just sit down and watch me fall in love with you

Важная часть меня, эта невинная артерия, отчаянно просит искреннего внимания.

Осень накрыла город неожиданно скоро, и если раньше сезоны сменяли друг друга мягко, то первое сентябрьское утро в этом году приветствовал ливень с колючим ветром, сходу устанавливая собственные правила. Щекочущие плечи приморозки, туман, быстро пожелтевшие верхушки деревьев, затянутое серыми тучами небо, опавшие листья под ногами. За окном сыро, мокро, зябко, выбираться из-под теплого одеяла, сохраняющего телесное тепло, нет ни малейшего желания. Чай привычно становится основным согревательным напитком и стоит на прикроватной тумбочке едва ли не круглосуточно. Для многих осень является депрессивным временем года — ничего не хочется делать, просыпается меланхолия и воспоминания об ушедшем, пропадает продуктивность. Хотя кто знает, вполне вероятно, что осень просто играет за команду внутренних личностей, которым по душе пребывать дома в спокойном состоянии, а не гоняться за неуловимыми целями, мечтами, планами. Все нуждаются в перерыве и данная пора года как нельзя лучше предоставляет такую возможность. Это не пауза, это — переосмысление. Тэхён разглядывает смазанные тени на потолке, укутавшись в одеяло по самые щеки. Из-за двери доносятся приглушенные шаги и голоса — семейство Чон собирается на встречу с новым днем: Намджун и Сокджин на работу, Ён Рим и Сан Ук на учебу. А Ким никуда не торопится, давая себе отчет, что вряд ли осилит даже банальный подъем с кровати. Ночные приключения полностью лишили жизнедеятельности, опустошив физически и морально. Номера родителей благополучно улетели в черный список — Тэхёну надо подумать, как поступить дальше. Частично дом Чонов являлся надежным пристанищем, где его существование не было бы обнаружено никем, кроме соулмейта. Остальным бы и в голову не пришло искать его тут, в личной комнате Чонгука на детской кроватке. Голова раскалывалась неимоверно — сказывались три часа сна и душевное падение. Он разбит, уничтожен, потерян, как это обыденно бывает после встреч с родственниками. Карий взгляд пялится на прыгающие тени, чуть позже прячась под длинными ресницами. Тэхён поворачивается набок, поджимая под себя ноги, уткнувшись лицом в подушку. Будучи на расстоянии от проблемы она не кажется столь сокрушительной и большой, мозг даже способен искать пути её решения. А потом всё тухнет и гаснет от ощущения собственной ничтожности и беспомощности. Дверь неслышно приоткрывается, впуская в комнату поток прохладного воздуха. — Эй, чемпион, ты там жив? Заботливая ладонь проводит несколько раз по взлохмаченной макушке в утешающем жесте. Фигуристов с детства преследуют проблемы с психикой — нервные тики, передергивания. Потому что тяжело. Ты либо справляешься, либо нет. И тренеры на фоне этого действуют по-разному: кто-то пряником, а кто-то не боится применять кнут — оскорблять, унижать, неправильно распределять нагрузку на тренировке. Если раньше было нормально, что до 18 лет ты все еще юниор, то сейчас если тебе 16-17 лет и ты еще не был на чемпионате Европы или мира — это уже не престижно и показатель того, что ты недостаточно талантлив или мало работаешь. Теперь дети участвуют во взрослых соревнованиях и выигрывают. В 12-13 лет забирают победу в этапах гран-при, на юниорских чемпионатах мира поднимаются в топ, прыгают уникальные прыжки и зарабатывают огромные психологические трудности: бороться за медали — всегда невероятный стресс. Ты выходишь на арену, на тебя смотрят тысячи людей, и всё в переходный возраст, когда подростки нередко начинают поправляться. Ты растешь, а это новая координация, новые длинные руки, новые длинные ноги и туловище. Приходится проигрывать: тебе уже не аплодируют, не ставят в твою честь гимн и даже никакую медаль не вешают. В какой-то момент такие дети просто пропадают. Тэхён эту игру сознания прошел успешно, смог достичь высокого уровня и остаться вменяемым. Но тут, на высоте, встретился с новыми сложностями — осуждение со стороны родителей. Дальше неожиданно объявившийся истинный соулмейт, переезд в чужую страну, смена тренера и количества нагрузок. Сейчас Ким слабо понимал, где находится и что из себя представляет, словно все это время он существовал бессознательно, словно кто-то вынул карту памяти и стер все данные. Он никак не находил прежнего смысла в своих действиях и поступках, казалось, что его вообще не было. Как он оказался на границе чувств и эмоций? Почему он высох? Что произошло с маленьким Тэ, который улыбался и знал, в чем его предназначение? — Тэхён-а, — зовет с новой попыткой тихий голос. Ким открывает глаза, с тупостью теленка уставившись перед собой. — А вы почему здесь? — Ты сам ночью просил меня приехать, — сконфуженно откликается Чонгук, сидя на корточках у кровати, и сводит брови к переносице. — Но я же не думал, что вы в самом деле сядете в самолет! Какой позор… — В чем он заключается? — уже по-доброму, с мягкой улыбкой мужчина склоняет голову набок, с интересом заглядывая в перепуганные глаза. — Мне стыдно просить кого-то о чем-то, тем более если это пустые капризы. Вы ведь заняты, у вас обязательства, шоу, своя команда, которой придется ждать пока вы вернетесь. И всё из-за меня! — Любому другому человеку это бы польстило, но ты же у нас во всех смыслах особенный, — Чон усмехается, без остановки играясь с вьющимися волосами младшего. — Тебе необходимо обучиться здоровому эгоизму: если ты чего-то хочешь и получаешь это, не обязательно чувствовать себя виноватым перед другими. Человек или обстоятельства решили дать тебе это, чтобы порадовать и подбодрить — поблагодари и прими, как данность. — Кто сказал, что я этого заслуживаю? — Я. Секунда зрительного контакта и Тэхён опускает голову, протирая пальцами сонные веки. Он не сдается, просто берет театральную паузу, уходит на антракт, как он сам себя убеждает, когда в сущности ему просто нечего ответить на чужую твердость. — Твоя мать приехала поздно ночью, но ты уже в парке был всполошенный и дерганный. Это