just sit down and watch me fall in love with you

Я борюсь за вещи, в которые ты веришь.

В ресторане «Urban» царит засилье кирпичного, серого, синего оттенков. Дощатый пол, натуральный камень, некрашеные доски с естественной древесной фактурой, покрытые прозрачным лаком. Прочные винтовые табуреты, грубо сколоченные лавки-скамьи, по-домашнему уютные кресла и барные стулья на изящных металлических ножках прекрасно соседствуют между собой. Полки и стеллажи отличает строгая геометрия и грубоватость линий. Основа из металлопрофиля и поверхности из массивного дерева создают в совокупности впечатление прочности, надежности. Большие окна в пол, лишенные классических привычных штор, хорошо пропускают свет и подчеркивают урбанистичность интерьера. «Urban» — воплощение скромности, гармоничности и минимализма. День Юнги в ресторане привычно начинается составлением заявки на необходимые продовольственные товары, полуфабрикаты и сырье, где он четко указывает сроки, ассортимент и количество их поступления со склада. Дальше следует рейд по кухне и контроль выполнения должностных обязанностей каждого участника трудового коллектива. Вряд ли хозяин и директор заведения согласились бы с его мнением и позицией, но Мин считает «Urban» своим рестораном, а пачкать собственное лицо — значит обесценить путь от мойщика посуды до шеф-повара. Как положено в статуте, он дотошно следит за правильной эксплуатацией оборудования, соблюдением работниками техники безопасности, санитарных требований и правил личной гигиены, производственной и трудовой дисциплины, норм внутреннего трудового распорядка; проводит бракераж готовой пищи. Добиться успеха в мегаполисе не менее тяжело, чем в провинциальном городе — конкуренция слишком высока, а потому Юнги делает всё возможное, чтобы начальство постоянно видело его рост, работу над собой, развитие, готовность внедрять прогрессивные технологии и повышать профессиональное мастерство. Юнги делал всё возможное, пока его ясным и здравым рассудком не завладел Чон Хосок. В голове его соулмейта творился сплошной кавардак и отсутствовал рационализм. Мин не был знаком с мужчиной раньше, судить и сравнивать, каким человеком числился тренер по фигурному катанию не мог, но как только пустил истинного в свои мысли, вскрыл гнойники, которые при первом взгляде никому не видны. Оказалось, что весь образ, построенный Тэхёном за это время не соответствовал действительности. Нет, Юнги подозревал, что друг попросту не замечает и половины гнили, кишащей в душе Хоби-хёна, как тот обыденно его называл, но уровень кислотности и токсичности явно превышал допустимую грань. Тэхён сексуализировал, романтизировал, превозносил существо, которое стоило, по мнению Юнги, обходить стороной, держать от себя на расстоянии, уверенно избегать. — И как Ким тебя, шизофреника, четыре года вытерпел? — бормотал Мин себе под нос, старательно отвлекая себя изучением карты вин на официальном сайте ресторана своего потенциального конкурента. А может, он и сам плохо знает своего «близкого» друга? Вдруг все те грязные сексуальные фантазии, пошлые фразы, возникающие в мыслях Хосока при виде привлекательного объекта его внимания, заводят и Тэхёна тоже? Вдруг то, что для Юнги мерзко и гадко, для Тэхёна — услада и тайные желания? Мин путается в словах и буквах, сливающихся на мониторе компьютера в одно черно-белое пятно, отталкивается от стола и откидывается на спинку мягкого кресла, закрывая лицо ладонями. Они ведь знакомы так давно, Юнги доверял ему самые страшные и глупые секреты в своей жизни, чудилось, что и Тэхён делает то же самое, однако он не рассказывал, каким на самом деле являлся Чон Хосок. Стеснялся? Стыдился? Ревностно хранил личное от чужих ушей? Но с каких пор Юнги — не тот, с кем он может обсудить предпочтения в постели или в быту? Мин до боли трет кончиками пальцев веки, сдержанно зевая. Сон. Как долго он ждет полноценного и комфортного расслабления, но уже месяц не в состоянии обеспечить себе спокойный вечер без тревоги. Она проявляется в мелочах: внимательное изучение лестничной площадки перед тем, как зайти в квартиру; осмотр персональных вещей в гардеробной, на который уходит дольше необходимого времени; гляделки с незнакомыми прохожими на улице. Он начал бояться случайно встретиться с Хосоком или Тэхёном в городе и перестал появляться где-либо кроме работы. Он стал опасливо относиться к незнакомым номерам, трезвонящим ему на мобильный посреди ночи. Он дергается от резкого шума под домом или резко сработавшей сигнализации машины на парковке. Это ощущается так, словно мир внезапно открыл перед ним своё истинное лицо: громкое, опасное, дикое, жаждущее навредить. То, что раньше было тихим, теперь включило звук на полную мощность. По большому счету всем плевать, но в то же время в воздухе витает иллюзия, что все пристально сканируют каждое движение, шаг, вздох. Юнги не был готов к таким эмоциональным нагрузкам и совершенно точно не справлялся с давлением. Мин отфыркивался и плевался в адрес Вселенной, которая из всех возможных чувственных партнеров выбрала для него отпетого извращенца, думающего про секс, лед, про секс на льду. Хосок требователен к себе, когда доходит до работы, но в остальном он не шибко переборчив, Юнги уверен, что у него встает на любое совершеннолетнее существо. Чону свойственны нравы настолько дурные, что Мина тошнит каждый раз, когда его голос мелькает в голове — первый пытается связаться, поговорить, пригласить на встречу, но второй категорически против. Хосок ему не нравится. Физически, морально, ментально, как угодно. Если бы они играли в кино, наверняка стали бы злейшими врагами, правда без видимых на то причин. Юнги сохранил образ мужчины в больнице, он узнал и увидел все, что ему было нужно, чтобы понять — им не по пути. Этого достаточно для пресечения любых попыток наладить общение. Он все еще