По образу и подобию

И трижды вспыхнул в алтаре жертвенный огонь в знак того, что Афродита услышала Пигмалиона и вняла его мольбе. («Мифы и легенды Древней Греции»)

 — Эстетика — слишком нелогичное понятие, Джеки, — смех Алека гладил где-то внутри, куда невозможно было дотянуться, но он чувствовал это, чувствовал избитыми бабочками в животе и поднимающимся в груди теплом. — Но, да, я понимаю, о чем ты.  — Все модификанты эстетичны, — он пожал плечами и запрыгнул на стойку. Это было можно. Стало можно, после того как ему стало можно приходить сюда, после того как начались их странные, неправильные, но такие прекрасные отношения. — Не только твое поколение, даже мое. Алек, не оборачиваясь помахал в воздухе пальцами, выражая свое сомнение.  — Это не про поколение, ребенок, — он вытащил из духовки запеканку и посмотрел на нее с сомнением. — Господи, нахрена я вообще пытался? — Джейк засмеялся, и Алек, не раздумывая, вывалил содержимое формы в мусорное ведро, ногой отогнав от него кошку. — Закажем что-нибудь, — сообщил, не спросил, он и подошел ближе, наклонился, упираясь лбом в его колени. — Так вот, это не про поколение. Чтобы добиться идеального соответствия — надо сканировать человека, а когда создавали первую, да и вторую, технологию модификации, думали не об этом.  — Не тратить время на сканирование тяжелораненых?  — На полное, да. Поверхностное репликатор делает, но дальше работает программа. Она создает условную модель, и эта модель симметрична, люди такими не бывают. Собственно, мы с тобой сейчас работаем над тем, чтобы сделать модов более человечными.  — Внешне, — вставил Джейк к месту, и Алек засмеялся, выпрямился, взъерошил его волосы.  — Внешне, — подтвердил он. — Пицца, бургеры, что-то японское и отвратительно сырое? В итоге они заказали пиццу и жареный сыр. Джейк думал, что ужином и беседой все и закончится, но Алек обнял его, и он не смог заставить себя отказаться от этих объятий. Они включили какой-то сериал, и он даже не мог шутить над нейром, потребляющим развлекательный контент: так уютно смотрелся свернувшийся на диване Алек. В какой-то момент Джейк жалобно пискнул при виде расчлененного тела на экране. Кошка Алека, кличку которой он постоянно забывал, приподняла голову и презрительно мявкнула, а сам Алек усмехнулся и притянул его к себе, заставляя уткнуться носом в грудь, позволяя не видеть ничего, кроме слишком тонкой, растянутой от времени ткани домашней футболки. Джейк чувствовал себя невозможно глупым и невозможно счастливым. Кошка продолжала коситься презрительно, явно не считая его достойным своего хозяина, но хозяин — не менее явно — имел на этот счет свое мнение, и Джейк вдыхал цитрусовый аромат какого-то парфюма и странный, дымно-металлический — самого Алека. Он так его любил. Алек не отпускал его, пока серия не кончилась, и сериал не сменил какой-то рисованный мультфильм из прошлого века. Джейк не застал его в детстве, никогда раньше не видел, но и смотреть не мог, зацикленный, полностью потерянный в ощущении твердых мышц под своей щекой и медленно вздымающейся на вдохе и опадающей на выдохе груди. Конечно, он согласился остаться на ночь. Это был не первый раз, когда он соглашался, но первый раз, когда это не было жарко и грязно, не было жестко и властно. Алек был до абсурдного нежен. Алек поднял его с дивана и отнес в постель, раздевал, медленно и лаская, уделяя внимание почти каждому открывающемуся сантиметру его кожи. Алек целовал его, глубоко и долго, с языком и без, скользя холодными пальцами по груди и спине, обхватывая шею, задевая ногтями соски и заглаживая, зализывая короткие вспышки почти боли. Джейк стонал. Он пытался глотать эти звуки, но они все равно вырывались, невнятными и жалобными всхлипами, неразборчивыми мольбами, бессмысленным повторением имени Алека, с разной громкостью, разной интонацией, на выдохе и на вдохе, задыхаясь и не в силах дышать вообще. Он упустил момент, когда Алек раздвинул его ноги, упустил момент, когда в нем оказались эти чертовы музыкальные пальцы, но он смотрел и — опять и всегда — не мог оторвать взгляд от его глаз, где сталь сменялась темной ртутью, а предгрозовое небо бурей. Джейк хотел это нарисовать. Джейк хотел оставить это только для себя.  — Пожалуйста, — попросил он, сам не зная о чем, и Алек улыбнулся, прижался к нему, захватывая губы в глубоком и почти грубом поцелуе. Джейк слышал шелест обертки презерватива, и думал, что не хочет презерватив. Джейк боялся говорить об этом. Это все еще был Алек. Нейр. Мод. Тот, кто мог оборвать его будущее и его жизнь теми самыми двумя пальцами, которыми его растягивал. Джейк все еще сходил по нему с ума. Тихое:  — Хороший мальчик, — Алека, только свело его с ума еще больше. Он стонал, он запрокидывал голову, он хватался за Алека, как за якорь, пока тот толкался внутрь, заполнял его собой, наполнял его удовольствием и оглушительно звенящей пустотой вместо мыслей. В этот раз Алек не трахал его, быстро и жестко, как это иногда случалось между ними, в этот раз он был почти болезненно медлительным, почти обжигающе страстным. Это интимно. Это близко и лично, то, как он смотрел ему в глаза, удерживая лицо в ладонях, то, как Алек целовал его пока — нет, не трахал, — занимался с ним любовью, и Джейк внезапно почти задыхался от этого. От этих эмоций, от переизбытка ощущений и чувств, внутри и снаружи, от неожиданного осознания собственной значимости. У него слезились глаза, а Алек сцеловывал эти слезы, не прекращая двигаться плавно и глубоко, Алек прикрывал глаза и коротко, рвано выдыхал, и Джейк знал, что это его попытки, его способ удержаться на краю, оставить этот их раз таким. Нежным. Чувственным. Сладким. Таким, наполненным нежными объятиями, таким, наполненным любовью, и пусть даже Алек никогда не будет его любить, пусть даже нейры не умеют любить, то, что происходило между ними, Джейк просто не мог назвать по-другому. Алек занимался с ним любовью. Это заставляло его чувствовать себя уязвимым сильнее, чем когда Алек оценивающе на него смотрел. Это заставляло его чувствовать себя по-настоящему голым, чувствовать себя хрупким, как будто Алек мог разбить его на миллионы частей одним только словом, одним действием, одним прикосновением. Как будто он мог бы разбиться, если Алек уберет руки или отведет взгляд. Но Алек продолжал смотреть, и продолжал держать его, и продолжал целовать, выдыхая прямо в губы, словно выпивая воздух из него, словно пытаясь дышать им, и у Джейка сжималось сердце. Он плакал, он плакал и стонал, и всхлипывал, и подавался навстречу, пока Алек сцеловывал каждую его слезинку, пока наслаждение накапливалось где-то внутри, почти незаметно накапливалось — и вдруг заполнило его целиком, угрожая взорваться и просто смести, как приливная волна. Он стонал, и Алек стонал тоже, и двигался быстрее, резче, беспорядочнее, и Джейк хватался за него, царапал и гладил везде, где мог дотянуться, пока напряжение не прорвалось их разделенным громким стоном. Алек дышал ему в рот, часто и поверхностно, Алек смотрел ему в глаза. На миг Джейку показалось, что серая сталь превратилась в мутную, ничего не отражающую амальгаму зеркала. Миг прошел. Алек нежно поцеловал его и обнял, успокаивая его дрожь, успокаивая частящее даже по меркам модификанта сердце, и Джейк заснул в кольце его рук, не думая ни о чем кроме того, что что-то настолько глубокое, настолько ранящее, настолько поглощающее его всего — просто не может быть ошибкой. Даже если это не навсегда.