат, оглушённый вспышкой гнева. Красное пространство шло рябью, повсюду содрогался воздух и ссыпались мелкой крошкой высокие потолки, растекались воском лампады и свечи. То и дело рассекали чёрные, остроконечные отростки; их свист был подобен гремучим змеям, готовым впиться в жертву.       Оффендермен сглотнул чёрную, вязкую слюну, и когда бессознательное тело девушки, так трепетно поддерживаемое лапами собрата, скрылось в пучине пространства, уставился фиолетовыми, проявившимися зрачками на невовремя явившегося. Бездонная зубастая глотка, обтянутая остатками треснувшей плоти, с красными горящими глазами в растёкшейся сгустками черноте смотрели на него в ответ. Тот, кто дал ему вторую жизнь, был готов отнять её — и насильник понимал это. — Спленди! Разве так отец встречает своего любимого отпрыска? — заговорщически начал Оффендер, но ноги сами сделали шаг назад. — Как там внизу, всё кипит и пузырится?..       Но чудовище, переставшее скрывать привычный лик, рыкнуло в ответ: — Ты явился без приглашения!!!       Рёв окатил измерение, поразив каждый угол и грань, пошёл эхом и дрожью. Маленькие чёрные существа забились в свои крошечные коморки, захныкали скрипучим плачем, смешались с посторонними шорохами и перешёптываниями. Всё сущее то сужалось, то раздувалось пружинным тоннелем, и посреди тряски два безликих стояли объятыми тьмой фигурами. С показавшегося языка старшего пеной бешенства капала чернь, прорезались в тёмных жилах остатков лица недоразвитые глаза и зубы…       Карнавал сокрушался от ужаса. Необходимо было что-то срочно предпринять… — Согласен, это было некрасиво с моей стороны, но пойми, — словно сочувствуя, Оффендер приложил к обнажённой, бессердечной груди едва подрагивающую ладонь. — Я беспокоюсь о тебе! Ты снова завёл себе человека, разве я мог пропустить такое событие?       Что-то в безликом хозяине вдруг надломилось. Беспокойные векторы замерли в воздухе, едва заметно опустились, словно склоняясь в спокойствии, и сам Сплендор на спасительную секунду устремился мыслями к той, что спас мигом ранее. К той, которая чуть не влипла в непоправимое и напугалась так, что стук её сердца до сих пор пульсировал в сознании хозяина болезненной судорогой. Как вообще могло дойти до такого? Где были слуги? И какой шутливый рок судьбы заставил тогда даровать жизнь едва не встретившему смерть мирянину, что стоит сейчас перед ним, став по крови собратом?       Неважно. Надо успокоиться…       Главное, Арина теперь в безопасности. Он рядом. А остальное подождёт точно также, как узник своего палача.       И всё затихло. — Не приближайся к ней. — шёпот оглушил воцарившуюся тишину, и поправив спавший цилиндр, хозяин Карнавала поспешил удалиться прочь. Видеть Оффендера было до разочарования невыносимо… — Когда я брал чужое? — ощутив прилив облегчения от доброты «отца», глумливо возразил насильник. Его бровная кость изогнулась, вопрошая, а язык продолжил то, чего не стоило излагать: — Всего лишь хотел проверить, насколько эта Арина разбирается в здешних порядках…       Как вдруг чудовищные, когтистые лапы ухватили его за плечи, поднимая над собой, а гигантская зубастая пасть окатила рокотом страшного, гневного рыка: — Что ты рассказал?! — Оффендер, понимая, что доигрался, повис в руках создателя безвольной марионеткой, позволяя чёрной крови с разодранной плоти стекать по распоротому плащу. — Отвечай!       