Нет покоя падшим

      Поцелуи. Глубокие, горячие, страстные. Снова и снова я впиваюсь в чёрную линию губ, утопая в жаре тела, что жмёт меня в мягкую перину, заставляя задыхаться. На крохотное мгновение вечности мы забываем обо всём, что творится вокруг — о томном зареве свечей и лампад, о кроваво-красных стенах, о произошедшем, растворившемся в настоящем тлеющими углями в чертогах камина, такого же жаркого и необузданного, как изнывающее естество…       Когда чернильные векторы бессовестно зажимают руки над головой, а склизкий язык вездесущего хозяина проводит по шее, огибает ухо, я извиваюсь, щемя напряжённый таз к туловищу того, кого хочу безмерно и непреклонно. Твёрдая порча его изысканных одежд натирает кожу, едва щекочет, пробирая до мурашек, и от масленого запаха величия, власти, нежности здравый смысл улетучивается. Я хрипло шепчу его имя, выворачиваюсь, но тут же примыкаю к держащему меня словно куклу телу, позволяя ласкать беспокойную грудь, костлявые бёдра, едва волнительные плечи, лишённые тесьмы платья. Сладкая пытка кончается, и вот я уже смотрю в его румяное, необыкновенное лицо, заливаясь улыбкой, какой ещё не видел от вернувшейся Арины Карнавал.       Всё ещё опьянённая манией его магнетизма, я развязываю… Какой там — рву массивную брошь, стягивая с шеи родимые бантики, никак не в силах сдвинуть с места настырную рубашку… Как вдруг длинные руки перехватывают мои ладони, прижимают их к губам, а векторы гладят по голове и словно убаюкивают. — Арина, тише… Не торопись… — раздаётся над макушкой его сдавленный, несколько встревоженный тон, от которого я теряюсь и тут же задаюсь вопросом — что я делаю не так?.. — Всё в порядке, не нужно. — Ты меня не хочешь? — ищу в его мимике сокрушающее утверждение, но получаю только мягкую улыбку и скромный прищур глаз.       Сплендор всё ещё обнимает меня до непозволительного крепко. Я чувствую тепло желанного тела, развратную агонию взаимного притяжения, и когда его рука играюче сжимает бедро, хриплый стон слетает с искусанных губ.       Мне так хочется ощутить большего… — Хочу. Хочу, но не позволю себе сделать это сейчас. У тебя ушло много сил. — всё ещё твердит он, руша сокровенные надежды. — Мука во многом вызвана влиянием Оффендера. Ещё совсем немного и отпустит, Ариша, потерпи…       Слишком жестоко и явно неохотно безликий отстраняется, отсаживается чуть дальше, позволив моему напряжённому телу принять скрюченное положение лицом к нему, приводит взъерошенный внешний вид в норму, и только потом позволяет себе снова взглянуть на меня. Сдерживаясь, нервно дёргая ступнёй, дабы повиноваться хозяйскому убеждению, я пытаюсь обуздать щекочущий низ живота зуд, пока отголоски — нет, не стыда — больного здравого смысла остужают похоть, помогая прийти в себя. — Он здесь ни при чём, — зачарованно смотрю, как томные пятна теней от искусственного освещения пляшут по тонкой, но крепкой и ровной спине хозяина, ловя себя на мысли, что заявленное влияние Оффендера здесь было как об стенку горох… — Не стоит бояться ни меня, ни того, что так или иначе неизбежно.       Меня завораживают его красивые руки. Нежно, бережно, тактильно настолько, что пробирает до мурашек — он водит пальцами по моей коже. То зарывается в взлохмаченных волосах, перебирая пряди, то играет с кажущейся игрушечной — моей кистью, сдавливая подушечки и вынуждая расслабиться и просто наслаждаться приятными ощущениями ласки. — Когда ты успела стать такой взрослой и рассудительной леди? — с явной усмешкой говорит он, и я ухмыляюсь в ответ, нарочито изгибаясь так, что голова оказывается на его коленях, как на подушке.       