Рубеж мечтаний о звёздах

      Когда двигатели — чересчур громко в почти мёртвой тишине — запускаются с характерным гулом, Шарль не верит.       Когда интеллектуальная система по неведомым ему причинам отказывается передавать ему управление, по всей видимости, для того, чтобы отправить космолёт подальше от места происшествия и не позволить Леклеру вернуться сию же минуту, — не верит.       Когда корабль уносится всё дальше и дальше, повинуясь выставленному курсу, оставляя позади координаты, обозначить которые аварийным красным у Шарля не поднимается рука, — не верит.       Всё происходящее кажется настолько нереальным, неправдивым, ненастоящим, что в какой-то момент Шарль ненадолго теряет чувство реальности, обнаруживает себя сидящим на диване в общей комнате, ничего не сознающим и всматривающимся в пустоту.       Этого не могло произойти — только не с Жюлем, только не с его Жюлем, который всю жизнь мечтал о звёздах. Только не с Жюлем, — ведь его эти звёзды, которые он так сильно любил и к которым так рвался, погубить никак не могли. Только не с ним — солнечным парнем с греющей даже в самый холодный день улыбкой, Шарль не верит, что это могло произойти взаправду, не как в игре, где после шуточной перестрелки красками, остающимися яркими взрывными пятнами на защитных комбинезонах, каждый воскресал как по волшебству. Даже космолёт не мог отправиться дальше без своего капитана, ведь капитан и его корабль испокон веков обладали особой связью, так почему не вырубились системы управления, почему не заглохли двигатели, почему вселенная не остановилась, чтобы подождать, пока Жюль — самый преданный её воин — не встанет снова к штурвалу?       Шарль раз за разом проверяет, не появилась ли связь, не обнаружился ли Жюль на другом конце провода, не слышно ли что-то ещё, кроме металлического скребущегося звука, но ответом ему — тишина бескрайних космических далей.       — Жюль, пожалуйста, ответь мне, — еле слышным шёпотом умоляет он, в последний раз зажимая кнопку связи на кажущемся теперь таким бесполезным браслете. — Я очень прошу, вернись или дай мне сделать хоть что-нибудь, чтобы я смог развернуть корабль, я перепробовал уже всё, но… Жюль, ты мне очень нужен здесь, — Шарль отпускает палец и, всё же не выдерживая всех тревог этого треклятого дня, чувствует, как из груди рвутся судорожные рыдания.       Он знает, что Жюль наверняка не мог поступить иначе, — оставил его запертым в космолёте, чтобы сохранить жизнь хотя бы одному из них, потому что знал тягу Шарля к опасностям и стремлению разделить всё на двоих, поровну. Но ведь они могли что-то придумать, могли бы высчитать все параметры, могли бы увеличить гравитационное поле вокруг космолёта, чтобы Жюля не затянуло вглубь, могли бы… Шарль мог бы быть его подстраховкой, ведь он, чёрт возьми, второй пилот, правая рука, штурман, он должен был быть рядом с ним.       Но космолёт мчится вперёд, и связь с Жюлем оборвана, и Шарлю нечего делать.       Их обоих готовили к такому ещё на Земле: с равнодушными, не выражающими ровным счётом ничего лицами объясняли, какие изменения происходят в организме и как они объясняются химическими реакциями, как реагирует психика и тело, как бороться с негативными последствиями и как держать себя в руках, не позволяя себе натворить глупостей под воздействием стресса. Все надеялись, что этот сценарий им не понадобится. Все были уверены, что ничего выходящего за рамки не произойдёт, но космос есть космос, — полный опасностей и загадок, ни черта не исследованный, такой же непостижимый, как и сотни лет назад.       «Нам же это не понадобится, да?» — со сжимающимся сердцем спрашивал тогда Шарль, выходя из лектория после не самого простого тренинга, совершенно выбитый из колеи тем, как спокойно и безэмоционально рассказывали о возможной гибели экипажа.       «Конечно, нет, — Жюль улыбался и легонько сжимал Шарля за плечо, чтобы тот хотя бы немного пришёл в себя. — Всё продумано до мелочей, Шарли. Ничего не случится».       