надеется, что произошел сбой в системе и вскоре все вернется на свои места. Никаких соулмейтов. Никаких фигуристов. Никаких судьбоносных знакомств. — Юнги-сан, не отвлекаю? — обозвался один из его подчиненных, постучав и заглянув в личный кабинет шеф-повара. — Передали, что вас срочно требует посетитель. — Что вы уже успели натворить за час без моего присутствия на кухне? — молодой человек сворачивает ссылки в браузере и приподнимается с кресла. — Казнить, нельзя помиловать? — Если честно, мы сами не в курсе, — полушепотом, заговорщицки жмет плечами паренек. — Вроде бы без скандалов, вероятно, хочет похвалить. И помиловать. Размяв шею поворотами головы, Мин проходит по коридору, предосудительно поглядывая на стушевавшихся поваров и посудомойщиков. Выходит в зал, где сегодня на удивление пустынно для пятничного вечера — обычно яблоку негде упасть. Юнги снова вспоминает рецепты, фотографии, карты вин на сайте конкурента, недовольно хмыкает про себя, решая утром поговорить с начальством и получить разрешение на обновление меню. Возможно, это поможет вернуть приток посетителей. — По меньшей мере неожиданно, — он сдержанно подытоживает, лицезрея хорошо известное лицо перед собой. — Здравствуй, Юнги-а, — с волнением произносит Тэхён, сцепив руки на столе в замок, только бы скрыть их дрожь. — Я тоже рад тебя видеть. — У меня мало времени, — Мин отвечает без особой охоты. — Нам все равно когда-нибудь придется поговорить. — И ты выбрал разгар рабочего дня? — Сейчас девять вечера. — Для меня это час пик. — Я скучал так сильно, что больше не мог держать дистанцию, — Ким сник, поглядывая на мужчину с опаской. Юнги пробежал глазами по гостям ресторана, занятых поглощением пищи, по скучающему бармену в окружении официантов. Вернулся к Тэхёну: тот заказал любимый салат и слабоалкогольный коктейль, странно было предполагать, что он собирается ругаться или зовет шеф-повара для выказывания негодования. Что могло ему не понравиться? Свежесть салатного листа? Мин нарочито серьезно хмурится, создавая видимость, будто между ними происходит важный диалог на тему кулинарии — персонал все еще открыто пялится на их столик, тревожась выговор. Опускается на стул напротив друга, который все это время не сводит с него взгляда. На Тэхёне белая рубашка с V-образным вырезом и воротником поло, мятный кардиган из ангорской шерсти, белые брюки из смесовой вискозы с кожаным ремнем. Юнги вспоминает, что тот всегда выглядит уютно, вызывая желание крепко обнять и потереться о его одежду щекой. — Тэ, я тоже скучаю, но мне тяжело видеть тебя, зная всё, что я теперь знаю. Почему ты не сказал мне, что Хосок чокнутый сексоман? Ким оседает от резких пуль в упор без предисловий и предупреждения, прилипает к спинке стула, ищет возможность сформировать ответ: — Ну... У него есть масса положительных качеств, поэтому я... В общем... — Смирился? — подсказывает Юнги миролюбиво. — А у меня что, был выбор? — недоумевает Тэхён, нервно стуча кончиками пальцев о край стола. Мин буравит его задумчивым взглядом исподлобья, после чего уверенно заключает: — Очевидно, что да, но ты не захотел им воспользоваться. — Ты прекрасно осведомлен, в каких обстоятельствах я оказался. — Я же не мог предположить, что ты уступил своим комфортом настолько. Или для тебя все те похабности приемлемы? — Юнги теряет самообладание, ярко проявляя эмоции посредством мимических изменений на лице. Тэхён сглатывает, прижимая язык к нёбу. Нет, хочется прошептать или закричать, но он держит себя в узде. — Юн-и, он мой человек. Я принял бы его любым. К тому же, сексуальные предпочтения, — это не вся личность, помимо них есть другие черты характера, которые полюбились мне. — Теперь я тебе не верю. Мне кажется, я вообще впервые за то время, что мы знакомы, увидел, какой ты есть. Мне лестно, что мой друг добрый, мягкий, ранимый, уступчивый, внимательный, но, о Боже... Боже... Боже, Тэхён! — Юнги неверяще мотает головой, вращая глазами по пустому пространству перед собой, не останавливаясь ни на чем конкретно и надолго. — Он экспериментатор. Пробовал разные виды удовлетворения, чтобы понять свои вкусы, в этом нет ничего постыдного. — Дрочить вилкой в баре за дальним столиком? — Если двигаться медленно... Это... Наверное... Может быть... Приятно? — предполагает Ким, краснея от прилива смущения к щекам, и опускает взгляд на свои ногти. — Оргии тоже приятны? — Это его личное дело! — наконец, он подает голос, смело отстаивая верную, как ему кажется, позицию. — Это твой будущий партнер, с которым ты собирался связать жизнь! — не отступает в прямолинейности Мин. — Не нам его судить. Если мы этого не пробовали, не значит, что это так плохо или грязно, как звучит. — Кто бы мог подумать, что ты такой мягкотелый. — А ты ханжа. — У меня есть честь и собственное достоинство. — У Хосоки-хёна они тоже есть, но это не мешает ему мыслить прогрессивно. — И трахаться направо и налево! Тебе бы понравилось скакать сто сорок третьим на его члене? — Да с чего ты... Как... Я просто не понимаю... Юнги! Он свободный человек! — С которым ты собирался жить до конца своих дней, — едко напоминает, не сдавая позиций, словно от этого зависит его собственная жизнь. Тэхён долго сомневался, стоит ли делать первый шаг и идти мириться. Если бы на месте Мина был кто-то другой, вероятно, он так бы и продолжил держать паузу, но с Юнги их многое связывает, даже новое обстоятельство не могло, по мнению Кима, испоганить их взаимоотношения. Но сейчас, глядя в упрямые глаза лучшего друга, он искренне и от всей души сомневался в своих выводах. Кулинар уже успел пропитаться ядовитой жидкостью, накопить её под зубами и впрыскивать так же ловко, как это делает змея, в каждого, кто попытается ее потревожить. Акцент необходимо сделать на том, что Тэхён хотел возобновить общение, а не прекратить его окончательно. Он понимал, чем вызывано