Поздно. Осталось только оправдаться: — Ничего. Абсолютно. Малость! — затараторил он лживую правду, завороженно уставившись в алые, налитые бешенством глаза. — Ненароком вырвалось, что под Куполом платят больше, но ничего про Л… — Убирайся!!!       Одним ударом исполинское тело безликого улетело в проход, проломило стену, подняв пыль и щепки, замызгав ковры чернотой, что текла по венам… Причинив ровным счётом такой же вред, что если бы ребёнок повредил коленку.       Статная тень Сплендора испарилась в темноте измерения, явив на прощание «сыну» сверкающие во кромешном мраке огни привычного костюма, не оставив ничего от той отвратительной сущности, что пропитала Карнавал животным страхом, заставляя прятаться даже свет многочисленных ламп, от многих из которых остались только осколки…       Приняв сидячее положение, предварительно сплюнув из глотки выбитый, но тут же отросший обратно клык, Оффендер, воссияв оскалом небывалой торжественности, поспешил ответить в манере ему привычной и абсолютно беспринципной.       Всё, что он хотел сделать — он сделал. И радость эту не могли заглушить даже самые глубокие раны. — Да-да, — пошарил в кармане, вынимая помятую пачку сигарет. — Я вернусь к балу. Обещаю, буду паинькой!       Но тот, кто брёл по обители медленным, обречённым шагом, его уже не слышал. Давно засевшая в голове мысль — избавиться от ошибки прошлого своими же руками — вдруг показалась Сплендору совсем не такой дурной, почти наводящей, но услышанное им заглушило всё, и даже ненависть, заставляя рассудок вновь и вновь вспоминать то, что решено было похоронить. Что уже было мертво, хоть и жило в памяти как самое отвратительное, но самое драгоценное и нежное.       Способное всё взять и уничтожить…       Его покои — всё тот же бархат, антиквар и запах древности, встретили хозяина молчаливым радушием. Тёплое свечение камина выплясывало по стенам чёрными языками пламени, стелилось по пространству, рассеивая липкую тьму, и там, на старинном диване, сокрытое плеромой сумрака, покоилось бессознательное тело той, кто ещё не знала об этом. И ни за что не должна была узнать.       Взгляд упал на волосы, струящиеся витиеватым вьюном по подлокотнику к самому полу. На тонкие кисти рук, лежащих на животе и вдоль туловища, настолько тощего, что даже плотная ткань льна, из которого состояло неброское платье, не смогла скрыть этого изъяна. Арина спала и не видела, как тихо подкравшись, хозяин склонился к ней, чувствуя трепещущее тепло. Мягко, боясь потревожить навеянный сон, коснулся бледной щеки, провёл по сухим губам пальцем, задержался на шее, где пульсировал артерией спокойный, лишённый адреналина пульс. Как чёрные линии губ едва не слились с её, но так и не посмели, замирая в невозврате, в последних отголосках шаткой совести…       Чем он будет лучше, если посмеет сделать это?       Чем заслужила она бесстыдное желание, жрущее внутри?       С призрением к самому себе, Сплендор подхватил невесомое, изъеденное психическими муками тело, вознеся его на собственное ложе, где тонкие вуали балдахина сомкнули покой девушки, защитив от всего. И даже от собственного хозяина.       Покрывшаяся пылью дверь за бархатными шторами его кабинета впервые за долгие столетия отворилась.

