По образу и подобию

Жизнь нас ваяет, как Пигмалион свою Галатею, и ждет, пока мы оживем. (Джулиана Вильсон)

У нейров нет пола — это было первым, что сказал ему Кирилл Блэк, генерал-майор, герой войны, заместитель министра и прочая, прочая, прочая, с которым Джейк-то разговаривать боялся. У нейров нет пола, нет возраста, нет привычных в понимании человека чувств, и это важно запомнить. Джейк кивал и запоминал, Джейк сам был нейром — так сложились звезды и модификация — но Джейк проходил процедуру уже вылизанную и улучшенную, адаптированную для гражданских. Он изменен слабее, это он понимал тоже. Ему повезло, в этом он не сомневался. Ему повезло вдвойне, потому что даже измененный слабее и почти непристойно юный, он стоял здесь, в этом коридоре, в этом институте и ждал своего начальника и руководителя практики. Он знал только имя — Алек. Он знал только модификацию — нейр. Больше Джейк не знал о нем ничего. Но догадывался, предупреждение Кирилла Блэка намекало. Нет пола, нет возраста — так не говорили про свежих и современных модификантов, так говорили про тех, кто ложился в репликатор во время войны и ложился чаще всего не сам. Кого туда укладывали. Кто в итоге получал максимальный процент измененного тела и весьма спорную принадлежность, собственно, к людям. Джейк читал про это, читал много и увлеченно, историки и биологи дискутировали, не стесняясь. Он даже попал на пару соответствующих лекций будучи студентом, и аргументы обеих сторон впечатляли. Джейк, правда, не присоединялся ни к одной. Ему не нравилось думать о героях, как о нелюдях. Ему вообще не нравилась подобная концепция. Чужих шагов за размышлениями он не услышал. Услышал смешок. Хрипловатый и тихий, настолько близко, что он подпрыгнул на месте и прикусил губу от смущения, пытаясь хотя бы казаться, если не быть, старше и серьезнее. Джейк догадывался, что получается хреново, но все равно старался.  — Евгений? — спросил голос столь же тихий и хриплый, как смех, и Джейк рискнул поднять голову и посмотреть своему руководителю и хозяину на ближайшие полгода в глаза. Нечеловеческие совершенно глаза. Серая сверкающая сталь переплеталась в них с чем-то темным, текучим и изменчивым, как ртуть, и зрачок терялся на фоне радужки, казалось, перетекал и изменялся тоже, то сливаясь и захватывая все чернотой, то исчезая бесследно. Модификант. Нейр. Алек.  — Да, — Джейк поперхнулся и закашлялся, мод дернул уголком губ, но терпеливо ждал, пока он снова сможет говорить и возьмет себя в руки. — Лучше Джейк. Я имею в виду…  — Джейк, — повторил мод с кивком и мягко, как он не должен был уметь, улыбнулся. — Я понял. Идем? И Джейк — и наверное, к этому стоило привыкнуть — не нашелся, что ему ответить. У нейров не было пола, не было возраста, не было чувств, но Алек улыбался и шутил. Алек вздергивал бровь и каким-то чудесным образом умудрялся вставлять саркастичные комментарии, даже ничего не говоря. Алек был определенно мужчиной и определенно взрослым. Он не вел себя ни как ребенок, ни как существо среднего пола. Глядя на него, Джейк не понимал, откуда взялись все эти стереотипы. Глядя на него, Джейк впервые подумал, что Кирилл Блэк, генерал-майор и герой войны, может ошибаться. Работая с ним, Джейк в этом уверился. Алек напоминал ему статую с кладбища, о которой он уже почти забыл. Алек был таким же до боли совершенным, даже таким же алебастрово-холодным, бледным, если смотреть со стороны. Но — Алек был живым. Это заняло время, осознать это. Это заняло еще больше времени — к этому привыкнуть. Привыкнуть к белым, идеально выглаженным рубашкам с вечно закатанными рукавами, обнажающим шею и уходящую вглубь тонкую серебряную цепочку, обнажающим предплечья с выступающими венами, резко прорисованным узором мышц и тонкой пылью волосков. Привыкнуть к черным матовым ремням, широким и с тяжелыми пряжками, подчеркивающим безумную для человека разницу между плечами и поясом. Привыкнуть к небрежно отброшенным с лица пепельным прядям, бледно-алым губам и этим безумным глазам, в которых вечно кружился стальной шторм. Джейк слышал, что нейры неосознанно стремились походить на людей. Что даже свою нечеловеческую внешность нейры маскировали, старательно ретушировали, чтобы вызывать симпатию, чтобы не вызывать отвращения. Джейк не мог говорить за всех военных нейров, но к Алеку это не относилось определенно. Алек подчеркивал свое сходство со статуями или три-дэ моделями, как мог. Алек терял всякое выражение на лице, когда работал, превращаясь в идеальный манекен. Алек оживал, когда двигался и говорил, оставаясь все таким же до боли совершенным. Джейк хотел быть