как-то связано с Хоби-хёном? Или привычная усталость? До Кима долго доходит, что он… Абсолютно один. Всю ночь. И даже проснувшись его голова была пуста. Никаких посторонних голосов или мыслей о Хосоке — ситуация с Чан Гван до того оказалась неожиданной, резкой, острой, что всё смешалось. Он несколько раз проморгался, с тревогой оглядываясь вокруг себя. Почему он не знает, о чем сейчас думает его соулмейт? Он жив? С ним всё хорошо? В голове старшего хёна ведь должен происходить мыслительный процесс, он вчера впервые остался с Юнги на едине, а такое невозможно игнорировать. Или они поубивали друг друга? «Куда ты собрался разгоняться, если я перед тобой еду? Олень косоглазый», чертыхается Хосок, мысленно покрывая незнакомца благим матом. Нет, все еще жив. Тэхён облегченно выдыхает, проводя ладонью по задней части шеи. — Ладно, если тебе трудно, мы отложим этот разговор на потом. Тогда вставай и одевайся, у меня не так много времени, а нам еще нужно много успеть. — Мы куда-то опаздываем? — На улице собачий холод, а ты носишь тонкие кофточки и обувь на тонкой подошве. Это никуда не годится, осень обещают морозную и дождливую. Мы едем утеплять тебя новой одеждой. — Я не планировал большие расходы, — предупреждает Тэхён, опасливо смотря вслед развернувшемуся на пятках Чонгуку по направлению к двери. — Сохранишь чеки и вернешь, когда заработаешь. Вставай, — последнее звучит уже отдаленно из коридора. Ким медлительно откидывает одеяло со своих ног, ровно садясь на кровати, босыми ступнями касаясь пола. Так и замирает на приличные пару минут, переваривая утреннюю сумбурность. Поражается своей наглости или решительности — пока не понимает, что им двигало ночью. Это же как должно быть его накрыло, что он попросил Чонгука приехать. Это же как накрыло Чонгука, если тот запросто взял и приехал! Что конкретно удивляло его больше, Тэхён не мог распознать. «У меня не так много времени», беспрестанно стучало в висках. Значит ли это, что мужчина улетит обратно уже сегодня? Тогда зачем приезжать на пару часов в другую страну? Не ради Тэхёна же в конце концов, они часто разговаривают по телефону, этого вполне хватает. Они не нуждаются в личных встречах. — У тебя весь день сегодня свободен? — Гук заглядывает в комнату, одной рукой придерживаясь за лутку двери. Ким, будто пойманный с поличным на неторопливости, быстро поднимается, расхаживая по комнате. Не хочется получить нагоняй или подзатыльник за непослушание. — Да, я взял выходной, говорил же. — Отлично, потому что кофе почти закончилось, а папа без него умрет. Заедем по дороге в супермаркет. Тэхён ощущает себе настолько странно, насколько это возможно. В его семье не принято ездить куда-то вместе: отец из принципа отказывается — ему стыдно появляться с расфуфыренной женщиной в публичном месте; мать если и выбирается из дома, непременно доказывает, что она должна тащить всё на себе одна; родители со стороны отца не считают нужным проводить время с семьей сына, со стороны матери — привыкли, что за них всё делает прислуга. С друзьями Тэхён чаще общается виртуально, так что слышать «заедем», «вместе», «купим» и тому подобные существительные максимально непривычно и режет слух. У него никогда не было брата, но Чонгук вел себя как раз как он. Ким наскоро одевается, сует телефон в карман классических брюк, спускается в гостиную, действует на автомате, пока не видит Чонгука, с ног до головы наряженного в черный цвет. И как он мог забыть? Более того, как они будут выбирать ему вещи, если он, всегда подражая хёну, даже не в курсе, что ему нравится или хочется носить? Раньше он стремился понравиться Хосоку, а теперь это утратило важность, тому все равно нет никакого дела до личности Тэхёна и всему, что с ним связано. — Ты есть не хочешь? Можем перекусить, а потом поехать. — Не хочу вас задерживать надолго. Голод не сильный, даже разумный, я бы сказал. Держит в тонусе. — Ты всегда себя так ведешь? — интонация вопросительная, но по лицу Чонгук и так видит, что ответ положительный. — Хорошо, тогда после поедим. Всё взял? Идем. Небо ведрами высыпает воду, не беспокоясь о том, что улицы утопают в грязных ручьях, растекающихся лужами по асфальту. Мокрые деревья колышутся под пронизывающим ветром, осыпающим с листьев холодные капли. На город опускаются густые, почти мистические туманы, окутывая крыши, верхние этажи высоток, колесо обозрения в парке аттракционов. Зловещие колокола величественного храма знаменуют начало субботней службы и нового дня, пробуждая своим звоном жителей ближайших кварталов. Сумрак заглядывает в окна, создает темные тени, привидением расползается по углам — солнечных лучей не предвидится, жители сказки погружены в серую монотонность и не выберутся из нее, пока автор не решит, что неплохо было бы добавить немного ярких красок и позитива. — Никогда бы не подумал, что такие как вы передвигаются не только на своих автомобилях, но и на метро, — не скрывает удивления Ким, выбираясь из толпы в поезде на платформу. — Я уже не в первый раз слышу от тебя подобные слова в свой адрес, — веселится Чон, усмехаясь. — Даже любопытно, каким я выглядел в твоих глазах до того, как мы познакомились. — Человеком, который предпочитает комфорт? — Тэхён смущенно хмыкает, отворачиваясь от пристального мужского взгляда. — Я не осуждаю, если что. Даже совсем наоборот. Надеюсь, однажды смогу научиться жить так же. Фраза «будьте для своего внутреннего ребенка родителем» уже набила оскомину, но Тэхён только сейчас медленно приходит к пониманию, что подразумевали все те люди. Когда ты любишь человека, ты заботишься о нем, о том, чтобы ему было тепло, сыто, чисто, сухо, комфортно. Ты хвалишь, подбадриваешь, обнимаешь, говоришь слова поддержки. По сути, этим и должен заниматься твой родитель или партнер по жизни, друг или любимый человек. Ты не шпыняешь за косяки, не тычешь носом в грязную тряпку, а наоборот оберегаешь от любого негатива. Но если начинать в тяжелых условиях с малого, как надо обращаться с собой, чтобы расправить плечи и перестать вжимать