поведение Юнги, но больше не собирался оправдывать чью-либо агрессию своим сочувствием. — Этого все равно никогда не произойдет, — робко нарушает молчание. — Ему судьбой уготовано быть с тобой. — Ни за что на свете, — твердо стоит на своем Мин, для убедительности прихлопнув ладонью по столу. Обычно таким движением убивают назойливую муху, в очередной раз севшую на бутерброд с вареньем. — Я и пяти минут с этим извращугой не выдержу. Я не хочу его видеть, он мне противен. Особенно зная, сколько рук его касалось. — На коже, как и на гениталиях, не висит счетчик. Один партнер или тысячи, это не играет роли. Какая разница, сколько людей его трогало? Это по-прежнему прикосновение. Будь у него один и единственный партнер за всю его жизнь, количество поцелуев или объятий не уменьшилось бы. — Ты всерьез? — вновь раздражается мужчина. — А ты? Откуда такая ревность, если ты все равно не собираешься быть с ним? — копает глубже Тэхён, не находя логичного объяснения. — Ты должен быть терпимее и уважительнее. — Кому должен? — Юнги складывает руки на груди, отодвигаясь от стола, жестами давая понять, что идти на компромиссы не готов. — Я привык уважать людей за что-то, а не за просто так, от балды. Насильников тоже прикажешь уважать уже за то, что они люди? Существуют критерии, по которым и делается выбор: уважать или не уважать. Чон не сделал еще ничего достойного, чтобы вызвать к себе даже минимальный интерес, про другие чувства в его адрес я даже не заикаюсь. — Ты жесток. — Я избирателен в людях и прежде чем подпустить их к себе, внимательно слежу за их поведением, чтобы потом не разочаровываться. Ким слизнул обиду кончиком языка, механически, безэмоционально кивнув головой: — Спасибо. Ты красноречиво дал понять, каким типом личности я не являюсь. — Как будто ты до моих слов этого не знал, — Мин закатывает глаза. — Тобой овладеть проще простого, Тэхён. К сожалению это говорю я, а не твой внутренний голос. Но кому-то приходится озвучивать правду. — Почему тогда мы числимся друг у друга близкими людьми? — Мне хорошо с тобой. Я не хочу терять талантливого, творческого, веселого, отзывчивого друга. И мои слова звучали отнюдь не с укором. Это часть тебя, которую я, как и остальные части, люблю. Только если это не касается тех ситуаций, когда ты отдаешь всё, а взамен не получаешь ничего. Я беспокоюсь о тебе, но в то же время рад, что Чон не испытывает к тебе чувств. Я бы не хотел, чтобы ты стал жертвой ненормального маньяка. — Ты звучишь как девственник, ей-богу, — эхом отпрыгивает сзади, в затылок. — Я не трахаю собак или младенцев, в конце концов. Что в моих фантазиях до того тебя возмутило, что ты наградил меня подобной кличкой? — Это то, о чем я подумал? — вопрос адресован Тэхёну, но парень не набирается храбрости ответить положительно. — Он не в моей голове? — Соображай быстрее, тугодум, — Хосок сильно сжимает пальцами мужское плечо, заставляя сесть едва приподнявшегося Мина обратно на стул. — Рано. Сначала деньги, потом тапки. Ким чувствует себя самым настоящим предателем, и глаза Мина подтверждают эту теорию: вмиг почерневшие, смотрящие с осуждением, презрением, неверием. После такого Юнги не захочет его видеть больше никогда. А ведь все из-за дурацкого желания угодить. Когда утром старший из Чонов поймал Тэхёна на тренировке с просьбой помочь встретиться с шеф-поваром, он изначально собирался отказаться. Сама мысль, что Хосок делает что-то для сближения со своим соулмейтом, чего не соизволил сделать для него, резала ревностью канаты терпения и выдержки. Хотелось взвыть и послать ко всем чертям. Хотелось зажать между собой и стеной, громко и уверенно заявить, что он — не свах и не сводник, что сами пусть разбираются со своими заморочками. Хотелось разреветься, потому что это снова не о нем, не для него, не в его честь. Хосок готов на поступки, давно готов к отношениям, готов подбирать правильные слова, расставлять приоритеты, но... Но. Это не о Тэхёне. Для него магазин круглосуточно на техническом перерыве. Продавец вернется через пять минут, длиною в жизнь. Он согласился, разумеется. А кто бы стал сопротивляться, когда тебя проникновенно просят, умоляя? Ким даже не догадывался, что Хоби-хён умеет таким быть с кем-то кроме детишек из своей группы. Интонации доказывали, что Хосоку важно обсудить сложившуюся ситуацию со своим истинным. Он должен оставить их наедине, но ноги не в состоянии поднять тело и сделать шаг в сторону. Ему страшно, что после этого разговора все окончательно изменится, что они понравятся друг другу, привыкнут, начнут проводить время вместе, а потом... Потом Тэхён наглотается снотворного уже не случайно, а намеренно, и позаботится сделать это в одиночестве, не позволяя больше себя спасать и везти в больницу. Опасные мысли атакуют разум, откладываются в подсознании, превращаются в «to-do list», обязательный к выполнению. — Хорошо, что никто не может прочесть мои мысли, — Тэхён ухмыляется про себя, выходя из ресторана на прохладный воздух, встречая летний ветер растрепанными волосами и заплаканным лицом. — Поди ощущали бы себя, как Чонгук-хён каждый день рядом с Умэ. Юнги был настроен недоброжелательно и даже враждебно по отношению к Хосоку. Если бы Ким это знал, не стал бы бежать впереди паровоза и ставить молодых людей на один уровень или близко друг к другу. Мин не швырялся вилками и стульями только потому, что они находились в общественном месте — вокруг сотрудники, с любопытством изучающие исподтишка за их взаимодействием, которого впрочем практически не было. Чон бдительно отслеживал мимолетные реакции оппонента, собираясь по истине вступить в бой, если придется насильно удерживать подле себя. Он устал чувствовать изнурение, опустошение, подавленность — всё то, что высасывало силы, а не наполняло ими организм и тело. Он устал гоняться за призрачным партнером по Сеулу в попытках