У Леклера болят рёбра, словно каждую кость сломали, неестественно вывернули, оцарапав все внутренности, пересыхает во рту и в глазах от безудержных слёз — он не готов, он попросту не готов вот так расставаться с Жюлем, даже не увидев его, не зная, где он и что с ним, даже не поговорив, не пожелав удачи, ничего — только их «договариваемся не погибнуть», единственное обещание, которое Жюль почему-то решил нарушить. Он никогда не подводил его, так почему сейчас, когда он так сильно Шарлю нужен, он бросил его одного?       — Прости, — захлёбываясь слезами, шепчет Шарль, даже не понимая, говорит ли он это в пустоту или всё-таки в микрофон на браслете, — прости, пожалуйста, я не хотел, чтобы… я не знаю, что мне делать, Жюли, у меня ничего не получилось, — он до красных полос стискивает пальцы и не может даже спокойно вдохнуть.       Вина наваливается на него как рушащиеся горы, как многометровая волна, сносящая всё на своём пути, как снежная лавина. Это он должен был спасти его, Жюль не должен был погибнуть вот так. Ведь наверняка было что-то, до чего Шарль просто не додумался. Наверняка можно было найти какой-нибудь выход.       Весёлый, всегда солнечный, всегда готовый прийти на помощь Жюль, — такой живой, что попросту не способный вот так расстаться со своим местом в этом мире. Шарль закрывает глаза, воспроизводя в голове самые тёплые сцены, словно надеется, что это каким-то сказочным образом сумеет вернуть Жюля обратно, — не думать о нём как о погибшем, думать только о том, что он может спастись — пусть чудом, пусть волшебством, но не верящий ни в какое провидение Шарль сейчас готов поверить во всё что угодно. Он вспоминает, как Жюль совсем недавно обнимал его, проводя горячими пальцами по узорам мышц на спине, обещал, что скоро они вернутся и съездят на любимое место к скалам. Как дрались полотенцами после душа, забывая о мнимой серьёзности. Как Жюль чуточку неумело переставлял пальцы на грифе гитары, зажимая не те аккорды — даже и не аккорды вовсе, если по правде, — и смущённо улыбаясь, как Шарль поправлял его пальцы и ободряюще уверял, что всё получится. Шарль представляет, будто бы даже сейчас — когда он не может думать ни о чём и ни о ком, кроме крёстного, — Жюль может укутать его своим тёплым сиянием, исходящим от него почти ощутимо, как одной улыбкой, одним призраком улыбки может заставить поверить в лучшее.       Время утекает как вода, и Шарлю трудно сказать, сколько часов он проводит вот так: с опухшими глазами сидя на диване, обнимая колени, проливая все запасы слёз и периодически успокаиваясь, только пусто всхлипывая. Он не знает, прошёл ли всего час или целые сутки, не чувствует ни изнеможения, ни голода, ни того, что температура становится чуть ниже комфортной, и по коже начинают бегать мурашки, ничего — только всепоглощающая боль, стискивающая рёбра, ранящая сердце, острым клинком пронизывающая все внутренности.       — Показатели штурмана Леклера ниже нормы. Рекомендуется восстановление.       — Замолчи уже, — убитым голосом просит Шарль, запрокидывая голову на спинку дивана. — Если бы не твои чёртовы блокировки, всё было бы хорошо. Если бы не твоя упёртость, ничего бы этого не было.       — Рекомендуется восстановление жизненных показателей.       — Отставить.       — Рекомендуется сон.       Шарль испускает истерический смешок и тут же прерывает себя, боясь, что если засмеётся, то уже не остановится, а усмирять очередной истерический порыв и без того напрочь сорванных нервов ему сейчас совсем не хочется.       — Сам разберусь.       — Разблокировка внешнего шлюза. Разблокировка внешнего шлюза.       Где-то внутри у Шарля падает сердце: замирает, отрывается от всех сосудов, с грохотом падает вниз, переставая биться вовсе. Видимо, от сковавшего разум напряжения последних часов и чувства утраты затуманивается и его способность моментально оценивать ситуацию так, как она есть: сейчас Шарль сжимается в углу дивана и холодеет, пытаясь собрать в кучу бешено скачущие в голове мысли. Разблокировка шлюза возможна только по приказу капитана, если не возникает нештатных ситуаций, — а Леклер определённо точно помнит, что в последние две минуты не отдавал распоряжения открыть шлюз.       — Какая, к чёрту… что, — Шарля начинает мелко потряхивать, когда он, всё-таки отвешивая себе мысленную отрезвляющую пощёчину, поднимается на ноги. — В каком смысле — разблокировка шлюза?       В голове со свистом проносятся мысли о том, что поломалось что-то ещё, и это куда серьёзнее, чем было раньше, что снаружи шлюза, возможно, зафиксировалось внешнее воздействие, — хотя какое там внешнее воздействие, в этом квадранте космоса они единственные заблудшие души, что чёрная дыра решила сделать ещё одну самую большую свою пакость и каким-то образом сумела разомкнуть шлюз, проникая частицами внутрь блокировочных механизмов. Искусственный интеллект не торопится давать хоть какие-то разъяснения, поэтому Шарль на негнущихся ногах двигается к шлюзам, задним умом отмечая, что если вдруг что — у них на корабле нет ни оружия, ни защитных систем, ничего, что могло бы обеспечить ему страховку от неизведанного.       Леклер несколько раз трясёт головой, чтобы сбросить с себя навалившееся оцепенение, и повторяет себе, что ко всему готов. Впрочем, в этот раз — пожалуй, единственный раз за всю жизнь, когда логика повинуется ему с таким трудом, он и ошибается.       — Моё имя — Шарль Леклер, вы находитесь на звездолёте…       Шарль прерывается на полуслове, понимая, что никаких пришельцев, далеков, клингонов и иных враждебных форм жизни — вот ведь фантазёр — на космолёте не наблюдается и инопланетного вторжения тоже не происходит: не обнаруживаются у шлюзов ни неизвестная сущность, ни влетающие фрагменты чёрной дыры, против которых толкать речи более чем бессмысленно. Единственная мысль, которую Шарль не допустил, которую почти силком удерживал подальше от себя, чтобы не обнадёживаться, воплощается в реальность — но сейчас ему хочется без скафандра выпрыгнуть за пределы корабля, только бы не чувствовать тот огонь, который обжигающими языками лижет сердце и почти выжигает его насквозь.       Жюль — в потрёпанном скафандре, чем-то перемазанный и до смерти бледный, — стаскивает с себя становящееся ненужным внешнее обмундирование, одной только силой воли удерживается на ногах, не позволяя себе стечь на пол, и неотрывно смотрит на Шарля, у которого на лице в эту минуту со скоростью света меняются выражения, словно он не знает, на каком остановиться.       — Ну привет, — выдыхает Жюль.       Только в этот момент — впервые за почти двадцать три прожитых года — Шарль в полной мере понимает, что имели в виду драматурги, вписывая в пьесы ремарку «немая сцена»: из головы разом выбивает любые слова, любые связные конструкции, которые, должно быть, фиксируются в сознании на генном уровне. Ему не то что не хочется ничего говорить — он не может вымолвить ни слова, лишь молча взирает на внезапно объявившегося, едва держащегося в вертикальном положении Жюля и чувствует подступающую к горлу дрожь.       — Значит, героически погибнуть, — угрожающе тихим голосом начинает он, он чувствуя себя в состоянии говорить хоть на полтона громче. — Значит, заблокировал шлюзы.       — Прости, Шарль, извини меня, — Жюль, откидывая в сторону истрёпанное обмундирование, остаётся в форменном комбинезоне и выглядит слишком живо для того, кто только что буквально вернулся с того света. Он поднимает руки в сдающемся жесте и на пробу дёргает уголком губ, надеясь, что полуулыбка хоть немного разрядит атмосферу, но, кажется, делает только хуже. — Это была вынужденная мера, я правда не знал, что…       — Ты не знал, — Шарль сглатывает, с удивлением отмечая, как вместе с нарастающим накалом, пронизывающим воздух до огненно-алых искр, откуда-то появляется и сила: возвращается в голос, в руки, в ноги, во всё тело. — А я чуть не сошёл с ума, когда увидел твоё чёртово сообщение! Ты бы хоть подумал, прежде чем прямым текстом вещать, что собрался подохнуть в открытом космосе, просто удрав с корабля, какой же ты кретин, какой ты!..       