голову от страха или стыда? Как минимум, усадить себя на стул (дети всегда едят стоя, на лету, им неважно, что, как и с чего есть — грязная посуда или чистая) и сказать доброжелательно, без упрека: «Кушай медленно, не торопясь». И чтобы ребенок понял, чего от него хотят (без крика!), объяснить: «Так ты сможешь насытиться, получить энергию на день и не чувствовать себя плохо». Нужно начать с базы, потому что дети ненавидят застилать постель и чистить зубы, — и прежде чем достигать больших высот или требовать успеха, денег, твердости характера, для начала нужно научить ребенка быть таким. Нужно его вырастить и дать то, чего не дала семья, но всегда требовала результат с первой же попытки. Взрослые часто забывают, что дети рождаются с нулевыми навыками, они не умеют ничего кроме того, что дышать, есть и спать. У большинства не хватает банального терпения, поэтому они срываются на крик, а ситуация не меняется и ребенок не меняется, потому что его не воспитывают, а просто кричат или шантажируют «если ты не выполнишь это, я не знаю, что я с тобой сделаю». Неважно, что вы будете сюсюкаться слишком долго. Если в итоге вы сможете дать ему все, чего он не получил, не существует другого варианта исхода событий кроме того, что и он тоже вырастет абсолютно другим человеком с другими набором моральных качеств. И опасения как-то сами по себе исчезают, когда приходит мысль, что тебе искренне хочется сделать его счастливым. Сколько бы времени это ни заняло. — Снова мысленно уплыл к Хосоку? — с пониманием похлопывает парня по плечу Чонгук. — Как он там? — А? — растерянно переспрашивает Тэхён, не сразу включаясь обратно в реальность. — Хоби-хён? Нормально, наверное. Я не знаю. — Ты не знаешь? Такое в природе возможно? — Чон добродушно посмеивается, но Ким нарочито серьезно осаждает его кивком головы, не разделяя саркастичного настроения собеседника. — Ты не заболел? — У меня что, своей жизни быть не может? Только он, как центр Вселенной? Жаль, что в словаре не существует более точного описания для выражения лица Чонгука, чем «ошарашен» в ту секунду. Он выразительно смотрит на Тэхёна, сначала застывая в онемевшем ступоре, а потом озадаченно хмурясь. Мгновение принимает поступившую информацию, тщательно её пережевывая и глотая. А тому всё нипочем, он в ответ измотанно смотрит с вызовом и неозвученным вопросом «что ты хочешь от меня услышать?». Пауза тянется чересчур долго для обыденного разговора на повседневные темы. — Мы идем? — злится Тэхён, кивая подбородком в сторону торгового центра. — Я уже замерз. Чонгук молча кивает, следуя за ним по пятам неторопливым шагом, всё еще с опаской глядя в затылок молодого человека. Предполагает, что они с соулмейтом поссорились или не поделили что-то, иначе как аргументировать подобное острое поведение? Тэхён практически никогда не кусается — не в его натуре, он слишком мягкий и трусливый, в первую очередь думает об удобстве других, а себя оставляет напоследок. Вероятно, он ревнует Хосока к Юнги, запоздало размышляет Чон, ведь по большому счету он лишился сразу и друга, и истинного. Кто бы радовался таким обстоятельствам? И все же, было что-то другое. Семья? Да, вероятно. Тренер? Возможно. Экзистенциальный кризис? Черт его разберет. Ким проходит мимо вешалок с одеждой, боясь признаться хёну, что толком не разбирается, как необходимо сочетать вещи между собой. Использовать себя в качестве кальки было легче, чем стараться придумать что-то креативное самостоятельно. А что ему самому нравится? Что сочетается с его характером и лицом? Какой у него стиль? Такими категориями он никогда не мыслил, начинать в 25 — не видел смысла. До приезда в Сеул и знакомства с братьями Чон, Тэхён носил одни спортивные костюмы, скрываясь за ними от чужих людей. Он запустил себя, это уже всем и каждому понятно. Перестал следить за своим внешним видом, продолжил морально разлагаться и будто бы запретил себе быть красивым, волнующим, привлекательным за пределами льда. Он перестал видеть себя таким. Многие психологи утверждают, что мы зачастую не можем вырасти, потому что морально застряли в том возрасте, когда получили сильную психологическую травму. Тэхён не знает, случилась ли она в 8,11,14 лет или раньше: уже происходили ситуации, когда он оставался на «собственном обеспечении», если это можно так назвать. Когда мальчику было пять лет, он с бабушкой ушел на рынок покупать цветы; в итоге бабушка отвлеклась, а он, подумав, что его бросили, вернулся один домой. Да, в пять лет. Вся семья была в шоке и по-доброму смеялась над той ситуацией, хотя бабушка и сейчас говорит, что сильно перепугалась тогда. Когда ему было восемь лет (третий класс начальной школы), они с мамой должны были ехать в другой конец города вместе. После школы он пришел на остановку, автобус уже ушел, Тэхён не успел на него, и подумал, что мама уехала без него. И вместо того, чтобы остаться и ждать ее на месте, он прошел пешком 8 километров до назначенного места на карте. Оглядываясь на эти ситуации и впервые ясно их анализируя, Ким осознает, что у него никогда не было гарантии в том, что его любят, что он нужен и что его не оставят. Судя по тогдашнему поведению, он будто убеждался, что его не будут ждать, искать, беречь, беспокоиться, и возвращался в нужную точку самостоятельно. Такова была реакция психики на нездоровые отношения в семье. На Тэхёна, как и на многих детей, часто кричали в детстве, оскорбляли, принижали его ценность, обесценивали важность чувств и ощущений. Когда возникали патовые ситуации, отец, конечно же, вступался за сына, но в целом это мало на что влияло, потому что всегда повторялось. У отца были проблемы с алкоголем на фоне неадекватных отношений с женой, он часто искал утешение на дне бутылки, из-за чего Тэхён сильно зависел от бабушки с дедушкой по маминой линии — как только возникала сложная обстановка, они забирали Тэхёна к себе. Всё это складывается в паззл «трудного детства», так что сам он ничуть не поражен, что ему мечталось перенестись из этих мест туда, где его