узнать, где он работает и как с ним можно связаться физически, а не мысленно. Он устал проявлять активность к тому, кто наотрез отказывался отвечать взаимностью. Хосок не стремился заводить отношения, но считал, что хотя бы на обмен мнениями он заслуживал. Его оставляли во всех смыслах без ничего и это уничтожало нервные клетки. Он устал бороться с невидымим зверем. — С Тэ ты вел себя смелее, — язвит Юнги с игривой усмешкой, скрывая за ней утонувшие в бессоннице глаза. — Что, вместе с ним ушла и спесь? Печально. Вы друг другу больше подходите в качестве парочки. Чон молчит, обдумывая мотивацию собственных поступков вновь и вновь. Действительно ли ему необходимо поддерживать связь с его истинным? Нужно ли пытаться наладить общение? Зачем им вообще находиться в одном пространстве? — Я искал информацию в интернете, — спустя короткую паузу хрипит голос фигуриста, — о том, как избавиться того, что между нами происходит. Обмена мыслями, если ты вдруг не понял. Это невозможно. Если соулмейты нашлись, то будут слышать друг друга, пока кто-то из них не умрет. — Никаких исключений? — недоверчиво щурится Мин. — Такого не может быть. История человечества доказывает, что в мире нет ничего устоявшегося и постоянного, всё меняется. — Психологи утверждают, что можно «выключить» чужой голос, для этого нужно максимально сконцентрироваться на себе, а не на другом человеке. Но это тяжело, когда ты все время прокручиваешь одну и ту же пластинку, особенно, когда только узнал о существовании твоей «второй половинки» и не привык к этому. — Я не думаю о тебе! — Ты ведешь себя, как маленький ребенок, — Хосок вспыхивает, однако почти сразу гаснет, не давая себе возможности сорваться. Не сейчас. Не время. — Нам нужно решить проблемы, а не сочинить новые. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего, — защищается Мин, выбирая тактику нападения. — Мне неприятно видеть тебя, слышать, даже просто сидеть лицом к лицу. Ты мерзкий, твои мысли мерзкие, твоё поведение мерзкое. То, как ты поступил с Тэхёном... Мерзко. — Как я с ним поступил? Предпочел сказать правду вместо того, чтобы водить его за нос много лет? Я мог бы воздержаться от любых комментариев, не давать четких определений, и вот в таком случае я бы повел себя мерзко, бесчеловечно, высокомерно, эгоистично. У него появился шанс жить так, как он захочет, не оглядываясь на меня и кого бы то ни было другого. Ты и сам знаешь, что он привязан ко мне веревками, шагу не ступает, не подумав, как это скажется на мне. Такой ты жизни хочешь для своего друга? Если бы я знал раньше, я бы и три года назад провел разъяснительную беседу, чтобы он двигался по своей дороге и не зацикливался на мне. Юнги отводит взгляд, насупившись. Доля здравого смысла была и это выбешивало еще сильнее. Почему Хосок мыслил рассудительно? Со стороны выглядело так, будто он беспокоился о благосостоянии Тэхёна, хотел лучшего, чем было до его осведомленности в загвоздке. Откуда он вообще взялся? Ким что, вызвал его из воздуха, как демона? Пришел ведь один, а после... Юнги жалобно вздыхает, чуть ли не всхлипывая. — Я не верю в связь соулмейтов, — говорит, как он сам уверен, твердо и нерушимо. — Но так вышло. Мы можем общаться на расстоянии, что тоже не приносит мне удовольствия. Давай попытаемся избавиться от этого скорее? — Ты меня даже не знаешь, — ворчливо мямлит Чон, незаметно для остальных зыркая на поникшего мужчину напротив. — Я и не хочу знать. Я видел, до чего эта «истинная принадлежность» довела Тэ. Я вижу, к чему это склоняет меня за те несколько недель, что мы знакомы. Да и потом, я слабо представляю, как я смогу сохранить свою дружбу с Тэхёном, если буду периодически появляться перед ним в твоем обществе. Не хочу еще больше усложнять. — И что нам делать? — Ты говорил про психологов, про их советы таким, как мы. Предлагаю сходить на пару приемов и разобраться в этой околесице изнутри. Возможно, я наберусь знаний, поговорю с Тэхёном и смогу вытащить его из увязшего болота. Хосок смотрит на Юнги с отлично читаемым сомнением во взгляде. Хочется прыгать, бить стены сжатыми кулаками и громко кричать о том беспорядке, в котором они все вынужденно оказались. Никто не был счастлив. Никто не мог без тревоги провести хоть одну день или ночь. Никто не спал полноценно уже добрые пару месяцев. Как так вышло, что их занесло в кювет? Хосок завидовал Чонгуку — тот хотя бы меняет обстановку и находится в окружении разных людей, с которыми можно как посоветоваться, так и напиться от души, позабыв обо всем на свете. А ему с одной стороны имидж не позволяет злоупотреблять алкоголем в компании, с другой — режим. — И да, я не девственник, — мычит Юнги задушенно, плотно сжимая губы в тонкую линию. — Просто твои предпочтения... Они специфические. Я привык к чему-то более практичному и ординарному: сверху, снизу, сбоку. На кровати, на столе, в ванной. — Сам себя ограничиваешь, — беззлобно роняет Хосок, вилкой ковыряясь в нетронутом тэхёновом салате. — Моя осведомленность в сексе не делает меня плохим человеком, просто расширяет кругозор. — Мне нужно работать. — Продиктуй свой номер и иди. Мин задерживается на месте, будто внутренне не решается ни двинуться, ни молвить что-либо связное. Чон, видя растерянность, поясняет: — Мысленно с тобой связываться нет смысла, от тебя ни ответа, ни привета. Ты молчишь, а таким образом мы никогда не сдвинемся с мертвой точки. — Еще скажи, что уважаешь мои границы, — саркастично усмехается Юнги. — Диктуй, — Хо категорично игнорирует выпад, терпеливо дожидаясь нужных ему цифр. Мин перевел взгляд на ночной город за окном, беззвучно вздыхая. Общение с этим человеком будет совершенно точно не из легких. Полная луна в окружении туманных облаков притаилась посередине звездного неба, над Сеулом образовалась серая дымка, обволакивающая здания, деревья, неоновые вывески и борды. Мигающие