Непревзойдённый ракурс… — Это заслуга компаньонов. С ними либо становишься мудрой, либо неадекватной… — хочется залиться смехом, но вместо этого я вдруг умоляю… Нет, скорее повелеваю, осмелев от всего происходящего: — Спленди, верни мне их! Я на всё пойду, лишь бы эта троица была снова рядом!       Не мудрено, с каким тяжёлым камнем в груди ему даётся осмысление предстоящего решения. На миг он замирает в горьких думах, какой-то внутренней, нелепой обиде, и с замиранием сердца я жду, что он ответит мне согласием, боясь отвести взгляд от графического лица, что целовала не брезгуя. — Они все твои. И даже Альжбетка.       Вселенское облегчение с толикой радости… — Ложка дёгтя в бочке мёда, — как можно сдержанно хмыкаю, хотя однозначно палюсь своей счастливой физиономией, засыпая своего властителя безмерными благодарностями…       Но вид его продолжает быть напряжённым. И вскоре становится ясно, почему: — Совсем скоро в Карнавале произойдут большие перемены. Грядёт великий праздник, прибудут гости по рангу значительнее и влиятельнее… Арина, я боюсь упустить тебя из виду — только не снова, поэтому… — слова ледяным градом бьют по ушам, и растеряв едва приобретённый позитив, я неминуемо скатываюсь в бездну накатывающего отчаяния. — Скажи, ты будешь там со мной? Вакха продлится несколько дней… Знаю, это действительно очень долго и утомительно для человека, но у тебя наконец-то будет прекрасная возможность насладиться обществом кого-то иного моему измерению. Обещаю, я непременно буду рядом и всегда поддержу… И… Признаюсь — во многом я предлагаю это в угоду себе, ведь иной возможности побыть нам вместе не предстаёт возможным.       Пока всё изложенное впитывается в выбитый из колеи мозг, сознание озаряется тем самым наваждением, что преследует не грешно сказать годами — единственной возможностью увидеть Купол. Не радужная перспектива плясок омрачается в голове неизведанностью всего того, о чём сказано, но тёплая истома вдруг трогает нечто трепещущее за рёбрами, и уже никакое неизведанное пространство не становится соизмеримым с тем чувством, что вспыхивает от признания.       Я смущённо отворачиваюсь, лепеча, словно боясь быть услышанной: — Вакх, да? Но что это за праздник?       Несмело Сплендор поглаживает меня по спине, и от прикосновений мне становится более спокойно. Затянув с ответом, он завуалированно излагает то, что мне дозволено знать: — Он проходит здесь каждый год. Прерогатива проводить его выпадает именно мне, но это больше утомительное, чем здравое времяпровождение.       Я отвечаю ему таким же многогранным молчанием.       Взгляд, укутанный спавшими на лицо прядями волос, вдруг падает на тот самый шкаф, за которым притаился отголосок дурного сна — полупрозрачный призрак иссохшей женщины… — Спленди, слушай… — начинаю я, намереваясь расспросить обо всём, что уже давно мучает, но прозвучавшие в сознании слова незнакомки и подсказки Оффендера на ментальном ультразвуке сознания затыкают рот, вынуждая сказать то, что нужно, а не важно, будто бы предупреждая об эфемерной опасности: — Я буду с тобой, обещаю.       Пластичное тело нависает надо мной тенью. Бесстыдные поцелуи обрамляют лоб, губы, ублажают слабую шею, и вот я уже не думаю о том, что будет завтра. И будет ли оно в моей жизни вообще…       Податливо я обхватываю лицо Сплендора ладонями, томно умоляя, чтобы руки и щупальца его не переставали делать приятно.       И он сдаётся.