любят, где хорошо и комфортно, где его существование имеет значение — к соулмейту, дарованному ему судьбой. Там он и застрял, не имея и малейшего понятия, кто он и зачем живет без того самого человека. — Я не совсем понимаю, пойдет ли это мне, — бубнит фигурист тихо, в который раз беря вещь и вешая тремпель обратно. Чонгук нéсколько устал наблюдать одно и то же в четвертом по счету магазине. Он ходит следом, разглядывает осенние куртки и ботинки, выбирая теплые и толстые подошвы — они прочнее и надежнее, никакие заморозки не страшны. А Тэхён только фыркает «слишком дорого», «слишком мрачно», «слишком вызывающе». Продавцы смотрят им вслед так, словно они женатики уже приличное количество лет, тем временем как Чонгук всерьез раздражается упрямству младшего. Тот чересчур либо капризный, либо скромный. Неужели он никогда не видел себя в зеркало? Ему любая тряпка «подойдет». — Не хочешь поэкспериментировать? — Чон проявляет сдержанность, избегая открытого давления. — Ты никогда не найдешь то, что подходит именно тебе, если не попробуешь разные стили, цвета и фасоны. Просто примерь и проследи за своими ощущениями. Не понравится — вернем на место и дело с концом. Что нравится тебе визуально? Ким относится к вопросу хёна с почтительной важностью, поднимая и разворачивая голову, мельком выхватывая из общей картины приятные глазу акценты. Аккуратно и грациозно передвигается по помещению, минуя полки со шляпами, хипстерскими кепками, шапочками с помпонами, приковывая взгляды посетителей к своей гибкой походке и осанке. Подходит к классическому пальто кофейного цвета, изучая крой, размер, воротник, карманы, подкладку внутри. Чонгук бы поспорил с выбором — не шибко практичный вариант для холодных вечеров, он скорее эстетичный, но покорно молчит. Тэхёну это носить. Тэхён хочет это примерить. Остальное — второстепенные, побочные факторы. Всегда можно утеплиться свитером или шарфом. — Давай баш на баш: мы возьмем пальто, но и куртку ты тоже померяешь. И, подготовившись к спорам, тараторит на одном дыхании: — Никто не говорит, что ты будешь её носить, просто для сравнения примеришь, чтобы взгляд не замыливался. Пальто строгого кроя, куртка — свободного. — Вы словно уговариваете меня, — Ким стеснительно трет пальцем блестящую пуговку, стоя к мужчине спиной. — Это так странно. Под шумок, пользуясь сговорчивостью парня, Чонгук перекидывает на руку клетчатые штаны, вязаную жилетку, два свитера, шелковую рубашку, пуловер и кожаный плащ. — Что «странно»? — не отвлекается от своего занятия, с головой занятый подбором аксессуаров. — Должно же быть наоборот. Это мне нужно в первую очередь, а не вам. Но я благодарен за вашу инициативу — сам бы я не осмелился просить хоть что-то из всего, что находится у вас в руках. Это не просто странно, а глупо: раньше я списывал с вас весь внешний вид, теперь вы мне его оплачиваете. — Ты не принимаешь подарки, а берешь кредит в моем банке, не расслабляйся слишком сильно. — Спасибо, — Тэхён утопает в благодарной улыбке, крепко сжимая шторку примерочной пальцами. — Я как-нибудь обязательно отплачу вам добрым поступком, хён. — Я принимаю только наличку, — иронизирует Чонгук, вталкивая парня в маленькую комнатку. Подпирает косяк плечом, складывая руки на груди, бегло оглядывая проходящих по узкому коридору мужчин. — Дай знать, когда будешь готов. — С тобой хоть сейчас, — по-своему трактует объявление бородач из примерочной напротив, игриво подмигивая. — В следующий раз обязательно, красавчик, — ответно флиртует Гук с натянутой усмешкой, не прилагая больших усилий, чтобы быть обаятельным. По правде, тот «красавчик» не вызвал в нем и крошечной заинтересованности. — А? — Тэхён высовывает голову из-за шторы, услышав вибрации знакомого голоса. — Что? — Ремень, говорю, не забудь, он отлично подойдет к брюкам. — Аа, — тянет уже с пониманием, мелко тряся головой, как автомобильная игрушка на главной панели. — Хорошо.

***

В торговом центре, в отличие от улиц продрогшего города, тепло и сухо, угощают горячими напитками и вкусной едой — только бы деньги в кармане были. Ким отогрелся, перекусил, восполнил запасы энергии, и с новыми силами отправился по указанию Чона на третий этаж. Одежда там значительно дороже, зато меньше громких детей, столпотворений и подозрительно смазливых лиц, пытающихся прилипнуть к Чонгуку. И не то чтобы Тэхёна это особо заботило: хён без промедления оказывался рядом, когда было нужно, менял размеры у продавцов, если те не подходили, носил пакеты с покупками, расплачивался на кассе, давал свои комментарии по поводу внешнего вида молодого человека, советовал, одним словом, не забывал по какой причине и с кем находился. Однако что-то внутри Тэхёна ёрзало всякий раз, когда старшему уделяли знаки даже малейшего внимания. И то, что у Чонгука не было постоянного романтичного партнера, всё усугубляло. Это значило, что каждый новый знакомый — потенциальный возлюбленный или любовник. — Чонгук-хён, а у вас есть девушка? — издалека начинает Ким, блуждая между ступеньками, заставленными обувью. — Серьезные отношения, я имею в виду. Вы часто уезжаете в туры, они длятся несколько месяцев: разные часовые пояса, ритмы жизни, график дня. Должно быть, трудно поддерживать здоровую связь, продолжать участвовать в жизни близкого человека, выделять время. — Во время тура у меня никогда никого нет, слишком мало тех, кто способен понять и войти в положение того, что ты только что озвучил, — Чонгук ощупывает большим пальцем подошву спортивного кроссовка, негромко осведомляя: — С парнем я расстался семь месяцев назад и с того момента полностью свободен. — А вы долго встречались? — Два месяца, — ровно сообщает Чон, озаботившись новой моделью кожаных полуботинок. — Так мало, чтобы по-настоящему узнать друг друга, — бурчит себе под нос Тэхён, но так как в магазине тихо и пустынно, его слышат. — Мы были знакомы до этого полгода, поверь, все, что можно было отследить и изучить, я запомнил. Но когда люди сходятся и начинают проводить время не как друзья, а как пара, их