Жюль даже не уворачивается от крепкой затрещины, которой с пылающим в глазах огнём награждает его Шарль: понимает, что отчасти заслужил, понимает, что крестник имеет право злиться, — не приведи господь узнать, что чувствовал бы он сам, окажись он на месте Шарля — запертый внутри, не имеющий ни малейшего понятия, что происходит, как помочь и есть ли ещё кому помогать. Когда кисть крестника обессиленно падает вниз, задевая запястье Жюля, он успевает перехватить его руку, потянуть на себя и скрутить в поразительно крепких для ослабевшего долгой космической прогулкой человека объятиях.       — Тихо, тихо, Шарли, всё хорошо, — Бьянки чувствует, как силы всё-таки покидают его, и он медленно оседает на пол прямо около шлюзов, утягивая за собой Шарля, который не оставляет яростных попыток вырваться. — Я живой, видишь же, я…       — Хорошо? Я думал, что тебя поглотила чёрная дыра, — скачущим вверх-вниз, прерывающимся от нечеловеческого напряжения голосом произносит Шарль, сжимая ладони в кулаки, чтобы сдержаться и натворить ничего, о чём позже он сожалеет. — Я пытался вернуться за тобой, выйти наружу, чтобы не дать тебе остаться там, я всё перепробовал, чтобы космолёт не улетел без тебя, потому что я ценю тебя, идиот!       — Я знаю, Шарль, — Жюль взволнованно ловит пылающий праведным гневом взгляд и прикусывает язык. Леклеру не угадать, что происходит в голове у капитана-суицидника, но Жюль и не собирается ему говорить, что слышал всё: не мог ответить из-за повреждений индивидуального связного устройства, но на приём оно вполне работало. Бьянки не хочет вспоминать, как сердце заходилось в разрывающей сердце боли от безудержного горя Шарля, который ни на минуту не мог догадаться, что Жюль всё ещё жив и изо всех сил пытается вернуться обратно. — Поверь, я бы не поступил так, если бы не было нужды, но мне пришлось, просто…       — Нет уж, помолчи, — шипит Леклер, до побелевших костяшек вцепляясь в собственные колени и отмечая краем сознания, что ещё секунда — и его накроет новой волной приступа. — Либо ты объясняешь, какова была необходимость делать всё вот так, сбегать с космолёта втайне, даже не позволяя мне тебе помочь, либо, клянусь, я слова тебе не скажу до конца полёта, потому что видит бог, я с трудом держусь, чтобы не прибить тебя за такие фокусы! — голос его срывается на последних словах, вибрируя и резко обрываясь. Весь запас слёз израсходован ещё полчаса назад, по ощущениям Шарля, он не сможет больше заплакать, даже если захочет — но он не хочет, чтобы ещё хоть одна слезинка упала с его ресниц, и только бьющая его дрожь выдаёт истинное состояние.       Жюль молчит, позволяя ему успокоиться, а себе — просто почувствовать хоть какую-то стабильность и твёрдую поверхность под ногами. Он придерживает Шарля за руки, обвивая за плечи, прижимает боком к себе — знает, что им обоим необходима пара минут в тишине, хоть Леклер и грозится вышвырнуть его обратно за очередную секунду промедления. Искусственный интеллект благоразумно молчит, не высказывая никаких соображений относительно жизненных показателей, — радует и то, что критических повреждений нет, иначе бы приборы взорвались писком, и то, что система, должно быть, учится не влезать в разговоры, когда от одного неверного действия всё может взлететь на воздух. Под боком слышится неровное дыхание Шарля, который понемногу приходит в себя и перестаёт вздрагивать крупными частыми толчками, а во входном отсеке ровным жёлтым потоком льётся свет — безопасный, родной, почти по-домашнему уютный.       — Шарль, — тихо зовёт его Жюль, когда понимает, что штурман-крестник-почти-что-брат мало-помалу возвращается к адекватному мировосприятию и готов слушать. — Прости. Я не хотел, чтобы тебе пришлось через это проходить, но должен был сделать именно так. На крайний случай, если бы… ну, если бы…       — Хватит, а, — бесцветно просит Шарль.       