***

      Когда я вернулась в свою комнату, компаньоны — живые и невредимые — встретили меня с распростёртыми объятиями. Вопреки недопониманию и внутренней неприязни, я обнимала каждую куклу в ответ, с неподдельным восклицанием радуясь, что они со мной, а я — с ними, и никто больше не смог бы посягнуть на эту зыбкую идиллию, и даже самый главный кукловод Карнавала, следы от ласк которого усыпали багровыми синяками кожу под воротом спасительной водолазки…       Увесистая коробочка, вложенная в мою руку вечно сияющим в улыбке Иржи, вывела из будоражащих воспоминаний, заставив тот час одарить троицу наигранно-укоризненным взглядом.       До чего неожиданный, но приятный жест… — Госпожа, возьмите это в благодарность за наше милостивое спасение! Это меньшее, что мы с Игнасом и Иржи можем вам дать.       Тонкий голосок, глубокий реверанс и уйма искренности. — Альжбетка, это точно ты? Я тебя совсем не узнаю! — иронизирую без злобы, но тут же иду на попятную, когда приятно пухлые щёчки куколки округляются от обиды: — Шучу! Не стоило, правда… Спасибо! — открываю, кручу что-то похожее на лупу в руках, вглядываясь в переливающееся грани толстой оптической системы. — Увеличительное стекло?       Чего и стоило ожидать — эти три партизана опять переглядываются, боясь сболтнуть лишнего, а я уже смахиваю остроумный подарок на своё севшее в последнее время зрение, как ни с того ни с сего Игнас, ставший в моих глазах более серьёзным и на мимику скупым, выдаёт красноречиво и откровенно: — Это то, что поможет увидеть вам правду, maîtresse Arina. — Игнас имеет ввиду, что с помощью этой линзы вы сможете понять значение даже абсолютно неизвестного вам языка! Уверена, это весьма уместно в процессе так любимого вами чтения, — тут же как нельзя кстати для прикрытия всех четверых ретируется смышлёная Альжбетка. — Удивительно… — всё ещё не отводя взора от подаренной штучки, шепчу я, в глубине души понимая — куколки на моей стороне.       И теперь всё будет несколько по-другому.       Время растворяется в уборке, тёплых разговорах с компаньонами, непринуждённом чтении ранее не доступных к пониманию книг, и мне вполне греет душу подаренная вещица. Как то и ожидалось — вернувшийся хозяин опять пропадает в своих несусветных делах, едва ли предупреждая о причинах отсутствия, но Иржи, приставленный ко мне как самый храбрый и верный соратник, всё же умудряется торопливо шепнуть на ухо вполне очевидное — Сплендор готовится к Вахку. К празднику, смысла которого мне так никто и не пояснил.       На исходе четвёртого дня я следую к вестибюлю, переживая внутри нечто напряжённое — то и дело комок нервов плутает по гортани, мешая дышать ровно и спокойно… Или всему виной тяжесть наполненных водой бочек, что я тащу в нужном направлении. Коридоры Карнавала морочат голову искуснее обычного, и это наводит меня на мысль, что Оффендер просто кинул в мой адрес отмашку как издевательство… И если оно так — я не ручаюсь, что сделаю с ним…       Садовая твоя голова, Арина! Тысячу… Нет! Миллионы раз ты ругала себя за неуместное, дурное любопытство, и вот, в очередное «опять» доказала себе, что ничего не изменилось…       Когда злополучный поворот к искомому месту наконец-то показался, никакого явного прохода в подвал там не оказалось. Только центральная лестница, открывающая выход на последующие этажи, да зияющие темнотой арки тоннелей подземного уровня по бокам от неё. Бросив ручку каталки на пол, я осмотрела архитектуру пространства на какой-либо подвох, заведомо прислушиваясь, надеясь услышать характерное тиканье часов… Но их не было. А чернота двух непроглядных арок пружинила, будто плотный и ничем не пробиваемый батут. — Чёрт! Подлый болван! — проклиная давшего неверную наводку безликого, в сердцах буркнула я, и ругань пошла по простору помещения звонким эхом. — Чтоб ты провалился, Оффендер!       