отношения меняются, как и приоритеты. Тэхён ничего не понимает, хоть и усиленно пытается. Нельзя с ним вокруг и около — необходимо сразу в лоб, четко и доходчиво. Разгадывать головоломки он не умеет. — А вы не пробовали... Ну... Начать сначала? — Мне это не нужно. — Как это «не нужно»? Вы не испытываете к нему никаких чувств? — Если я уже увидел, что человек мне не подходит, зачем себя принуждать? — коротко взглянув на Тэхёна с недоумением, Чонгук отводит глаза, все еще держа брови приподнятыми. — А если вам показалось? — Я могу обмануть сердце, но не мозг. Он понимает, что мимолетное «показалось» выльется через год в ужасающее «я мог это предотвратить». И зачем, скажи на милость, терпеть, тревожиться, опасаться, если можно расставить точки и решить ситуацию мирным образом? Я себе хуже делать не намерен. — Вы про плохой опыт в своей жизни раньше, ведь так? — сверкнул любопытными глазищами Ким. — Вполне вероятно, что вам было больно, но ведь не все люди посланы, чтобы приносить вред. Иногда приходится идти на уступки, чтобы... — Чтобы что, Тэхён? — Чтобы... Принести радость? — Радость мне приносит общение с отцом и хорошие оценки в дневнике сестры. Идти на компромиссы можно, когда ты осознаешь, что это важно для обоих. И что это изменит ход событий. Или хотя бы урегулирует конфликт. А если ты просто терпишь, боясь обидеть — это иначе называется. — Мягкотелый, да? — Тэ цитирует Юнги сквозь кислую усмешку и ему самому становится смешно, каким жалким он на самом деле является. — Зато таких удобно держать дома на хозяйстве. Чонгук перехватывает его взгляд, смотря долго, настойчиво, выдерживая пропущенные сквозь виски 450 вольт напряжения. В глубине тэхёновых глаз муторно и пусто. — Я говорил не о тебе, а в целом. — Я тоже говорил не о себе, — защищается Ким и машет в пренебрежительном жесте ладонью. — Мне, к слову, нравятся эти туфли. Я примерю? К слову, Чон прикусывает язык. Тэхён садится на пуф возле зеркала, склоняя голову. Сам факт откровенной темы по-прежнему смущает — хён говорил, что у него были отношения после смерти соулмейта, но Тэхён не подозревал, что их было много. И что некоторые сохранились по сей день. Это так... Необычно? То есть чисто гипотетически Чонгук может предложить кому-нибудь быть вместе? Пойти на свидание? Находиться в предельной близости друг к другу, как сейчас с ним? Только их день наверняка будет наполнен приятными беседами, смехом, взаимными шутками, умилительными шепотками, всем тем, чего Тэхёну вовек не сыскать и не испытать на себе. Опять это гадкое чувство расползается в груди. Вот оно. Связано не с Чонгуком, а с ним самим. Ему хочется, так сильно хочется. Нерушимый фасад падает к ногам. Энергия — невосполнимый ресурс. Физическая или ментальная, не имеет значения, обе зависят друг от друга. Ты не можешь 24/7 только то и делать, что думать о себе — это выматывает, в конце дня ты станешь ненавидеть все, что связано с тобой. Это как с творчеством — если ты будешь всё время уделять ему, быстро станешь пустым. Искусство — творческий процесс, нельзя заставлять себя, нельзя насильно создать что-то прекрасное. Здесь нужен момент, вдохновение, порыв эмоций и чувств. С работой над собой так же: если ты 365 дней в году давишь на себя тем, что ты «должен работать над улучшением своей жизни» и не позволяешь себе брать перерыв, заниматься ерундой, валять дурака, говорить глупости, есть вредную пищу и слушать музыку с тупейшим текстом, так можно самого важного лишиться — момента, когда ты можешь быть счастлив во всех своих неидеальностях. Тэхён думает, как мило будет выглядеть Чонгук с его второй половинкой со стороны, забывая, не замечая, упуская из виду, какими уютными и домашними они сами являются, выкладывая купленные в маркете продукты на полки. Хён одет в черные джинсы и белую кофту, поверх которой накинута клетчатая рубашка. Рукава привычно откатаны, обнажая черные татуированные пятна на коже, но он не видит рядом с таким хорошо сложенным, мускулистым, красивым человеком себя. Ему с детства легче представить и поверить, что кто-то посторонний смотрится на картинке много удачнее, чем он. Чужая жизнь привлекательнее, чем собственная. Чужие друзья преданнее, чем свои. Чужая личность индивидуальная и особенная, а его... Посредственность. Идеальное слово для описания всего, что окружает Тэхёна 25 лет его жизни. Он — посредственность, неинтересная и высохшая, черствая корка хлеба, если мыслить метафорами. Даже Хосоку кто-то другой подходит куда более гармонично, чем его «невзаимный» соулмейт. Ким романтизирует жизнь в фильмах, книгах, на чужих фотографиях, но когда подобный момент происходит с ним наяву, то не дает такого же удовольствия, как при прочтении о нем на бумаге. — Ты не приносишь мне неудобства своим существованием, — Чонгук нарушает стук капель по крыше и окнам низким голосом. — С чего вы взяли, что я так думаю? — задается Тэхён, вытаскивая из пакетов фрукты и расфасовывая их по отсекам холодильника. — Твое поведение красноречиво: молчал всю дорогу домой, в магазине подавленный был, сейчас где-то не здесь находишься. Меня не напрягает проявления твоей личности: громкий смех или излишняя восторженность, активная жестикуляция или ее отсутствие, болтливость или молчание. Меня устраивает всё в нашем общении, включая твою закрытость порой — она объяснима. Я стараюсь показывать это своими действиями, но замечаю, что иногда ты не доверяешь им, поэтому говорю вслух. Если это из-за нашего разговора, то не зацикливайся на мелочах, с тем парнем у нас бы все равно ничего не вышло, ты не доставил мне хлопот своими вопросами. Честно. — Простите, Чонгук-хён. Социальная батарейка быстро села, у меня не было времени её подзарядить после вчерашнего. — Это ты меня прости. Нужно было дать тебе хотя бы пару дней прийти в себя. Но и ты меня пойми — я только сегодня свободен, с завтрашнего дня начинается гонка галопом. Дышать некогда будет. — Я до сих пор не понимаю, зачем вы приехали, — бормочет Тэхён, копошась между плитой и столом, не осмеливаясь посмотреть