огоньками инсталляции и широкие экраны с 3-D видеороликами добавляют городу атмосферы из фантастичных фильмов о будущих мирах. В центральных кварталах людно и шумно, парки переполнены студентами, устроившими пикник на зеленой траве. Сияющие фонари, расставленные вдоль асфальтированных дорожек, создают хорошее освещение, отражаясь в водной глади реки Хан. Закатные лучи исчезают у черты горизонта, разукрашивая небо янтарными полосками, растворяются в прохладном воздухе, дышат последними нотами, прежде чем наступающая на пятки осень окончательно слижет остатки тепла и принесет первые заморозки с серым небом. Вибрация в кармане сообщает о входящем звонке, щекоча бедро Тэхёна уведомлением. Он недолго взвешивает, прилежно ли выглядит для видео-звонка, причесывает взлохмаченные волосы, но когда компания фотографирующихся на мосту девушек с интересом осматривает его и игриво хихикает, многозначительно переглядываясь, оставляет бесполезное занятие и открывает приложение. Какая уже теперь разница? — Не потревожил, ты можешь говорить? — волнуется Чонгук, оценивая обстановку за спиной Тэхёна. — Да, могу. Решил прогуляться перед сном, не обращайте внимания на задний фон. — С тренировки возвращаешься? — Мг. Захотелось подышать воздухом, а то от некоторых людей в глотке душно, — на последних словах Ким показательно сглатывает оскомину с языка, избавляясь от хрипа в голосе. Чон слабо улыбается, но вслед понимающе кивает. Подкладывает ладонь под голову, нечитаемым взглядом следуя по лицу собеседника, задерживаясь на родинках, кончике носа, губах, скулах. Выглядит так, будто он заново знакомится, уже более основательно и глубоко, впуская не только в свою показательную для всех жизнь, но и в то, что происходит «за кулисами»: Чонгук в постели, без макияжа, с мокрыми после душа волосами, в белой футболке и банном халате сверху, скрывающем чернильные татуировки. Прямолинейный, злой Тэхён — большая редкость. Чонгуку нравится видеть настоящие отрицательные эмоции на красивом лице, если учитывать, что тот привык проявлять только положительные, чтобы никого не обидеть. — У меня хорошие новости, — объявляет Гук, сглаживая неловкую паузу, в ходе которой он пялится и ничего кроме. — Я сегодня утром разговаривал с руководством о твоем участии в шоу. Если ты все еще хочешь, в следующем сезоне с тобой готовы подписать договор. — А можно обсудить возможность выдачи гонорара до отъезда в тур? — Я помню, что твоим родителям нужны деньги, но я и сам мог бы тебе одолжить. — Не для родителей. Я хочу расторгнуть контракт с тренером, а по условиям нужно выплатить ему определенную сумму, — напоминает Ким, уступая дорогу двум выгуливающим своих питомцев пожилым мужчинам. Пока он делает остановку, притормаживая возле моста, Чонгук озадаченно почесывает пирсинг в брови, несколько раз двигает штангой взад и вперед, выдавая заинтересованность и одновременно невозможность расспросить о деталях — мозг подсказывает, что это «не его дело». Но как же хочется наброситься с вопросами! — Он сделал что-то плохое? — аккуратно ступает по тонкому льду, ощупывая почву. — Я к слову хотел спросить, откуда вы знакомы? В гримерке вы говорили, как давние приятели, которые однажды поссорились. — Он мой бывший тренер. Тэхён подвисает, но всеми силами старается этого не показывать. Господин Ан работал с Чонгуком до его приезда? Должно быть, все закончилось, когда мужчина отказался продолжать карьеру фигуриста — ясно, почему они общаются, как кошка с собакой. Тренер до сих пор не смирился с нежеланием Чонгука бороться за медали в дальнейшем. Тэхён до фальши непринужденно улыбается, переводя взгляд на мерные и спокойные волны у берега, рассматривает отражение лодок, людей, горящих окон домов. Сеул красивый в его восприятии город, он медленно признается себе в том, что ему нравится здесь находиться не только из-за Хоби-хёна, но и просто так, по умолчанию. Чистые улицы, доступный в каждой точке интернет, хорошо развитая инфраструктура и экономика делают свое дело. Тэхёну комфортно в Корее, он давно привык к здешним законам и соблюдает их. Тэхёну приятно каждый вечер гулять по вечернему городу, удивительно, что он понял это только сейчас. — Щи-юль-сонбэним не делал ничего плохого, но и хорошего я видел от него мало, — возвращается к началу диалога Ким. — Я знаком с разными преподавателями, у каждого свой подход и тактика, но в данный момент я морально нестабилен и не тяну ту нагрузку, которую на меня взваливают. Он, разумеется, разочарован. Мне сложно находиться в таком настроении круглосуточно. Я хочу уйти. — Из спорта? — Не знаю. Не исключаю такой вероятности. Чонгук обезоружен признанием. Молодой фигурист вроде и говорит с неуверенностью, а по взгляду видно — никогда еще не был столь решительным, как в этот момент. Сначала старший порывается вступить в дисскусию и переубедить, но осознает, что слишком поздно — Тэхён не хочет продолжать. Это самое страшное и вместе с тем самое логичное, что должно было случиться однажды. У всех перегорают лампочки, все теряют терпение, всем надоедает подчиняться чужой воле. Даже преданные псы способны однажды не откликнуться на зов хозяина, если тот ведет себя с ними отвратным образом. Чонгук также осознает, что Тэхёна не просто так перемкнуло, он молчит и вряд ли подаст знак, но если внутри закоротило, карета не сбавит скорость. Так и будет нестись вперед, пока не разобьется о скалы или пока кучер не совладает с поводьями. Страшно упустить нить и позволить ему сорваться в пропасть, откуда выхода он уже не найдет. — Может, перерыва будет достаточно? Пара дней? Неделя? Месяц? — Всё дошло до той кондиции, когда нужно либо уходить, либо менять правила. Тренер-ним никогда не пойдет на уступки, он слишком упрям в своей непоколебимости. Подписывая с ним контракт, я знал, что он тверд в своей позиции — он прав и это не обсуждается, но