Попытки вырваться не увенчиваются успехом: возможно, потому, что Жюль очень хочет, чтобы Шарль посидел смирно, а Шарль не очень хочет по правде убегать на приличное расстояние, так что даже не выдёргивает своих рук из его пальцев и несколько раз ёрзает больше для приличия, нежели из искреннего желания выдержать дистанцию. Краем сознания Шарль отмечает, что обычно такие горячие ладони Жюля сейчас больше напоминают вековые заледенелости, что дышит он бледно и словно через раз, что в его лёгких едва заметно слышатся тихие свисты, как будто дыхание даётся ему с трудом. Шарлю вдруг делается невыносимо жалко Жюля, который столько часов провёл в космосе — совсем один, ничем не защищённый от враждебных пустот, такой крохотный перед лицом огромной Вселенной. Леклер подсознательно придвигается чуть ближе и почти ощущает плечом слабое трепыхание сердца.       Ему хочется извиниться за то, что, поддавшись ведущим голову чувствам, ударил его, — не то что драк между ними раньше не случалось, бывало, изредка дрались ещё на Земле, но сейчас, когда Жюль, возвращаясь к нему почти из мёртвых, кажется впервые в жизни таким ослабевшим и требующим защиты, Шарлю становится стыдно за свою вспышку. Вместе с тем любые слова кажутся ложными, потому что в глубине души знает: порыв был искренним, и ему действительно хотелось за такие выходки вмазать покрепче. Вместо не особенно кому-то нужных сейчас слов Шарль решает, что действия будут куда красноречивее, чуть подрагивающими пальцами находит на скрытом комбинезоном запястье пульс: сердце Жюля бьётся неровными ударами, будто не решив, хочет ли оно продолжать свой бег.       — Пойдём, — говорит наконец Леклер, поднимаясь на ноги и помогая подняться капитану. — Не хочу просидеть здесь всю ночь.       — А сейчас ночь? — Жюль хмыкает, но, видя, как резко меняется лицо Шарля, по-видимому, решившего, что мятежный капитан совсем свихнулся в космосе, обрывает свои попытки шутить и, едва пошатываясь, двигается к кают-компании. — Я не знаю, сколько я там пробыл, Шарль. Я в самом деле запутался в часах, — тихо объясняет он, когда понимает, что успокаиваться Леклер не спешит, и из его глаз так и не желает уходить лёгкая паника.       — Тебя не было почти восемь часов, — Шарль говорит на пониженных тонах, чтобы не было заметно, как ходит ходуном его голос. — Восемь часов, Жюль. Я не знал, что думать.       Леклер практически на себе тащит Жюля к дивану, предполагая, что сил у того остаётся ровно на то, чтобы просто не позволить себе упасть прямо здесь, придерживает его за талию, чтобы было удобнее идти, — тот факт, что сейчас именно на Шарле лежит вся ответственность и за себя, и за космолёт, и за капитана, ни капли не придаёт ему гордости: ему почти страшно от происходящего.       — Может, в медотсек, — Шарль чувствует, что его снова потряхивает, мысли начинают путаться, а последствия огромного стресса готовы выйти наружу в самый неподходящий момент. — Может, лучше сразу туда, надо проверить, чтобы жизненные показатели... чтобы…       — Шарль, — Жюль тихо вздыхает, ничком падает на диван, прерывисто выпускает носом воздух из лёгких. — Не паникуй. Всё хорошо.       У Леклера даже нет сил о чём-то спорить.       Около получаса они не разговаривают вовсе, — несколько минут Шарль просто сидит рядом, держит ледяную ладонь Жюля в своих тёплых руках, укрепляясь в мысли, что Жюль вернулся, что он здесь — живой и вполне имеющий надежду на «здоровый». В медотсек он всё-таки отлучается: чтобы принести нужные медикаменты, восстанавливающие базовые процессы, и незаметно глотнуть успокоительное — Шарль, как бы ни хотел притвориться всесильным, понимает, что находится на грани, переступать которую ему не следует. Жюль с отсутствующим выражением лица лежит, укутанный в одеяло, и, не моргая, смотрит в потолок, — Шарлю даже не хочется предполагать, о чём он думает. Леклер, ненавидящий заваривать любых видов чай, с клятвенными обещаниями скоро вернуться сбегает в пищеблок, насыпает в чашку засушенные с очень давнего лета листья мяты и смородины, сыплет цветки липы — чуть больше, чем нужно, потому что рука дёргается в последний момент, — надеется, будто колдовской отвар вернёт Жюля к нормальному состоянию, вернёт июльское тепло в его ладони и сияние солнца — в глаза поближе к зрачкам. Шарлю страшно, что всё это происходит именно с ними.       