на мужчину. — Благодарен, но не понимаю. Мы не настолько близки, чтобы совершать подобные широкие жесты. Юнги рассказывал, какое количество проблем я вам доставил, поэтому мне втройне стыдно, что вам пришлось потратить свой выходной на меня. Чонгук застывает, пойманный врасплох своими же неосторожными высказываниями в больничной палате. Он отлично помнит все, что сказал, а Мин небось еще и добавил от себя парочку «ласковых». Впрочем, это не отменяет озвученного им самим, и за свои слова ему так или иначе приходится нести ответственность перед Тэхёном, который скрывает влажные глаза, отвернувшись от него спиной, создавая видимость занятости. Чон неловко трет взмокшие ладони о бедра, подбирая разумное объяснение своим вспышкам агрессии, и не находит. С тех пор, как они познакомились, Ким действительно стал занозой в заднице, но ведь он не послал его ко всем чертям, хотя имел полное право, значит тоже частично виноват перед парнем. Зачем он дал надежду, которую в итоге не оправдал? Зачем пытался помочь, если потом упрекал в этом? Ещё и брату рассказал их персональные секреты, которые должны были оставаться между ними двумя. — Почему мы всегда обсуждаем только меня? — не дает возможности объясниться Тэхён, вновь подавая голос. — Я недостаточно инициативен? Мне нужно больше и чаще спрашивать? — Мы поднимали личные темы и про меня тоже. — Я до сих пор не знаю, почему у вас болит спина. Ваш любимый напиток или блюдо, любимая страна для посещения или любимый шампунь. Например, почему вы всегда выбираете тяжелые ароматы, от которых нос забивает? Мы общаемся уже несколько месяцев, а я даже не в курсе, как вам нравится проводить досуг. Или какие фильмы и книги оставили на вас свой отпечаток. Любите ли вы живопись? А если да, — работы каких художников вам больше по душе? Вы слушаете только современную музыку или классическую тоже? Вы ходили когда-нибудь на балет? Любите ли вы игры из виртуальной реальности? Вам нравится, когда вам дарят цветы? Чонгук обескуражен: этот ребенок выглядит таким наивным и открытым в своей беспощадной искренности. — Я не знаю подобных тайн о тебе тоже, — он неуклюже хрипит в паузе, получив немного свободного пространства. — Как будто я знаю, — закатывает глаза Тэхён, смахивая уже надоевшие слезы с ресниц. — Если мне задать вопрос о моих предпочтениях, я буду долго собираться с мыслями, потому что я понятия не имею, что способно сделать меня счастливым. — У тебя есть время, чтобы разобраться. Или создать себе такой вихрь новых впечатлений, в ходе которых ты поймешь, что тебе нравится, а с чем ты категорически не согласен. — У меня нет на это денег. — А кто говорит о деньгах? Драгоценные воспоминания за бумажки не купишь, их нужно самостоятельно организовывать, а потом бережно хранить. Допустим, через пять лет ты будешь со смехом вспоминать, как сегодня мы исколесили все магазины в округе, чтобы выбрать подходящую тебе одежду. — И я ни разу не вспомнил о Хоби-хёне. Спасибо вам большое за это. Чонгук громко сглатывает, подмечая, что они прекратили то, чем были заняты, стоя друг напротив друга по разные стороны стола. И вроде хорошо, что у каждого сохранилась своя зона комфорта, но её почему-то очень хочется сократить. — Странно, что ты благодаришь меня за такое. Я не хотел. Не велик повод радоваться. — Для меня это лучший подарок. — Отношения ухудшились? — Не то чтобы. Просто... Как бы это объяснить... Мы поговорили тем вечером в больнице, когда вы улетели в тур. Он сказал, что не может заставить себя чувствовать то, чего изначально нет — любовь ко мне, разумеется. Я часто думаю о его словах и ловлю себя на мысли, что я бы никому не пожелал быть тем, кто силой заставляет себя любить. Но другая часть меня напоминает, что я ни разу не пытался показать Хосоки-хёну настоящего себя. Такого, каким я бываю дома, наедине с собой или с друзьями: меланхоличного, веселого, печального, радостного, когда побеждаю или когда проигрываю. Мне всегда думалось, что мне нечего ему дать, но я продолжаю жить, я есть, я не пустое место как минимум по физическим показателям. И меня очень удивляет, когда такие люди как вы или как мои близкие проявляют ко мне интерес, хотят говорить со мной и проводить время вместе. «Ты просто не осознаешь уровень своей наполненности, вот и всё», — молча делает вывод Чонгук. — Сейчас это всё имеет мало значения. Он нашел своего взаимного соулмейта, им предстоит долгий путь, но мне кажется, они смогут его преодолеть и остаться вместе. Если не партнерами, то друзьями точно. Я ведь тоже не сразу принял мысль о существовании истинного. Не сразу к нему приехал, увидел, не сразу свыкся с характером. Это длительная дорога принятия и осознания. Я люблю его, а не влюблен, это разные вещи. Я полюбил, когда понял, каким человеком он является. Юнги будет трудно, но он тоже поймет. Увидит. Почувствует. Успокоит свои нервы и выключит агрессию. Если они будут двигаться медленно и обязательно вместе, всё получится. — А ты? — Мне пора учиться обращаться должным образом с собой. За много лет под крылом родителей, а потом невзаимных чувств я совершенно забыл, что я живой человек, а не написанный на салфетке текст. — На салфетке? — Чонгук несколько раз моргает, теряя нить повествования. — Когда парочки знакомятся в кафе, кто-то непременно пишет номер своего телефона на салфетке. Между тем, официанты ими протирают столы. В моем воображении это выглядит кинематографично: буквы и цифры размываются, ненадежная субстанция размокает и расползается, а оставшийся комок выбрасывают в урну. Я сейчас где-то там и валяюсь. Чон наконец находит связующую цепочку и улыбается, слабо покачивая головой: — Хороший сюжет для психологической драмы. — Мне по душе трагедии, творчество Шекспира и русских классиков с детства обожаю, — заходится в приступе восторга Ким, щедро делится: — У них всегда всё очень напыщенно, зато персонажи не боятся проявлять свои эмоции максимально. Читатель готов к такому контенту — даже если герой умирает, его не зовут истеричным человеком. Он не