если раньше его методы мне нравились и я терпел, то ныне я со многим не согласен. Распорядок дня, диета, связь с внешним миром — всё утрировано, будто я не имею права на жизнь вообще. — Фигурист не принадлежит себе, его дом — лёд. — Да. Это меня и смущает. Я оглядываюсь вокруг: к отсутствию друзей и любимого человека рядом я привык, но у меня из хобби разве что сон и прослушивание музыки. Я не знаю, что я такое. Понятия не имею, что я люблю, а что — ненавижу, что мне нравится и что раздражает. Я не могу адекватно оценить своё поведение, постоянно недоверчиво отношусь к своим словам и мыслям, я не знаю, что для меня правильно, а от чего необходимо избавиться. Кто сказал, что я вообще должен продолжать стоять на коньках? — В твоей жизни период переосмысления, это естественный процесс, но не теряй основополагающей нити: ты талантливый фигурист. Ты занимаешься своим делом. Хочешь уходить из спорта — твоё право. Только от фигурного катания отказываться зачем? — Я не могу сказать, что мне нравится им заниматься, — Тэхён задумчиво жмет плечами. — Я в детстве работал, чтобы родителям угодить, повзрослев, — чтобы иметь собственный доход. Я не мечтал о призах, они давались мне легко, ведь мне не было до них дела. Все вокруг говорят, что я весьма трудолюбив, но я бы вкладывал труд во что угодно другое, если бы умел что-то делать. А я не умею. Или умею, но не развиваю это в себе. — На что ты собираешься жить? У тебя не останется средств. — Почему? Я же подпишу с вами контракт и поеду в тур. Поверьте, я принесу вам много денег, вы еще сами удивитесь, за какую цену билеты со мной будут разлетаться в считанные часы. Чонгук склоняет голову набок, прижимаясь щекой к подушке. Так и подмывает ухмыльнуться, подразнить, подшутить, однако же в мысли не идет ни одна хитрая издевка. Ким вроде и произносит важные вещи без грамма уязвимости и страха, а в глазах — черная пустота, от которой мурашки носятся по коже. — Это не значит, что работать ты будешь меньше или реже. Я тоже требователен и строг. — Меня хотя бы за человека считать будут. Остальное потерплю. Зрачки Тэхёна неосознанно расширяются: недвигающийся кусочек двери, периодически мелькающий в кадре, зашевелился, открывая вид на заинтересованную мордашку, проникнувшую на территорию номера. «Чонгук-хён, мне перезвонить потом?» и «Гук, моя зубная щетка не у тебя случайно?» звучит синхронно, дальше следует заминка и неуклюжее молчание. Ким неторопливо шагает вдоль разноцветных фонарей, раздумывая, как бы потактичнее сбросить вызов и попрощаться. Слишком поздний час, слишком интимная обстановка между теми двумя, слишком неприятная тишина. Он ощущает себе третьим лишним уже второй раз за вечер, психика не выдерживает нагрузки и возрождает отрицательные эмоции, которые вроде только-только утихли. — Посмотри в сумке, — буднично бросает Чон через плечо, — нет, Тэхён, все нормально, Чимин сейчас уйдет. — Тэхён? — уточняет юноша, прыгая с разбегу на кровать, с любопытством младенца рассматривая собеседника начальника. — Тот самый? И куда я пойду, если мы еще не познакомились? Привет! — дружелюбно машет ладонью, заваливаясь туловищем на бок мужчины. — Вот и чего ты мычишь, как ужаленный? Ой, это та самая сторона, да? Прости, прости, я забыл. Я не хотел, прости. Взаимное «Добрый вечер» гаснет в перепалке двух голосов, парень едва сдерживает желание нажать на красную кнопку сброса. В голове Тэхёна разворачивается особо важная операция по ловле нарушителя закона: некому Чимину знакомо его имя, значит он либо следит за фигурным катанием, либо осведомлен о его существовании из других источников. И что именно он знает — догадаться сложно. Если этот Чимин сплетник, то у Тэхёна большие проблемы — находясь рядом с Чонгуком, он накрутит его и выставит фигуриста не в самом лучшем свете. Странной и неприятной была не только данная мысль, но и опасение, что хён поверит другим больше, чем ему самому. — Слезь с моей спины, — болезненно хнычет Чон, сталкивая грузное тело с себя, — ты не миниатюрная барышня, а тяжелое бревно. Слезь! — Я... Мог бы... Мне подождать? — снова делает попытку младший и раздражается уже от себя. Почему он не в состоянии контролировать обстоятельства? Всегда прогибается, уступает, позволяет, предлагает свои услуги, даже если никто о них не просит, оказывает ненужную помощь. У людей есть в наличии язык: понадобится — скажут. А нет, так зачем ждать или подталкивать к этому? Тэхён знает. Никто не сглаживает острые углы, когда он сам попадает в неловкое положение, он в курсе, до чего отстойное это чувство. Но этот Чимин наглый и грубый — нельзя прерывать чужой разговор бестактно и громко, даже если один из собеседников близок тебе. Хочешь вмешаться — спроси, а можно ли. — Чонгук-хён! Я все еще здесь и мы не закончили, — он демонстративно переводит взгляд на Пака, не заботясь о том, как выглядит со стороны. — Приятно познакомиться, меня зовут Чимин, занимаюсь балетом, ставлю номера для фигуристов, проживаю каждый момент с удовольствием, — открытая улыбка бежит впереди слов, глаза сужаются до маленьких щелочек. — И не соблюдаете субординацию, так и запишем, — иронично подшучивает Тэхён сквозь зубы. — Или вы ровесники? — Мне 22. — Мне 25. Рад знакомству, Чимин. Пак щурится, пока милые морщинки на его лице разглаживаются, а черты заостряются. Пространство погружается в напряженную атмосферу, горло сводит от желания ввязаться в дискуссию, да что там, зачинить спор! Танцор, настроенный положительно и радушно, меняется в мгновение ока, утратив прошлую благосклонность. — Мы в дружеских отношениях, — поясняет язвительно, приобнимая своего босса за плечи. Провоцирует. — Читается с первого взгляда. Тэхён умоляет себя оставаться хладнокровным и равнодушным хотя бы внешне. Какого черта этот распущенный малолетка позволяет своим рукам? — Ты нашел, что хотел? — Чонгук тычет ногтями