Как вдруг, с треском стекла тень левой арки упала наземь, отзеркалила, и ряд пыльных, каменных ступеней стремительно устремился вниз, в самую глубь с таким жутким грохотом, что я отбежала за свои громоздкие бочки как трусливый заяц. Тишина сомкнула всё сущее, и глухие, равномерные постукивания оповестили о поспешности принятого вывода.       Вот он — подвал со старыми часами…       А безликий в донжуанской шляпе оказался не такой уж и сволочью…       Тихо, боясь издать лишний шум, я подошла поближе. Широкий лестничный спуск крутым углом наклона уходил в неизвестное никуда, и только тусклый, недостаточный для хорошего обзора свет прятался где-то вдали. Так, хорошо — я сделала первый шаг, и привычная отлыниванию от работы боль пронзила виски, возвращая на прежнее место локации — к бочкам. — Не пролезут же! — споря с невидимыми силами, всплеснула я на свой клининговый агрегат. Ответом послужила метла, тут же всученная мне в руки — хорошо, что не в лоб: — Ладно-ладно! Хотя бы подмету…       С каждой пройденной ступенькой стук собственного сердца звучал в груди и ушах всё более отчётливо. Паутинные нити и обильный слой пыли вперемешку с сухой грязью на землистых стенах заставляли то и дело останавливаться: если не сметать с пути, то пригибаться и ступать более осторожно, чтобы не стать жертвой астматического припадка. Судя по спёртому запаху плесневелого погреба, моя неказистая личность являлась первой, кто посещал это место за неопределённое время. Хотя, в Карнавале было всякое возможно… Так или иначе, кто-то оставил факельное освещение, озаряющее ставший шире спуск и сам подвал, представляющий из себя высеченную в камне пещеру с тупиковыми, недорубленными лестницами, пол которого сверкал абстрактной тёмно-зелёной мозаикой, в центре которой статным обелиском возвышались они — часы.       От высоты скалистого потолка едва помутнело в глазах, кольнуло выступившим потом ладони, но пытаясь сохранять спокойствие, я несмело прошла вдоль всего убранства, сжимая несчастную метлу крепче обычного. Скрытое ощущение беспокойства усиливалось по мере изучения местности — мечта клаустрофоба, не иначе…       Остановившись у полупрозрачного, отделанного стеклом деревянного шкафа массивных часов, я посмотрела на циферблат, украшенный чеканкой, на внушительный по размерам маятник, ровной амплитудой колыхающийся туда-сюда — тик-так, тик-так. Помнится, у дедушки по отцовской линии на даче — типичном охотничьем домике — стояли такие же напольные часы, только намного меньше и намного скромнее этих. Стрелка на них завсегда остановилось на четырёх утра, или же вечера, и деда Серёжа — очень строгий, но крепкий умом старичок — не утилизировал их только по этой причине. Антон — любимый внук, родился именно в это время. А когда мне было лет шесть, мой отец благополучно их пропил…       И всё же что-то ностальгически тёплое заставило подойти к шкафу ближе, дотронуться до чарующей резьбы, прислушаться к приятной трещотке щелчков, ласкающих слух. Их мирная симфония успокаивала, едва убаюкивала, и жуткий подвал уже не казался таким мрачным, как минуты назад. Взявшись за метлу, слушая воистину живое биение древнего агрегата, я неспешно начала сгребать добротный слой пыли у его статного подножья… Совсем позабыв о том, зачем сюда явилась. — Льйик!!! Сколько бесконечных ударов этой старой рухляди!!! Я бы узнал твой зад из тысячи элитных куртизанок! Ты всё-таки стала блуждающим приведением, я так и знал!       