вызывающий и не изнеженный. Его позиционируют как чувствительную, ранимую, трепетную душу, которую необходимо оберегать, а не ругать за моральную неустойчивость. А мне пора научиться брать за себя ответственность. Вы же все только это и твердите. Под конец его голос тухнет, искорка в глазах гаснет, как перегоревшая лампочка, он становится хрупким и не в состоянии скрыть обиду. На себя за то, что окончательно потерялся в вымышленных вещах и как будто не созрел толком к сознательному возрасту, когда его одногодки уже строят империи или закладывают первый фундамент для будущей семьи. На других, кто не входит в его положение, не относится с пониманием и сочувствием, а только поучает, раздает советы и требует, требует, требует. Как родители в детстве. И Чонгук в их числе, пусть и действует чуточку мягче. Он все равно давит. — Господин Чон, прошу меня простить, — вежливо поклонившись вошедшему в кухню Намджуну, Тэхён едва сдерживает официальность в дрожащем от эмоций голосе, сбегает из людного места, закрывается на тридцать замков, перепрыгивая ступеньки по направлению к своей временной комнате. Чонгук следит за его передвижением, опираясь ладонями на столешницу, здравым рассудком понимая, что его нельзя сейчас оставлять одного. А подсознание просит дать пространство и свободу для того, чтобы Тэхён смог выплеснуть чувства наружу. Рядом с Гуком всегда много народу, он знает, каково это, когда в качестве поддержки тебе не позволяют спокойно вздохнуть без навязчивых объятий, что тоже не является здоровым проявлением помощи. Разумно, когда существует баланс: время для чужого вмешательства и время для уединения. Если Чон пойдет наверх, Тэхён сгрызет себя и за это. Пусть лучше сам переживет всплеск, ему так будет лучше. — Пап, я сейчас вернусь, — после внутренней дискуссии, заключает мужчина, поднимаясь по лестнице следом за парнем. — Во всяком случае, так я буду знать, что сделал всё, что мог. Он приоткрывает дверь, морально готовится извиняться и придумывает повод своего визита, но ничего в итоге не имеет надобности. Потому что у Тэхёна нет предполагаемой истерики, его не ломает от слез и не выкручивает от несдержанного желания спрыгнуть со второго этажа. Он довольно-таки уравновешенно сидит на полу, подпирая спиной угол кровати, задумчиво глядит в окно на задний двор и сгорающий осенними оттенками сад, одну ногу согнув в колене, вторую — вытянув. Размеренно дышит, судя по медленно поднимающейся грудной клетке под белой хлопковой футболкой, подвеска на шее — и та замерла без движения, подвластная скорости тела. Чонгук аккуратно придвигает дверь, не позволяя клямке шуметь и в то же время сообщая о своем присутствии. Опускается на кровать на живот, осторожно подползает к краю, свешивая подбородок на плечо Тэхёну. Тот подает знак, что увидел, скосив глаза в его сторону, но в целом остается на том же месте в той же позе. Пару десятков минут Чон лежит с захлопнутыми ресницами, вслушиваясь в дыхание, почти заглушаемое дождем, и радуется, что находится так близко сейчас — иначе погода бы победила в громкости. Не замечает, как стираются границы и голова наполняется тяжестью, тело расслабляется от чужого тепла интимного места в изгибе шеи, лицо становится мягким. Бессонная ночь, перелет, утро и день в беготне забрали все силы. Он неосознанно облизывает губы, укладывая щеку удобнее, горячо дышит в затылок, позволяя себе задремать. У неокрепшего организма от чрезмерно нежного контакта сердце ухает в пятки, в глазах звездочки, уши закладывает, кожа тонет в мурашках. Когда к Тэхёну липнут друзья без позволения, он отстраняется или позволяет себя потискать, пока не надоест — зависит от настроения, из чего он сложил мнение, что физически проявлять свои чувства он или не умеет, или это не его форма выражения. Понятие «тактильный голод» не вызывало ни разу душевного отклика, он далек от скуки по тому, чего в его жизни толком и не было. Такую линию заключения он строил долгие годы, пока Чонгук не разрушил всё одним нелепым прикосновением подбородка. Даже не руки, негодует про себя Ким, сглатывая сухость во рту. Вслушивается в ритм пульсации вен, потихоньку приходя в свое нормальное, привычное, спокойное состояние. Братья Чон вызывают в его теле какую-то нездоровую реакцию, заставляющую сердце выпрыгивать прочь, самозащиту — притупляться, а работу мозга замедляться. Всё в тумане. Тэхён сидит прямо, не шевелясь и не озвучивая вслух ни единого лишнего слова. Рассматривает родинки на лице Чонгука, крупный нос, щеки, припухшие в расслабленном состоянии, сбившиеся у виска короткие черные волосы, впадинку между носом и верхней губой. Кожа без косметики блестит и выглядит естественной. Тэхёна вдруг осеняет, что Чонгук не такой уж красивый, каким его видят все те мужчины и женщины, льнущие и жаждущие его внимания. Чонгук, вне сценического образа и без дорогой обертки, обычный: кожа под крыльями носа тоже становится уязвимой в период холодов; он тоже поправляется, когда перестает следить за своим питанием; ему тоже нужен тональный крем, чтобы скрыть остатки плохого сна под глазами. А еще он тяжелый. Ким усмехается своему наблюдению, нечаянно вдыхая больше допустимой нормы сложного парфюма, и сжимает губы, силясь не кашлянуть случайно. — А если привыкну? — шепотом волнуется с привычной настороженностью. — И пусть, — сонно зевает Чонгук, обдавая жаром его ключицу. — Это вам все равно, а мне потом мучайся. — Я хоть раз говорил, что мне все равно?