Под дланью богов

      Эллиль вздрогнул и проснулся — он не помнил, что ему снилось, но дыхание сбилось, а тело покрылось холодным потом, сердце грозилось выскочить из груди. Потолок в тесной комнате будто бы готов был свалиться прямо на голову, и почему-то в один миг захотелось, дабы это случилось. Но Эллиль не успел вновь закрыть глаза и отдаться странным мыслям, как над ним навис Адад-шум. На нём была странная одежда, а лицо было вымазано.       — Просыпайся, братец, нам пора возвращаться.       — А как же задание?       — К сожалению, мне пришла весточка из армии и нам надо срочно возвращаться. Планируется осада и нас тут быть не должно — разве что по другую сторону. Да и успели мы кое-что выяснить.       Эллиль тихо фыркнул — то, что они успели выяснить, было сущими крохами и даже бесполезными. Кроме того, что нынешний командир стоящего тут войска безалаберный и глупый человек, которого душит собственная злоба, жестокость, а свободу он ищет в крепких винах.       Однако едва Эллиль об этом думал, как в голове всплывал образ красивого человека с огненными волосами, что хотел обучить его танцу, чьи руки изящно складывались в сложные позиции, чьи ноги и чьё тело, кажется, могли творить магию лишь особыми движениями. В нём не было ни капли дурного, демонского — ни капли того, за что можно было ненавидеть и унижать. Хотя именно эти руки держали хлыст, а мышцы вздувались от усилий, с которыми хлыст обламывался о спину несчастного. У него наверняка вся спина в крови, может, и до мяса рассечена — а это уже путь к лихорадке, а дальше и к смерти… Эллилю доводилось видеть такое и до сих пор он помнил ужасный запах.       Пусть боги сберегут того парнишку.       Из Дурилу уходить было в радость, уж больше неприятным был город, однако уход переложили на вечер. Адад-шум поделился с ним завтраком, а затем ушел, сказав, что пусть он сам соберется и раздобудет еды в дорогу. Эллиль согласно кивнул и с радостью покинул заднюю комнату, в которую больше не хотел возвращаться.       На рынке стояла тишина, и никто, кажется, не боялся нападения ассирийца. Хотя тут и там приходилось слышать, как хают своего же военачальника. Они ничего не говорили за своего царя, молчали об ассирийцах и страхах войны, но рады были обсудить молодого рыжего аристократа, что почему-то вёл отряд за собой. А вел ли?..       Покупая немного вяленого мяса, Эллиль заприметил нескольких солдат — один из эламитов помогал другому идти, а третий, едва не взрываясь от злобы, что-то говорил. Как оказалось, они искали жреца, что мог бы помочь с лечением.       Продавец, который недавно с улыбкой протягивал еду Эллилю, скривился и махнул куда-то рукой.       — У нас тут есть старуха, что лечит всех. Жреца сложно найти будет. У вас при отряде нет?       — Был, но наш… в общем, его выгнали, — сплюнув с отвращением, сказал солдат. — Теперь вот беда. У мальца раны воспалились.       Эллиль, благо, оделся в плащ и мог скрыть своё лицо — он был уверен, что его никто не разглядел в тот раз в их лагере. Но его, может, никто и не заметил и не помнит, зато сам временный разведчик помнил лица. И несчастный мальчишка, которому искали лекаря, был ему знаком — именно его били. Как и боялся Эллиль, парнишке слишком сильно рассекли спину.       Недолго ему жить без помощи.       Но не было времени думать о судьбе юного эламита — всё же это его враг. И чем слабее враг, тем лучше. Адад-шум на условленное место не явился и, недовольно поджав губы, Эллиль сел на землю, словно попрошайка. Так к нему и лезть с лишними вопросами не будут, и будет возможность следить за всем.       Он практически задремал, едва солнечный пик прошел, но проснулся от того, что его звали. Но открыв глаза и подняв голову, никого не увидел — торговцы уже собирались уходить и закрывать свои лавки: больше никто покупать не придет. Проверив свои сумы и убедившись, что купил достаточно, Эллиль хотел было подняться, как вдруг заметил пса — того самого, что следовал верно за ним и исчез. Явился вновь. Невольно губы дернулись в улыбке, а рука сама собой потянулась к собаке, но вовремя остановился.       