им. Джейк покупал похожие рубашки, и Алек улыбался и качал головой. Джейк пошел в тренажерку, и Алек помог скорректировать программу. Примерно тогда Джейк впервые увидел его в футболке, и бесполый мраморный ангел обрел лицо и тело. Джейк рисовал его вечерами, как ту статую в школе, но эта привязанность, эта мания, была острее и глубже. У Алека был голос, хрипловатый и тихий, глубокий смех и тонкие пальцы. Алек прикусывал язык, когда задумывался, хмурился и тер пальцами виски. Алек был умен и с улыбкой разбирал почти все его университетские задачи, небрежно, походя. Он просто писал правильный ответ, а потом, смеясь, расписывал еще на три листа варианты решения, чтобы потянуться, по-кошачьи выгибаясь, криво ухмыльнуться и потребовать убрать к чертовой матери «домашку» и вернуться к работе. Джейк сходил с ума. У нейров нет пола — вспоминал Джейк и практически бился головой об стену, пытаясь выбить из нее чертового руководителя практики, чертовы длинные и тонкие пальцы, летающие над клавиатурой, как над клавишами фортепиано, чертовы непослушные пряди, вечно падающие на стальные глаза, пряди, из-за которых Алек выглядывал, как дикий кот, которые Алек небрежно сдувал с лица и раздраженно зачесывал назад руками. Пряди, которые казались такими мягкими наощупь. Все было очень и очень плохо. Джейк слушал содержательные и адаптированные лекции о модификации и ее развитии, Джейк слушал пространные рассуждения о математическом моделировании и совершенствовании предиктивных алгоритмов. Господи, если бы Алек решил прочитать ему букварь или сборник старых анекдотов, Джейк бы тоже слушал. И тоже не слышал бы ни слова, зачарованный движением бледных губ, насмешливым прищуром и быстрой, свободной жестикуляцией. Альбомы были заполнены Алеком: улыбающимся и хмурящимся, прикусывающим пальцы в задумчивости, смотрящим в сторону и на художника, тянущимся и потирающим шею. Порой он думал, что это болезнь. Порой — что это любовь. Джейк не знал правильный ответ. Он мог лишь смущенно улыбаться и отводить глаза, он мог стараться не вздрагивать от случайных прикосновений и нарочито спокойно сидеть рядом, касаясь соседней клавиатуры и стараясь не прослушать инструкции. Он мог варить кофе и заказывать ужины, пытаться быть полезным, пытаться не казаться одержимым. Он мог отчаянно и беззвучно кричать, закрывая лицо руками, когда Алек уходил и он оставался в кабинете один. У него не было другого выбора. На этом Алек его и поймал. Стальные глаза смотрели задумчиво и серьезно. Стальные глаза видели его насквозь. Каждый грамм его безумия, каждый квадратный миллиметр площади бури, что бушевала у него внутри. Алек подошел к нему вплотную. Остановился перед креслом едва ли не в сантиметре от его колен. Алек наклонился, упираясь рукой в стол, наклонился, оказываясь вдруг невозможно близко. Он ничего не говорил, просто смотрел, изучал взглядом так же, как изучал графики и собственный код, практически препарируя, разбирая на части и отбрасывая ненужное. В нем не было ничего человеческого. Он был человеком — весь. Он облизал губы, и Джейк не мог не смотреть, не мог не следить за медленным движением языка, за влажным блеском. Джейк не мог его не хотеть. Джейк знал, что попался.  — Настолько? — спросил Алек тем же спокойным и ровным тоном, каким объяснял задачи на день, каким диктовал начало статей. Джейк отрывисто кивнул.  — Мальчик, — все так же ровно и тихо, негромко и размеренно, — ты хоть представляешь себе, кто я?  — Нейр, — ответил Джейк, не раздумывая, не в силах отвести взгляд. — Военный. Самый… — он проглотил «красивый», он проглотил «лучший». Он заставил себя замолчать. Алек улыбнулся, криво, коротко, как умел только он. Алек легко преодолел разделяющие их последние сантиметры, и Джейк больше не сомневался. Он тонул в этом поцелуе, в сперва легком, а после жестком прикосновении губ, сходил с ума от единственной точки контакта, но Алек не прикасался к нему, Алек не трогал, не обнимал, просто нависал сверху, легко удерживая себя в равновесии и целовал еще прохладными, но быстро согревающимися губами. Джейк застонал — Алек усмехнулся в поцелуй, прежде чем двумя пальцами приподнять его подборок, чуть наклонить голову. Поцелуй стал глубже. У него были холодные пальцы. Очень холодные, очень тонкие, очень твердые. Джейк знал, что он может вот так свернуть ему шею. Нейр. Модификант. Не человек. Джейк горел от этого еще сильнее.  — Не здесь, — бросил Алек, отрываясь от его губ и выпрямляясь неуловимо быстрым движением. — И не сегодня. Подумай, прежде чем соглашаться. Джейк послушно, как заводная кукла, кивнул. Он знал, что согласится.