А ведь что-то подобное имело место быть…       Ожидая нечто сродни подвоха, злобного фарса наподобие встречи с Оффендером, я лишь подавила внутреннюю панику, пытаясь делать вид, что писклявый, словно принадлежащий лилипуту голос не вызвал во мне волну дичайшего ужаса. Кто-то за моей спиной мог оказаться кем угодно, и последняя встреча с безликим визитёром вынуждала сохранять хладнокровие, прокручивая в расшатанной нервами голове единственное верное — смыться отсюда как можно скорее. Опыт науськивал — лучше делать вид, что ничего не происходит, не мешкая просеменить к выходу, но язык мой — враг мой: — Вы обознались, — буркнула и наигранно спокойно продолжила размазывать по полу грязь, выжидая, что же будет.       Сущность весело продолжила: — Да брось, Льйик! Неужели ты не узнаешь старину Роджера!       Так, ладно. Была не была…       Оборачиваюсь, заведомо смотря чуть выше собственного кругозора, ожидая увидеть кого-то напоминающего как минимум безликого, но взгляд тут же падает вниз, в дистанции пары метров от меня. Вот тебе на… — Меня зовут Арина, а не… — гляжу на какую-то жуткую тряпичную куклу с вытаращенными, нереально большими глазами, напоминающую уродливых человечков с карикатур наподобие «Ёлочка, гори!»… — Лиик, или как там?       И что-то во внешнем виде существа отдалённо напоминает уставшего Пьеро: остроконечный колпак, голубая рубашка с белыми, пушистыми пуговицами, жабо и верёвочные ноги… Из-за уродства которых «клоун» лежит, облокотившись о камушек, сверля меня взглядом больших, обведённых чёрным шаровидных глаз, улыбаясь не менее жуткой улыбкой единичных, будто бы детских зубов. Сам по себе он едва ли больше моей ладони… — Арина? Какое странное имя… Похоже, много лет утекло на поверхности! — по-прежнему не двигаясь, развивает разговор. Ведь как-то же он здесь оказался… — Его мне дал отец… — задумчиво тяну я, впервые за столько времени вспоминая родителя, но тут же возвращаюсь из липкого прошлого, опираюсь руками о черенок метёлки: — А кто тебя так прозвал, морской волк?       Роджер мерзко, словно скрипит давно не смазанная калитка, посмеивается, вертя чёрными зрачками в качестве единственного проявления движения его тельца. — А ты с юмором, мне такие нравятся! Льйик явно приходилась тебе кем-то родным, вы просто одно лицо!       Гоня мысленно многочисленные, вполне возможные от незнакомого существа подвохи, я подхожу ближе, сажусь на корточки и откровенно брезгливо, но не подавая виду, придаю ему более удобное на мой взгляд положение, заведомо поправив болтающиеся конечности.       Видимо, Оффендер рассчитывал на болтливость именно этого существа. — Льйик — твоя подруга? — чувствую себя воспитателем в детском саду… — И такой же человек, как и ты! — смело утверждает Роджер. Челюсть у него не двигается, но голос звучит довольно бодро: — А-р-р, она частенько навещала меня в этом плесневелом трюме, и отменно лакала ром, будто воду из студеного колодца!       Не таким я представляла образ первого человека в Карнавале. Самым провальным изначально было то, что я была уверена — это был мужчина. Возможно в годах, возможно такой же душевнобольной, как и я… Но никак не женщина. И никак не лакающая пойло в подвале с готическим клоуном, который ведёт себя, как пират…       Льйик… Странное имя. Скорее всего, жила она довольно давно… Или это просто морфология иной речи. Какой-нибудь Исландии или Дании. — А как она оказалась здесь, ты знаешь? — пожалуй, самый важный для меня вопрос. — Разумеется! — отлично, звёзды сошлись! — Вот только это древняя и мутная история… Без пинты нечего и ворошить!       Интересно, все обитатели здесь любят издеваться над бедным человеком?       