***

Арина

      Мне снилось поле.       Отсыревшие стожки сена в крупных рулонах, щетина скошенного урожая, уходящая в даль холма и серого, пасмурного горизонта. Воздух пах травой, осенним морозом, влагой и унынием, сочащимся вперемешку с дождём, и где-то в призрачной, незнакомой округе расстилались убогие халупы деревни, но сознание не пускало туда, заставляя стоять и ждать неизведанного. Не давая проснуться. Вопреки иллюзии, нереальности, вполне осознанному сну, я не могла пошевелиться. Фантомное тело не двигалось, стояло окаменелым идолом посреди серости навеянного сновидения, и любая попытка вернуться в нормальный мир не увинчивалась спехом. Однако, страха не было, как и не было любых других мыслей, кроме одной — о том, что произошло перед отключкой…       Почему я не просыпаюсь? И что происходит, пока я в тюрьме собственного сознания? Похоже, влипла. Тот оглушающий, неестественный голос Спленди перед прыжком в небытие… Мерзопакостная ухмылка Оффендера. Зачем я вообще пошла у него на поводу? Ведь ясно, как день, что ничего хорошего ожидать не стоило… И только слова правды, сказанной им — я чувствую, что иначе быть не может — порождали ещё больше тупиков.       Кто был первым человеком? И почему куклы умолчали о нём? К чему этот подвал с часами, про которые говорил безликий, если я могу спросить обо всём этом у Сплендора? А я обязательно это сделаю, как только выберусь отсюда…       Чёрная, промозглая лесная чаща вдруг шелохнулась, трепанув кронами, и чей-то неясный силуэт стал приближаться к полю, где ожидала безвольная я. Время словно остановилось. С каждым шагом, ведущим нечто к цели, здравый смысл будоражил всё больше — проснись… И вот, когда щуплая фигура в плаще подошла почти вплотную, намереваясь снять с себя капюшон…       Я очнулась.       Гадкая боль, сковавшая черепную коробку, помешала изучить местонахождение, и некоторое время, залеченная приятной тишиной, я просто лежала под полотном тёплого, довольно тяжёлого одеяла, ожидая, когда дикое ощущение иссякнет полностью, а плывущий разум придёт в себя, сообразив — это не моя комната. Слишком большая и крайне роскошная кровать. Светлые, полупрозрачные занавески, сквозь которые проходит оранжевое свечение одинокого бра… Безмолвие и полумрак.       Всё ещё боясь удавиться от невыносимого дробления мозга, я приподнимаюсь, вздрагиваю от неприятного холода, понимая — я в покоях Сплендора. Соображаю туго, но какое-то упрямое наитие, внутреннее предчувствие повиновает мной, подсказывая путь к хозяину комнаты. Мягкое зарево свечей где-то сбоку: проход в другое помещение, где он уже ждёт меня, и я потихоньку встаю на ноги…       Упираясь взглядом в полуоткрытый шкаф, за створкой которого на меня смотрит обнажённое женское тело.       Меня сотрясает ужасом. — Кто ты?..       Она не отвечает. Внутри настолько жутко и беспокойно, что сводит внутренности… Мертвецки-белая кожа бельмом зияет на фоне полумрака, ужасая, гипнотизируя изящными линями… Беспомощное состояние окоченения, как во сне, охватывает тело снова. Щурюсь, моргаю. Не могу разглядеть лицо…       Вздрагиваю, понимая, что видение пропало.       «Не говори. Молчи. Ещё не время…» — скрипит в мыслях напоследок из неоткуда.       Что это ещё за хрень?! — Да кто ты?! — кличу в пустоту, едва совладая с языком.       Напрасно. В груди сердце молотит так, будто сейчас взорвётся и облегчит ношу. Мелкая, но настолько противная, что трудно не охватить руками плечи дрожь охватывает напряжённые мышцы. Жду секунду, две, три… Неизвестная не возвращается, не молвит и шёпота, и сопоставляя то, что она сказала, я решаюсь идти навстречу свету из прилегающей комнаты, дабы утолить жажду знать всю правду. Иначе надолго меня так не хватит…       Но решимость исчезает, как только я вижу его, сидящего в кресле перед огромным, бушующим костром в тюрьме жаркого камина. Даже на приличном расстоянии между нами я вижу, чувствую и