К животному подошел военачальник, огненный человек. Он был одет в довольно дорогую одежду, совершенно не солдатскую и, кажется, вновь был пьян. Однако позже Эллиль понял, что господин трезв — его взгляд был осмысленным, пусть он немного и нетвёрдо стоял на ногах. Быть может, тот просто гулял, быть может, искал своих убежавших солдат вместе с его жертвой — непонятно. Однако пес, вместо того, дабы бежать к знакомому, подбежал к эламиту. Его огонь привлекает не только взгляд людской?..       На миг Эллиль испугался, что жестокий со своими подчиненными и такой дурной по россказням людей военачальник эламитов пнет надоедливого пса, изобьет, как бил несчастного солдата. Однако едва тот нагнулся, а внутри Эллиля всё сжалось, как рука с длинными пальцами, что могут принимать изящные положения, коснулась собаки. Злобный огненный демон с улыбкой ласкал побитое грязное и блохастое животное, позволил его грязным лапам, что прошли долгий путь, коснуться дорогих штанов. А после эламит и вовсе прижал собаку к себе, пачкая добротную одежду, и что-то тихо рассказывал ей.       Всё, что он видел теперь, не вязалось с образом злого человека — скорее были сходства с тем призраком в ночи, что хотел утянуть его в танец. Тем, кто будил в нём старые и, казалось бы, давно улетучившиеся воспоминания — или то всё были наваждения, мираж, как в пустыне?       Эллиль хотел было подозвать пса, но видя, с какой любовью он льнет к ласкающим его рукам, просто поднялся и ушел. Ему нужно было искать Адад-шума. Им пора возвращаться и разбивать армию эламитов.       Тяжесть меча в руке так напрягала, хотя Эллиль воин — ему оружие должно быть родным, одним целым с рукой, её продолжением. Но то всё были чужие слова, к которым он сам отношения не имел. Его тяготило оружие, тянуло к земле. Хотелось отбросить его, но вместо этого в очередной раз пришлось начистить.       Рядом стоял шатер командиров, где уже давно обсуждался план осады и захвата Дурилу. У Эллиля ничего не спрашивали, когда он пришел, лишь жестом указали на его место — где-то среди обычных солдат, что будто бы и не были рады его видеть. Мало кому нравилось, что такого, как он, отмечает Адад-шум.       — И как оно, братец? Надеюсь, ты там военачальника с ног до головы изучил вместе с его армией и планами. Полезная-то поездка вышла? Лошади все в мыле, — встретили его братья-солдаты — у говорящего в глазах была насмешка, остальные молчали, но тоже ждали ответа.       — Всё хорошо, но рассказывать ничего не могу. Это тайна, — хмыкнув, ответил Эллиль. Не стоит им знать, чем на самом деле он там занимался. И что посмел утаить важнейшее от командира — настоящее преступление!       — Тайна! — передразнил его солдат и спросил: — Ну хоть девки хорошие в Дуриле? Или куда ты там смотришь.       Эллиль одарил его хмурым взглядом и потянулся за миской с уже остывшим варевом. Подначивания его раздражали, особенно такие, но он отмалчивался — раньше злился сильнее и на очередной стоянке, когда им дали вольную, все сразу же наведывались к девушкам и тащили за собой Эллиля, но он уходил сразу, едва все братья скрывались в алькове или за занавеской, если местечко было крайне небогатым.       Но девушки, которых он оставлял, пусть и давал денег, точно трепались о нём — и все знали, что Эллиль-надин-аххе избегает женского внимания. Над ним некоторые и жестоко насмехались, обзывали, но парочки потасовок хватило, дабы остались лишь некоторые шутки и поглядывания. Однако и они его немного бесили, но Эллиль научился себя смирять. Очередные драки только в новые шрамы и наказания выльются, а зубоскалить будут продолжать — за спиной ли, в лицо ли.       Смущало лишь то, что он такой не один в отряде, однако все шишки ему.       Кусок в горло больше не лез, и Эллиль отставил от себя миску. Весь аппетит ему перебили своими разговорами.       — Скоро сам узнаешь, какие они там, — бросил один из солдат, и все одобрительно загудели.       А внутри Эллиля всё перевернулось — мысль, что скоро придется лить кровь эламитов, его не прельщала. И вызывала почти что отвращение. Но меч он все же почистил и всё подготовил — у него разве был иной выбор?       Им скоро выступать. Командиры долго обсуждали план, и уже на рассвете, едва постовые всех грубо разбудили, было объявлено, что следует собираться и выдвигаться. Капитаны уже в дороге разъяснили, что нападение на Дурилу будет стремительным и неожиданным.       — Их воевода очухаться не успеет, как его голова полетит с плеч от нашего меча. Отправим голову Теуманну!       