Но он ни словом, ни жестом не позволит Жюлю узнать о своём страхе.       Тот, впрочем, догадывается обо всём без слов: грустновато улыбается, садясь на диване, принимая из подрагивающих рук Шарля кружку, и блёкло подмигивает, давая надежду на что-то хорошее, на что-то будущее.       — Я понятия не имею, как мы вообще зацепили этот фрагмент, — тихо начинает Жюль, когда оба понемногу приходят в себя. Свет приглушён, чтобы не так резало глаза, но блеск в глубине глаз крестника он может увидеть хоть в кромешной тьме. — По всем признакам чёрная дыра должна была дать о себе знать ещё в первые сутки, когда мы потащили её за собой, она не должна была затихнуть так надолго. Но она просто… будто нейтрализовалась, понимаешь? Ни намёка. А потом — по всей видимости, когда мы попали в лёгкую гравитационную аномалию в том секторе, — она активизировалась. И вновь никаких сведений на датчиках.       — Как ты догадался, что это была она? — Шарль, умостивший щеку на согнутых коленях, поворачивается к Жюлю. — У нас ведь не было ни одной зацепки.       — Именно поэтому и подумал, — шёпотом отвечает Бьянки. — Если нет никаких видимых признаков поломки, лучше всего думать на чёрные дыры. Как видишь, не ошибся.       Шарль дышит через раз, будто боясь спугнуть момент, задворками сознания опасаясь, что от неверного движения Жюль рассеется, словно мираж. Он только аккуратно принимает из его рук пустую чашку, чтобы поставить на пол, и незаметно задевает пальцами его пальцы, — проверить, не становятся ли они теплее.       — На самом деле, ничего сложного в этом не было, — говорит Жюль, улыбаясь краешками губ, — но я не был уверен, что ничего не случится в последний момент. Заблокировал двери, потому что если бы ты вышел из шлюза в тот момент, когда я направил бы поток от космолёта вовне, тебя могло бы зацепить. Я знаю, что тебя бы ничто не остановило.       — Можно было так и сказать, — Шарль в отчаянии прикусывает губу, чувствуя лёгкий привкус железа, — можно было не создавать эту чёртову драму с твоими речами!..       — У меня не было времени, — Жюль коротко улыбается. — Я хотел закончить как можно скорее. Правда, система связи полетела, но было уже не до неё, а с чёрной дырой пришлось повозиться чуть дольше — поэтому я и не успел вернуться обратно до отправки корабля. Но я, — он вдруг подмигивает, — подстраховался, чтобы увеличить свои шансы на успех.       — Чем ты там подстраховался, о боги, — Шарль вяло закатывает глаза. — Закрытыми шлюзами ты подстраховался? Заблокированным шаттлом? Запертым мной? Я был твоей страховкой, а ты бросил меня в медицинском отсеке!       — Гравитационным полем. Не заметил, что передвигаться стало тяжелее? — Жюль тихо смеётся. — Наблюдательность у вас явно требует подпитки, штурман.       Шарль приоткрывает рот, восстанавливая в памяти события последних часов, — то, что он принял за последствие собственного обморока, вся эта слабость и неспособность передвигаться настолько быстро, насколько он хочет, на самом деле оказалось увеличенными параметрами стационарного гравитационного поля.       — И ты ничего не сказал!..       — Я думал, ты догадаешься взглянуть на датчики!       Утаивать Жюлю нечего: сейчас, когда они оба находятся в безопасности, когда космолёт действительно исправен, а чёрные дыры остаются далеко позади, когда рядом чувствуется надёжное плечо Шарля, он может рассказать всё. Рассказывает о том, как отказала индивидуальная система связи, и Жюль не мог ничего ответить на позывные Шарля, как в последние минуты отведённых ему пяти часов он со скоростью света выкачивал оставшиеся частицы материи, как закрывал внешние системы, чтобы они были в безопасности, и пытался добраться до шлюза раньше, чем космолёт тронется с места. Не молчит он и о том, как испугался, что противостоять силам космоса оказалось чуточку сложнее, чем он когда-либо мог себе представить, — из последних сил удерживался за крепления, фиксировался так, чтобы его ни в коем случае не сбросило с карабинов, но вместе с тем чтобы можно было передвигаться, а это оказалось затруднительным. Как высчитывал, сколько ещё кислорода у него есть. Как, протащенный через расстояние на внешнем борту космолёта, чувствовал, как состояние ухудшается, и нужно делать что-то прямо сейчас, если он хочет вернуться. Как дышал остатками кислорода и с мутнеющим сознанием вводил код разблокировки шлюза, потому что отдать распоряжение с поломанной связью не представлялось возможным.       — Это жутко, Шарли. Быть подвешенным в пространстве и видеть перед собой только темноту космоса, — негромко признаётся Жюль, впервые позволяя себе расписаться в своём страхе. — Но я думал о том, что…       Он прерывается, глядя куда-то вдаль и, по-видимому, уходя в себя. Шарль ждёт несколько секунд, давая ему время на то, чтобы собраться, но не выдерживает и чуть теребит его за плечо.       — О чём? — переспрашивает он, изламывая брови. — О чём ты думал?       Жюль переводит взгляд на него и лучисто улыбается — тускловато, устало, но всё ещё до щемящего сердца солнечно.       — Я думал, что хочу вернуться обратно. Мне, знаешь ли, есть много ради кого. И мятежный штурман — явно один из тех, кого я бы ни за что не хотел бросить.       Шарль фыркает, отворачиваясь, чтобы Жюль не заметил лихорадочного блеска в глазах.       — Тебе ещё новые звёзды открывать, — выдыхает Шарль, на секунду позволяя себе призвать всю неподдельность, всю искренность того, что он на самом деле чувствует. — Они бы не отпустили тебя, даже если бы ты очень захотел.

***

      — Если эта штука сейчас же не начнёт работать… — угрожающе низким голосом начинает Жюль, всем своим видом не обещая ровным счётом ничего хорошего.       — Ты ей фак покажешь, — не удерживается Шарль, насмешливо и карикатурно изображая крёстного: помнит, как однажды в порыве чувств, так и не сумев договориться с компьютером, Жюль сложил пальцы в некультурном жесте и тихо матернулся, — компьютер оказался на удивление понятливым и моментально сделал то, что от него требовалось, зато у Шарля появилось неограниченное поле для насмешек.       — Один раз такое было, уймись же, ну!..       До Земли остаются считанные часы — ничто по сравнению с тем, сколько времени они провели вдали от дома, вдали от людей и простых земных радостей. Июль едва-едва переваливает за середину, обещая ещё целую половину лета с безусловным правом на отдых, долгие встречи с родными, прогулки у самой кромки моря и заплывы на скорость в осязаемо солёной воде. Жюль с самого утра пытается стабилизировать систему вхождения в атмосферу, которая так некстати засветилась жёлтым, предположительно означая, что посадка мягкой не будет, и ему удаётся это с переменным успехом: датчики перестают возмущённо вопить, однако даже сейчас Жюля, критического идеалиста, что-то не устраивает.       — Да отстань ты от неё, — замечает Шарль, хлопая капитана по плечу. — Видишь же, всё уже нормально и лучше не станет, да и не разобьёмся же мы при посадке! Подумаешь, чуть жёстче приземлимся, ну да и чёрт бы с ним…       — Получилось!       Жюль издаёт победный вопль, таки добиваясь от приборов того, что ему было нужно, и мимолётно задумывается о том, что фактически — как бы ни была продумана их долгая экспедиция и проверена перед вылетом работа всех систем — они оказались в космосе на корабле, держащемся в иные моменты одной лишь верой в чудо и отчаянной уверенностью в собственной непотопляемости команды. Он понимает, что даже по возвращении космос ещё долго не оставит их, — предстоит работа с выявлением всех поломок, устранением недостатков и недопущением аварийных ситуаций в будущих полётах: но Жюль знает, ради чего это всё.       Знает, ради чего нужны ему — и всем им — звёзды. Знает, ради чего готов вновь и вновь возвращаться на своё место у штурвала, ведя космолёт к далёким мирам. Знает, что рядом с ним всегда будет Шарль.       И он готов мчаться вперёд, всё прибавляя скорость.       — Немного страшно возвращаться, ты не находишь? — голос охваченного лёгким волнением и предвкушением Жюля теряется в играющей в навигационной рубке музыке, которую включают, чтобы немного ослабить взбудораженность перед возвращением домой.       — В смысле? — спрашивает Шарль, не поворачиваясь и упоённо перещёлкивая рычажки на своих штурманских приборах.       — Ну… всё будет другое, — тихо отвечает Жюль, глядя вдаль — туда, где уже виднеется синева Земли и почти не разглядеть мерцания звёзд. — Незнакомое. Как будто ты спал несколько лет, а потом пробудился, и вокруг всё изменилось — люди, музыка, технологии. Мир.       — Если хочешь, можем повернуть обратно, — Шарль лукаво щурится, стараясь скрыть и своё лёгкое замешательство. — Ну, если тебе в космосе спокойнее. Давай, успеем развернуть корабль перед входом в атмосферу, — поддразнивает, рассыпает вокруг себя смешинки.       Жюль разражается смехом и опускает пальцы на штурвал.       — Готовы к возвращению, штурман?       — Так точно, капитан!       Звездолёт, словно чуя родные края, начинает чуть покачиваться, будто в нетерпении стремится помчаться быстрее, чем его ведёт Жюль. Музыка двигателей сладким звуком вплетается в слух, предвещая скорую посадку и летний уличный воздух, не тот искусственный, прогоняемый через множество очистителей воздух, циркулирующий по космолёту, а настоящий: с ароматом горячих трав, пропитанный солнечными лучами, жужжащий насекомыми.       Темнота словно по щелчку меняется голубизной, ярким солнцем, живым светом — они пересекают грань почти что между мирами, запрашивая разрешения на посадку и оставляя позади несколько лет исследований, скитаний по межгалактическим морям, несколько лет непомерной работы и тоски по дому, несколько лет почти книжных приключений и фантастических историй. Впереди — ещё столько нового.       Космолёт мягко касается поверхности земли, оставаясь серебристой вспышкой на взлётной полосе. Двигатели мягко затихают, в последний раз озаряя корабль привычным и ставшим таким родным гулом. Приборная панель медленно гаснет, означая стопроцентное выполнение заданий и знаменуя окончание миссии.       Шарль, взбудораженный и трепетно-взволнованный, поворачивается к Жюлю, находя напротив тёплый взгляд карих глаз, столько времени служивших ему поддержкой и умиротворением. Жюль улыбается одними глазами и ничего не говорит: по крайней мере, вслух. Он знает, что оба понимают всё без слов.       — Давай ты первый, — шёпотом говорит Шарль, когда они пару секунд стоят у закрытого шлюза, вдыхая и выдыхая, собираясь перед тем, как спуститься по трапу вниз — к маршалу Экклстоуну, к капралу Тодту, к инженерам и механикам, к родным, ожидающим чуть поодаль.       — Почему? Нет, давай вместе.       — Жюли, — Шарль проникновенно смотрит ему в глаза и на ощупь находит его ладонь. — Это твоя миссия. И сейчас твой выход.       — Это наша общая миссия, Шарль, ты знаешь, — Жюль тяжело сглатывает, впервые за все эти годы путешествия выглядя таким неуверенным и взволнованным.       — Давай, — Шарль улыбается, чуть толкая его в плечо. — Я сразу же за тобой.       Жюль медленно выпускает воздух из лёгких, задерживая дыхание и тут же вдыхая снова. Расправляет плечи, считает секунды, — готовится к чему-то, несколько мгновений стоит перед шлюзом, словно не решаясь отдать команду открыть.       Вдох.       Выдох.       Несколько шагов по трапу вниз кажутся самыми трудными в его жизни, — труднее, чем подняться на борт в восемьдесят первом, труднее, чем вернуться после столкновения с чёрной дырой. Шарль, с замирающим сердцем глядя вслед, улыбается — улыбается ярко-ярко, вкладывая в улыбку всё своё счастье, весь свет, на который он только способен, как же он за него горд, — и чуть погодя медленно спускается следом.       — С возвращением, капитан Бьянки, — маршал Экклстоун лучится радостью, глядя на Жюля, находит глазами Шарля. — Мы вас ждали.

Закроешь глаза — и провалишься в новый мир, Где всё будет возможно. Мир, где звёзды поют, Тебя обнимают и берегут.