созидаю — он устал. И усталость эта течёт сквозь меня разбитым, но таким родным голосом: — Явись я на мгновение позже, случилось бы то, чего я боялся вообразить даже в самом ужасном сне, не то, что в реальности, как бы она не была черна… — на нём нет цилиндра. В необычных глазах пляшут огоньки бушующего пламени, и столько необъяснимой грусти, что мне не по себе. Обрамлёнными белой тканью атласных перчаток его руки держат на коленях до боли знакомую шкатулку… — Они поклялись тебе в верности. Они дали слово, что когда меня не будет рядом, смогут защитить и уберечь тебя, но что я вижу? Эти куклы не стоят создания. Они не стоят ничего…       С замиранием сердца я смотрю, как Сплендор поднимается, подходит к безжалостному костру, равнодушно отправляя в пекло тут же охваченный горением предмет, и только тогда до меня доходят произнесённые слова.       Компаньоны… — Нет!!!       Одним рывком я кидаюсь к раскалённой оградке, мешкаюсь, но на вопиющем отчаянии тяну руки в самый жар, где рдеют и пускают едкий дым беспощадные угли. Адская боль пронизывает мою плоть, стягивает пузырящуюся кожу, и я кричу диким зверем от жжения, корчась, прижимая к груди горячий, но герметичный ларчик, закоптившийся от сажи…       Больно… Нестерпимо больно. Слёзы градом слетают с лица вместе с всхлипами… Пальцы обгорели до мяса, а конечности до локтя — целиком и полностью — в волдырях и отслоившейся коже…       Я смотрю на Сплендора затуманенными влагой глазами. Его вид пугает меня, заставляет извиваться от мук ещё больше, впадать в отчаяние с головой. Испуганно он глядит на меня в ответ, спешит подойти ближе, но я пячусь назад, противясь протягиваемому жесту. Шкатулка валится на пол, доводя до пика, ведь окостенелые руки дрожат, изнывая каузальгией…       Не в силах сдерживать то, что обнажается разорванными нервами, ору что есть мочи: — КАК ТЫ МОЖЕШЬ БЫТЬ НАСТОЛЬКО ЭГОИСТИЧНЫМ? КАК ТЫ МОЖЕШЬ УБИТЬ ТОГО, КТО ЛЮБИТ ТЕБЯ ВСЕМ СЕРДЦЕМ?!       Безликий подходит совсем близко, и я кое-как жмусь в противоположную сторону, избегая его векторов. В попытке остановить меня, они сшибают кресло, причиняя очередной прилив паники, от которой я уже не контролирую себя. Впервые, не чувствуя ничего, кроме ненависти…       Что с его лицом? Откуда эта обречённая, зияющая озабоченность? — Арина, твои руки… — Здесь нет их вины! Никто не виноват в том, что какая-то падаль является в Карнавал, когда тебя нет рядом! Иржи… Иржи, Игнас и Альжбетка делали всё, что требовалось! Они заботились обо мне… А ты… Ты просто исчез, оставив меня и их на произвол! Разве так поступает настоящий хозяин и друг?!       Плююсь ядом, но мне не легче. Физическая боль властвует над душевной, и мне всё больше кажется, что скажи я лишнее — страдания прекратятся. В бреду я ощущаю ауру гнева. Ей пропитан воздух, смешавшийся с отвратительным смрадом горелого мяса… Пропитана внешняя оболочка того, кто укладывается в мыслях не иначе, как самое безобидное создание…       Делаю ещё шаг назад, падая на ту самую кровать, где очнулась.       Я в ловушке. Напряжённые векторы плутают в пространстве, зажимая, не давая подняться, и некоторые из них обвивают конечности, причиняя боль, от которой протесты превращаются в жалобный скулёж. Их хозяин стоит надо мной притаившейся тенью, и всеми фибрами души я не желаю смотреть на него, потому что боюсь. Потому что ломаюсь, когда крепкое, высокое существо припирает к перине, становясь между ног. Настолько тесно, что вздыбленное дыхание кропит его лицо, касается рёбрами тесьмы жилета. — Оффендер рассказал мне про Купол. Про то, что окажись я на служении там — то успею ещё посмотреть на мир свободными глазами, увидеть Алину, Антона и маму… Но даже тогда, испытывая абсолютную растерянность, я оправдывала тебя, что это для моего же блага… И что теперь? — И что же теперь? — бесстрастно двигаются тонкие губы, и это — последнее, что я вижу перед тем, как ладонь накрывает глаза, лишая зрения.       