С кислой миной я поднимаюсь, вминаю чилижную метлу в пол, с удовольствием слушая, как хрустят сухие веточки. Весь этот цирк давит на голову, вынуждает вновь поддаться психу, потому что желаемое всё время ускользает из-под носа. Всеми уголками своей неглубокой души я хочу смахнуть Роджера в дальний, самый грязный угол, но такая же убогая как и он сам совесть не позволяет мне этого исполнить. — Получается, не скажешь, — не скупясь на ноты глубокого разочарования, утверждаю я, рассчитывая на снисхождение собеседника. — Красавица, про Льйик тебе не скажет здесь никто, даже самые отпетые служки. А Роджер выложит всё, и всего за символичную компанию!       Вот же алкоголик несчастный!.. — Раз так, — сдаюсь я, понимая, что лучше уж согласиться. — То жди меня через четыре дня. И поверь, лучше тебе меня не обманывать! — кидаю на последок, и тут же позабытые часы бьют полный круг. — Я дал слово, Арина!       Покидая подвал, уже почти у подножья выхода я слышу, как Роджер на пиратский лад несёт своим писком нечто, похожее на песню: — Корабель-корабель, колесница! Ты ступай на гору, вся в мехах девица! Костерок горит и зреет виноград, Наш хозяин только его сладости рад!..       Последующие четыре дня я напеваю её также ужасно, как и справляюсь со своими обязанностями. В голову не лезет абсолютно ничего, кроме той самой Льйик, и даже мысли об Сплендоре уходят на задний план, впрочем, как и я для него. Только тёплая вуаль воспоминаний спасает от озноба, укрывая мягким полотном надежды на то, что совсем скоро хозяин будет рядом. И душистые полевые цветы в вазе у кровати перестанут быть обычным напоминанием о том, что он меня помнит.       Но в тот момент, когда я заявляюсь в подвал со склянкой с трудом выпрошенного у Игнаса вина, Роджера там не обнаруживается. Выжидая куклу час, а то и больше, я обречённо вздыхаю, понимая, что в очередной раз никчёмно опрофанилась…       Статные часы стрекочут мне в ответ монотонный счёт времени, то ли сочувствуют, то ли посмеиваются над моим жалким видом, и мне невольно вспоминается тот самый дедушкин шкаф… Куда отец прятал недопитые или пустые бутылки.       Не доверяю самой себе, но почему-то подхожу к часам, открываю наполовину прозрачную створку и поражаюсь собственной интуиции. Мутное зелёное стекло пустой бутылки смотрит на меня закупоренным горлышком, и в брюхе её со скомканным клочком бумаги звенит что-то твёрдое.       Разбиваю находку об пол и вынимаю содержимое из лап острых осколков. В расписанном с двух сторон пожелтевшем и покрытом пятнами некогда пойла листке оказывается кованый ключик. Текст письма напоминает английский, но буквы слишком путаны и крючковаты.       Под покровом ночи, усердно успокаивая своё любопытство, в своей комнате я спешно — пока не видят задремавшие в ларце компаньоны — разворачиваю найденную бумажку, подставляя её под кружок подаренной линзы: «Я молюсь за реку — пленницу между берегов. Молюсь за день — пленника между ночей. Молюсь за снег, падающий с неба на грязную землю… А кто будет молиться за меня, когда я останусь один среди тех, кто никогда не поймет моей любви?..»       Сердце стучит так тяжело, что больно.       Я узнаю почерк Сплендора. Узнаю его красивую поэзию, что он читал мне ни один раз... И, перевернув записку, замираю, сразу понимая, что вижу послание совсем другого человека…       Не может быть…

«Где истоки ветра, где отдыхают облака, где рождаются волны, куда пропадает свет уходящего дня. Они хотели, чтобы мы нашли путь, который они сами же нам запретили искать. Костер разгорится и погаснет, звезда останется, а нам останется лишь сон. Он растет, а я умаляюсь… Уже качаются желтые купальницы над моей головой…» подпись Льйик

      Письмо падает и сгорает от языка единственной зажжённой свечи.