в обнаженный участок тела под тонкой футболкой, побуждая молодого человека взбрыкнуть и отстраниться. — Так и быть, оставлю вас наедине, — слащаво поет Чимин, приторно улыбаясь: ни разу не искренне, не так, как в первый раз. «Уж будь добр», мысленно рычит Ким, катая язык по нёбу во рту, но вместо задержавшихся у черты губ оскорблений, вежливо махает рукой на прощание: — Спокойной ночи, Чимин-и. Чон остается уравновешенным. Опускается обратно на подушку, словно никакого вторжения и не было, протяжно выдыхает, потягивается. Тэхёну бы его самообладание — все эмоции легко считать по жестам, все вопросы не имеет смысла озвучивать, он открытая книга, которую может прочесть любой прохожий. Там, в теплом номере сингапурского отеля, преобладает совершенно иная аура, другое настроение, тогда как над промерзшим сеульским парком собираются дождевые тучи. Чонгук находится в отдалении от чужих людей, Тэхён — в эпицентре. Хотя Ким сам же с собой вступает в раздор — к нему без стука врываются, его дверь не заперта, а это автоматически снижает приватность. Черт бы побрал этого Чимина! — Что со спиной? — Яркая ночь с сексапильной нимфоманкой, — удрученно отмахивается мужчина, ладонью поглаживая поясницу. — Ничего серьезного, всё быстро заживет. — Почему вы разрешаете ему говорить с вами в таком тоне? Это не моё дело, но мне интересно, не скрою. Он преуменьшает ценность, чтобы не пугать настойчивостью. Глубоко внутри его разрывает на части возмутиться. Исключительный страх гнева хёна вынуждает молчать и таиться, а вот будь у него свобода слова и смелость в необходимом количестве, он бы этому гному плешивому дал напутствие и научил, как нужно вести себя со старшими! — Для меня имеет значение то, как ко мне обращаются лишь при первой встрече — это показывает уровень интеллекта и воспитанности человека, — медленно рассуждает Чонгук, массируя пальцами низ спины. — Потом можно перейти хоть на «эй, ты», я не зацикливаюсь на таких мелочах. — И все же, это неправильно. Он намного младше вас. — Творческая натура, а таким можно всё простить за их талант. Тэхён едва не выпрыгивает из штанов от несогласия. Вот-вот, еще совсем чуть-чуть и он сорвется, тогда они громко поругаются, как в прошлый раз, и пути назад уже не будет. Он давит своё эго, свои мысли, свой взгляд на положение вещей железобетонной плитой, буквально силком затыкая себе рот. Нельзя. Его слова способны вредить и разрушать. Тэхён сдерживает высокую волну негодования, заглушая её, как глушат еще барахтающуюся в ведре выловленную рыбу — тупым ударом по голове, резко и точно в цель. — Ты не загулялся? В Сеуле уже за полночь. — У меня завтра выходной, отосплюсь, — Ким быстро находит оправдание. Почти даже и не врет. — Ночами становится холоднее. Езжай домой. — Тогда мне придется отключиться. — Ты можешь перезвонить из квартиры, где будешь в безопасности и комфорте. И в теплоте. Ты чересчур легко одет для ранней осени. Чонгук основателен в своих аргументах — глаза внимательны, ум собран, слова просты, мотивация ясна. Он беспокоится и не скрывает этого: на часах глубокая ночь, погода стремительно меняется, волнение проявляется отчетливее. — Но если вы к тому моменту уснете, не отвечайте на звонок, — тихо просит Тэхён. — А если тебе срочно захочется поговорить? — Потерплю до завтра. Не надо подстраивать свой график под меня, пожалуйста. Я сам так часто делаю и, поверьте, люди нередко меня подводят. Банальное «прости, я был занят» ничего не меняет — выделенное время назад не вернешь. — Я поставлю на беззвучный. Если не засну и телефон будет в руках — отвечу на вызов. Идет? — Спасибо, — Ким благодарно кивает, едва заметно поклонившись, и с чистой совестью сбрасывает звонок. Тэхён драгоценен. Он только учится различать, где люди обращаются к нему, а где — к себе через него. Видит собственную измотанность от нахождения в обществе особ, не беспокоящихся о его моральном состоянии. Знает, как больно от несправедливости, с которой все его усилия и труд обесценивают. Помнит каждую нервозную встряску, каждый срыв, каждое «не могу, не хочу так больше, теперь все будет иначе», а потом всё заново. Ким наконец-то открывает глаза на гнилую сущность, лицезреет правду, жестокую и пагубную. Он помнит, сколько раз отрицал и оправдывал, сочувствовал, защищал. Теперь смотрит пустым взглядом к чему пришел и как едва волочит ноги, спотыкаясь и бесконечно падая на ямах, которые так долго собственноручно латал, когда никто из тех, за кого он много лет рвал жгуты вен, не пытается отплатить взаимностью. Как оказалось, его сорванное горло не стоило в результате н и ч е г о. Ни единого цента. Даже крошечной монеты. Мироздание будет показывать сколько понадобится, пока не усвоит — он не с теми и не там. Его место среди душистых полей, обласканных июльским солнцем, безоблачным небом, теплыми потоками ветра. Его место на веранде в окружении пионов, ирисов, жасмина и магнолии; весенний воздух на цыпочках крадется по деревянным половицам, застав его, закутанного в кардиган, исписывающего страницы старой тетради. Его место под полной луной, танцующего свободно, не знающего волнения и опасок, двигающегося в такт сердца мелодии. Он весь несет в себе уют, комфорт, утеху, и стóит куда больше, чем может представить или посчитать на глаз. Ему дано то, за что некоторые выгрызают землю зубами. Чувственность. Он чувственный. Он — муза, мечта поэта, но он — свой персональный палач. Сам сжигает себя дотла на костре за несуществующие грехи, приписанные людьми кому-то другому, кто не он. Тэхёну пора вернуться к началу. Вспомнить, каким он был до того, как мир обрушился на его плечи. Воссоздать себя по крупицам, частицам, осколкам. Прежним не станет, но так даже лучше. Потому что прежнего искалечили до неузнаваемости. Он думает, что он дешевка? Ничуть. Все еще драгоценен. Отряхивая с кончиков волос прозрачные