Все солдаты издали воинственный клич — они готовы были лично обезглавить эламита. А Эллил молчал. Внутри его сковал ужас, едва он представил, как огненный человек, предводитель отряда в Дуриле, лишается головы. Это было так ужасно — он не чувствовал подобного столь остро с тех пор, когда впервые увидел убийство.       Нет, не так. Смерть врага. Смерть врага — это не убийство, а благо.       Проговаривая это внутри себя, вспоминая, как ему это говорили, Эллиль не чувствовал ничего, кроме отвращения. Но все свои переживания он спрятал вглубь, ибо сейчас перед ним стояла священная задача солдата — приносить славу и победу своему царю. Их учили убирать всё на задний план — плетью, руганью и строем.       Весь поход, что длился прежде, теперь же казался лёгкой прогулкой, подобной той, которые он совершал ребёнком в Ашшуре. Ведь они почти не останавливались, будто за ними гнались, и настроения становились всё более напряженными и боевыми. У солдат горели глаза, а речи капитанов только подзадоривали их.       Смысл их слов слабо долетал до Эллиля. Он их слышал, но почти не слушал. И он будто очнулся, когда увидел стены Дурилу. Ничего не изменилось, город наверняка жил своей странно-спокойной жизнью, несмотря на отряд на своей территории, войну в государстве.       Город был совершенно не готов к нападению, пусть тут и был целый военачальник Теуманна. Капитаны приказали достать мечи и Эллиль, как и все, последовал приказу. Кажется, только недавно он спокойно входил в этот город, а теперь собирается его захватить и покорить. Убить и того несчастного парнишку, который мучился от ран. И того, кто ему помогал.       Всех, кого он видел там, в лагере. Прежде людей, а нынче врагов и не более. Враги не люди, иное.       Перед глазами вспыхнул образ замершего в поле танцоров юнца с огненными волосами и пронзительным взглядом, а нос заполнился почти незнакомым запахом, что будил воспоминания. Об Ашшуре. О скрипящем на зубах песке.       Вдруг раздался звук горна и воспоминания улетучились, а рука сама крепче сжала меч. Эллиль разглядел, как к ним приближается их переговорщик — договориться о мирной сдаче города не вышло. Значит, ассирийцы возьмут его силой. Под клич и рёв солдат Эллиль ринулся вперед, забыв обо всём.       На стенах города собрались лучники, и на мгновение он едва не остановился — рядом просвистели стрелы и рухнуло несколько братьев. У одного стрела торчала из груди, у второго вонзилась в голову. Но останавливаться нельзя было, даже если это были его лучшие друзья. Неважно сейчас, кто это.       Эламиты действовали хаотично и непродуманно, будто то были крестьяне, защищающие свою деревушку или скотину от разбойников. Лучники, которые должны были стрелять только по команде, стреляли как хотели, стояли то на далеких позиция, то в куче и вскоре вовсе исчезли со стен.       Их стрелы унесли меньше жизней ассирийцев, нежели обычно. Ворота распахнулись, и оттуда выбежали эламиты всё тем же неровным строем, будто дикари. Кто пеший, кто верхом, всё у них смешалось.       Эллиль не видел лиц тех, кого рубил мечом. Будь его воля, он бы закрыл глаза и вовсе, заткнул уши и не слушал всего того ужаса. Но приходилось слушать и стоны, и крики, и лязг мечей, треск костей. Сглотнув, Эллиль нанес приблизившемся к нему эламиту удар в шею и бросился дальше.       У него пекло лицо — наверняка от крови и пота, от солнца. Немного придя в себя, он обернулся и отметил, что у них явное превосходство. Ряды эламитов редели, на земле лежали в основном враги, братьев было значительно меньше. И он никого не узнавал — или всё то из-за ран? У многих были вспороты животы, залито кровью лицо, некоторые лежали вниз головой. А ведь недавно они наверняка о чем-то думали и грезили, а теперь станут едой падальщиков или будут сожжены, если на то будет воля ассирийцев. Их сожгут или закопают, будто никого не было. И об этих людях забудут.       Вдруг Эллиль заметил движение рядом и едва успел развернуться — его почти что ударили мечом, но он успел увернуться. Меч в мокрой руке стал почему-то на миг легче. И легче стало убить этого эламита — Эллиль даже успел взглянуть ему в глаза. И в них был страх и непонимание. Это был темненький юный парень, бороды даже не было, которому не повезло оказаться тут и напасть столь нелепо. И его жизни надо положить конец. На мгновение рука дрогнула, и Эллиль, вместо того, дабы нанести сокрушающий удар, попал по ногам. Болезненный крик, в котором помимо этого звенели слёзы, заставил внутри что-то вздрогнуть.       