Мне очень страшно… В голове проносятся события до потери сознания, после пробуждения. Я не знаю, что сказать дальше, боль терзает разум, но я говорю правду: — А то, что если ты не вернёшь моих слуг, обещаю, я буду презирать тебя до конца своих дней… И никогда больше не приму ни как хозяина, ни как самое дорогое, что осталось у меня в этом мире!       Вот и всё…       Горячим приливом стыда, каким-то противным надломом личности я ощущаю внутри жар от собственных слов, от собственного признания, хоть ненависть, злость, ярость и обида предрекают совсем другое, эгоистичное, а биение собственного сердца застилает уши, и я не могу больше ничего сказать, ведь всё и так сломано под корень.       Я безвольная, глупая идиотка. Уже не плачу — тихо хватаю пересохшим ртом воздух, в абсолютной темноте вспоминая тех, кто стал в мире алого цвета самыми близкими, хоть и раздражающими… А что, если я не успела? А что, если они уже никогда не вернутся?.. И почему я ждала его, такого жесткого и бесчувственного, даже сейчас изливая душу без тени лукавства, пока нечто склизкое дотрагивается покалеченной плоти, холодит, успокаивая, держа в напряжении?..       Мурашки бегут по телу беспокойной волной, и я выдыхаю прерывистым стоном, когда боль сменяется облегчением. Лёгкая, эфемерная щекотка длится мгновение, и прозревая, но упрямо держа веки сомкнутыми, я тяну ничуть не беспокоящие конечности как можно ближе к себе… Трогая, понимая, что они абсолютно здоровы.       Как?.. — Когда я увидел, как ты собираешься принять его цветок… Как он наслаждается мыслями о предначертанном… Как тебе страшно… Я обезумел. Боялся, что снова потеряю тебя, Арина… — объятое сильными, длинными руками тело принимает полусидящее положение, и шёпот Сплендора ласкает сознание тихим тембром… — Но теперь я признаю, что был не прав, и причинил тебе своим равнодушием слишком много боли.       До бесстыдного близко, он стоит предо мной на коленях, целуя дрожащие, сухие пальцы, что уже внемлют ему, дотрагиваясь щеки, выразительных скул, некогда собственных бантиков в зажиме под тонкой шеей. В отражении чёрных, полных отчаяния инородных глаз я вижу собственное лицо — уставшее, больное, но до омерзения спокойное. Сама не ведая, что творю, я дотрагиваюсь тёплой, гладкой кожи настолько долгожданного лица, что всё кажется абсурдом. Он прекрасен… Чудовищен, но статен. Добр, но властен.       Как же я скучала, Сплендор… — Обещаю, я искуплю свою ошибку, — а векторы ласково играют с моими волосами, выводя на смех. — Сплендор… — не верю, что произношу его имя с такой мольбой, на пике искреннего признания, но тут же одёргиваю себя и перевожу тему: — Чего… Чего этот урод добивался?       Нервная дрожь бьёт плечи, когда безликий подтверждает самую отвратительную догадку: — Он хотел тебя. Хотел овладеть и стереть память, чтобы потом просто исчезнуть.       На секунду я представляю это — крепкое, мужественное тело, что вколачивается вовнутрь. Что лишает возможности сопротивляться, бежать. Сладкий запах гадкого, но дурманящего парфюма. Полное отсутствие человечности, лика… Всего того, от чего воротит и что заставляет придаваться прошлому. И осознание это приводит к совсем непредвиденным последствиям…       Внутри сводит от одной только мысли, во что я ввязалась. Что-то внизу живота клокочет и подвывает от истомы, заставляя смутиться и вновь посмотреть на того, кто спас и сберёг. Впервые я смотрю на Сплендора так, как не смотрела никогда.       Оставшийся валун, висящий на душе камнем, падает и утопает в океане новой реальности… — У него бы ничего не получилось. — Почему? — вопрошает, а я сжимаю пальцами вельветовую ткань красного жилета, тягая на себя.       Последнее, что замечаю краем глаза перед жадным, взаимным поцелуем — обнажённое тело за шкафом, дружелюбно махающее мне костлявой рукой… — Потому что невозможно завладеть тем, что уже давно принадлежит другому.