капли, Тэ выходит из лифта и застывает, как вкопанный, обнаружив на ступеньках под дверями свою мать. Ким Чан Гван, одетая уж совсем по-летнему открыто, прислонилась к стене виском, подремывая, так и не дождавшись сына в пристойном виде. Впрочем, он и так никогда не наблюдал её прилежной мамочкой. Гван всегда называла, одевалась и вела себя как старшая сестра или подружка, но никак не взрослая женщина, способная нести ответственность за свою беременность, материнство и важную роль воспитательницы ребенка. Сейчас мало что было не в её духе: короткие шорты желтого цвета, белая майка на тонких бретельках, прилично оголяющая зону декольте, накинутый сверху желтый пиджак. Последнее, чего парню хочется — впускать в зону личного пространства. Все годы, что он находился в Корее, семья не изъявляла желания навестить его, чем Ким был доволен. Как себя вести? Что говорить? С чего начать? Крайний их диалог закончился разборками. Не будет ли неправильным, если он зайдет к себе, а она, когда проснется, сама сообщит о своем присутствии? Или пусть уезжает обратно в Гонконг, никто печалиться по этому поводу не станет. — Мам? — привычно низкий голос звучит в коридоре чересчур высоко от волнения. — Мам, не сиди на полу, простынешь. Давно ты здесь? — Вернулся? Почему так долго? — зевая, Чан Гван прикрывает веки и беззвучно стонет. В животе Тэхёна скрутился узел от тихого звука, посылая сигналы в мозг. Он зажмурился, дернув подбородком, стыдливо прогоняя от себя навязчивые мысли. Не вспоминать, главное не вспоминать детство, мальчик. — Твой отец — та еще гнида. Зачем я вообще вышла за него? Можешь себе представить? Он выгнал меня! Вот так просто, посреди ночи, не полюбопытствовав даже, есть ли мне куда податься. Ким повернул ключ в замке, толкая дверь плечом и заваливаясь в прихожую. Рассказы матери не производили должного впечатления и не вызывали сочувствия. Оба родителя не умели существовать в одном пространстве, однако из экономии продолжали жить вместе и терпеть друг друга. Тэхён знал, на что способна она и он, удивляться не приходилось, особенно учитывая, что каждый вечер между ними возникали трения по бытовым причинам. Чего Тэхён не знал, так это того, что он абсолютно отвык от семейных передряг, в которых участвовал лишь в телефонном режиме. Отвык и не спешил привыкать заново. Не думает ведь женщина остаться у него надолго? — Почему ты не пошла к бабушке? Не обязательно ехать в другую страну, — бормочет вяло, не разуваясь, проходя сразу на кухню. — Эта пристарелая скряга быстрее сдохнет, чем пустит меня на порог. Я приму душ, а ты пока приготовь что-нибудь поесть. И выпить. Я голодная и расстроенная до ужаса. Ему нет дела, что Чан Гван медленно тащится и недовольно пыхтит, ворча на сына, чтобы тот помог занести её чемодан. Ему все равно на посторонний шум и нецензурные выражения, на проклёны в адрес отца и на погодные условия. Она велит принести ей чаю, а Тэхён стоит, не двигаясь, напротив окна, следя, как размеренно и плавно капли с неба стекают по стеклам. Вдалеке слышен гром, но его громыхание перекрывают звуки сирен, разговоры прохожих внизу, быстрый топот подошв — все торопятся в укрытие, домой, где их ждут и где всегда вкусно пахнет. Ким вертит между пальцев смартфон под льющуюся из крана воду в ванной комнате, тяжело дышит, нервничая. Что ему теперь делать, будучи запертым с ней? Гван отходчивая — примет ванную, отужинает, выпьет вина, расслабится и отойдет, а потом... Тэхён закрывает глаза, передергивая плечами. Она знала, что делала, когда ехала к нему. Она знала, за чем именно она ехала и что хотела получить. Изящные пальцы хаотично пробегают по панелям телефона, снимая блокировку экрана. Открывают телефонную книгу, торопясь в список избранных номеров. Пара движений — и мобильный прижат к уху, а сердце стучит в ушах бешено, громко, Ким того гляди пропустит ответ на том конце провода. — Ты уже дома? — Вы уже спите? — сердце снова пустилось вскачь с тревогой, ярко разукрашивающей тон голоса. — Простите, Чонгук-ши, но мне больше не к кому обратиться за помощью. Приехала моя мама, они с отцом поссорились, она не придумала ничего лучше, чем прилететь ко мне и требовать крышу над головой, — путаясь в словах, наспех, несвязно, отчаянно шепчет Ким. — А я не могу с ней в одной квартире находиться, она в детстве вела себя со мной не так, как подобает маме. Я боюсь, что это может повториться. Денег на гостиницу у меня нет, в ледовый дворец в такое время не пустят, к Юнги идти тоже нельзя. Я бы никогда не стал звонить, честное слово, просто это та ситуация, когда я не справлюсь один. — Собирай вещи первой необходимости, не забудь документы и технику. Я вызову тебе такси. Ким срывается с места, не глядя на часы, сметая всё на пути. Достает из шкафа дорожную сумку, впопыхах пытаясь не упустить то, что ему могло бы действительно пригодиться: одежда, деньги, зарядные устройства, уходовая косметика. Книги оставляет нетронутыми, а вот блокноты с личными заметками бросает в боковой карман. В спешке выкладывает запасные ключи для матери на тумбочку (не на улице же ей ночевать), накидывает куртку и стремглав вырывается из квартиры в подъезд. Перепрыгивает через ступеньки, рукой придерживая сумку на плече, а гул в ушах такой, что водный мир и космос позавидуют. Не глядя под ноги выбегает на улицу, часто дыша, будто он не мелкий воришка, а как минимум матёрый преступник, за которым гонятся копы с мигалками из американского фильма. Оглядывается по сторонам, слабо различая силуэты в тумане из дождя и града, поднимает взгляд наверх: в его окне горит свет. Разумеется, всего минута прошла с его ухода, а ощущается, будто целая жизнь. Чонгук не держал в руках телефон — гудков было слишком много. Чонгук не ставил на беззвучный — он уснул в ожидании звонка. Чонгук подстроил свой график и выделил время. Тэхён чуть было его не подвел.