Нет, лишить его жизни невозможно. Совершенно невозможно. Парнишка поднял глаза, в которых были слёзы, и Эллиль, попятившись, отступил. И отвернулся, желая больше никогда не видеть этот взгляд и не слышать этих стонов. Меч был весь в крови, и в тот миг, когда он это заметил, оружие как-то потяжелело. Однако Эллиль, сжав рукоятку ещё сильнее и превозмогая желание уйти отсюда, пошел в бой вновь, убивать врагов и захватывать Дурилу.       Мир сузился до стен городка и поля боя. Перед глазами не было ничего, кроме чужой формы и мечей. В голове не звучало ничего, кроме криков и кличей.       И тут Эллиль увидел, как из города на коне вылетел человек с мечом в руке. И его огненные волосы было видно даже с большого расстояния — он явился внезапно, но ничего не мог уже поделать. Что-то кричал своим солдатам, но никто его не слушал. Развернув своего коня, он направил его в самую гущу битвы, словно не видя, что происходит. Победа все больше склонялась в сторону ассирийцев. Вдруг в бок коня военачальника вонзилась стрела, и животное, заржав, рухнуло на землю, едва не придавив наездника.       Эллиль отвлекся, казалось, совсем на короткое время, когда на него напали несколько эламитов, но, обернувшись, не увидел возле мертвой лошади военачальника. Внутри возникло такое острое беспокойство, что Эллиль, сам забыв о битве, высматривал глазами огненную голову. И увидел. У него всё тело покрылось холодным потом.       Эламит пытался убежать к своим, но был настигнут ассирийцем и повален на землю. Он был безумно напуган, будто ребёнок перебирал ногами и старался подняться, но на одежде его были видны пятна крови, а к одной из ран несчастный воин прижимал руку. Меч его был далеко. Военачальник потянулся к своим и позвал на помощь — рядом, совсем близко, было несколько солдат. И Эллиль даже смог разглядеть их лица — то были избитый мальчишка и один из тех, кто ему помогал.       С самого детства Эллилю твердили, что им надо защищать своего капитана, военачальника, царя — того, кто стоит выше. Так было везде и всегда, ведь они важнее. Но эламиты не спешили спасать своего же. Отвернулись и сбежали.       Эллиль и не заметил, как сам оказался близко. И его заметили — не свои, а военачальник. От его умоляющего взгляда чёрных глаз и всепоглощающего ужаса всё похолодело. Рука, что гладила пса с такой нежностью, прижималась к ране и пыталась удержать кровь внутри. Бледная кожа, что делала волосы огнем, стала ещё белее. Губы шевелились, но слова не доносились до Эллиля.       — …я танцую!       Меч стал легче, словно продолжение руки.       Очнулся он лишь тогда, когда на лицо брызнула теплая кровь, а в обернувшемся к нему солдате он увидел одного из своих братьев.       — Эллиль-надин…аххе, как ты… Предат!.. — промолвил он, но через мгновение упал на землю замертво. Ассирийцы всегда знали, куда бить.       Внезапно стало так тяжело дышать, а в голове судорожно звучал голос умирающего брата, что звал его… Предатель. Он убил своего брата.       Эллиль едва не выронил меч, — руки ослабли так, что не могли бы удержать и перышко, — но его отрезвил стон, почти плач эламита. Он вновь поднял свои чёрные глаза и благодарно улыбнулся.       — Я танцую, как!..       Яркая вспышка, веселый голос и танец… Всё как наваждение.       Эллиль нагнулся и попытался поднять военачальника, но тот охнул и почти что осел на землю. Кровь начала сочиться сквозь пальцы сильнее. Цокнув языком, Эллиль с трудом подхватил его и бросился к лошади — она бродила, таская за собой убитого наездника, что зацепился ногой за стремя.       Ассирийца. Брата. Подавив внутри поднявшийся ком, Эллиль, кое-как закинув эламита, забрался в седло следом и ударил коня. Прочь отсюда.       Первый раз в жизни он посмел идти против своих.       Первый раз бежал.       И спас врага, который и своим нужен не был.       Ни своим. Ни чужим.       Эллиль глянул в бледное лицо с острыми чертами лица. Ветер теребил его огненные пряди и уносил на поле битвы молву о том, что брат Эллиль — предатель.