— тонкие щелочки раскрываются, превращаясь в два бездонных колодца. — Это же очевидно, — ничуть не с разочарованием, а с принятием, кисло усмехается Тэхён. — У вас таких, как я... Ай! — морщится от болезненного щелчка по мочке уха, обхватывая ту пальцами. — За что? Взять хотя бы этого Чимина... — Какое тебе дело до Чимина? — огрызается Чонгук. — Никогда не сравнивай наше взаимодействие с кем бы то ни было. С близкими людьми я откровенен в равной степени, я не делю вас на «ты очень важный, а ты чуть менее, так что отойди». — Но Мин был свидетелем других слов. — Потому что тогда я относился к тебе иначе. Я знаю, это не давало мне права разбрасываться громкими выражениями, я не должен был говорить столь резко и грубо. Я пришел к тебе с предложением помощи, а не ты меня о ней попросил, мне стоило взвесить свои шансы и не искать виноватых в своих же ошибках, это правда. Изначально ты был обузой, которую мне не нужно было на себя взваливать, это тоже правда. Но я бы не стал вести себя так, как веду себя, если бы не хотел поддерживать с тобой общение. Ты нужен мне, как интересный собеседник, талантливый фигурист, сентиментальный человек. Я повторюсь, меня не напрягает проявление твоей личности, меня всё устраивает. Иногда бесит и разочаровывает, что ты прогибаешься под остальных, но это не направлено в мой адрес, поэтому я даже рад в какой-то степени, что я не являюсь авторитетом или тем, перед кем тебе необходимо держать лицо. Тэхён плавится в раскаленной магме, глубоко дыша, на последних петлях сохраняя мнимое равновесие. Чонгук — взрослый мужчина, осознающий собственное влияние на окружающих. Он не боится признать свою вину — в его глазах это не слабость. Таких людей среди знакомых у Кима нет, все привычно убегают, скрываются, врут, манипулируют, переводят стрелки, обвиняют в ответ. Чон не скрывает, каким было его отношение к младшему поначалу, и в какое превратилось сейчас, на что он готов ради поддержания того же уровня доверия и честности, какое образовалось за последние недели. Тэхён не чувствует ничего, кроме пульсации крови в ушах, пока две руки оплетают его плечи в крепком объятии, а голова продолжает лежать неподвижно. Не чувствует ничего, кроме благодарности, что самостоятельный, физически зрелый, состоятельный мужчина видит его достойным и равным, не критикуя каждый шаг и «неправильный» поступок. Тэхён учится, но однажды всё сумеет и сам: понять, принять, признать, проявить привязанность, рассудительно объяснить мнение. — Юн-и не всегда такой холодный, он бывает теплым, как печка в зимнюю метель. Просто братьев Чон он видит искаженно и воспринимает сквозь призму поступков в мой адрес. Также он знает вас только по моим словам, а они — субъективны. — Я уверен, что ничего плохого ты не говорил. — Бывали случаи, когда по моему лицу сразу становилось понятно, что произошла какая-то херня. Чонгук выпускает приглушенный смешок, зарывшись кончиком носа во впадинку под ухом. Тэхён, сосредоточенный на своих ощущениях, легонько дергается как всполошенная бабочка, но через мгновение оседает, прислушиваясь к себе, изучая, нравится ли прикосновение в том месте. — Полагаю, мы настроены друг против друга, потому что ни разу не общались нормально, а знакомство вышло мягко говоря не очень. — Вот! Я тоже так считаю! Было бы здорово, если бы они с Хоби-хёном поладили. Может, организовать им свидание? Разомлевший в отцовском доме, в своей детской комнате, в теплой кровати после пронзительного ветра и дождя, Гук не выглядит озлобленным, когда лениво, с закрытыми глазами, саркастично протягивает: — То есть, себе ты свидания четыре года не устраивал, а им готов бежать хоть сейчас? — Это же разные вещи, — потупив взгляд, бормочет Ким. — Я не хочу, чтобы между ними всё случилось, как между нами. Один — мой друг, но и второй тоже не чужой человек. — А твои чувства куда засунуть? — О них уже знают. И дали понять, что продолжения банкета нет резона ждать, — жестко чеканит младший. — Оставь чувства других людей им же, побеспокойся о своих, ты имеешь на это право. — О своих я уже все давно понял. Пройденный этап. — Ты ничего не понял. Не успел прочувствовать. Не уделил им должное внимание, а просто махнул рукой, мол, само пройдет за ненадобностью. Ты онемел внутри, это не понимание и тем более не принятие. До извлечения уроков еще очень далеко. А до «я тебя отпускаю» и подавно сотни лет. Слова имеют свойство больно ранить. И это тот самый момент, когда глубже копать, казалось бы, некуда. А Чонгуку удается, — он сам прошел данный опыт и знает, о чем говорит. Разве что Тэхён не был готов ни услышать такой набор пищи для размышлений, ни дойти до фазы «я тебя отпускаю». В его голове даже поползновений в ту сторону не было. Теперь, само собой, будет, но что там за выводы нарисуются, какие травмы еще вылезут — одному подсознанию известно. — Вы... Отпустили? — Да. В ином случае я бы остался в спорте и морально похоронил бы себя на льду. А может и физически. Я долго не собирался её отпускать. Короткое и внушительное «не собирался» яро режет слух. — Это как? — Мне это было не нужно. Все вокруг трещали, что я должен, хотя меня самого всё устраивало. Мне было хорошо в моей скорби — люди оправдывали мои запои, провалы, срывы, агрессию на мою утрату. Классно же: ты ни за что не в ответе, тебе паршиво и в глазах наблюдателей это естественно. Убей — и тебя защитят. Соверши суицид — и тебя не станут осуждать. Лги — и тебя погладят по голове, выразив соболезнования. — Думаете, я веду себя так же? — задумчиво вопрошает Ким. — Я уже высказывал своё мнение на этот счет. Тебе комфортно в роли невзаимно влюбленного, — будто задачку по геометрии, монотонно выдает Чонгук. — Ты не хочешь большего, не требуешь отдачи, не считаешь, что заслуживаешь всего того, что отдаешь сам. Тебе нормально, что тебя не любят. — Я же не могу заставить... Да и неразумно это. — Я не в этом смысле. Ты не ищешь того, кто даст тебе весь спектр эмоций, ты находишь тех, кому ты не нужен. Как твоим родителям, вероятно, хотя я пока не могу утверждать наверняка, мне неизвестна та часть твоей жизни. Ты перенял поведение кого-то, кто не любил тебя, и начал относиться к себе так, как тот человек: оскорблял, обесценивал, сомневался. И вот он, твой исход — ты презираешь себя за существование, ты убежден, что пренебрегать твоими чувствами — позволительно. — Нет...? — потерянно шепчет Тэхён, доверчиво всматриваясь в лицо Чонгука. — Закрой глаза, — без промедлений отдает тот команду, дожидаясь, пока парень её выполнит. — Представь уменьшенную версию себя. Любой возраст: пять, семь, девять, двенадцать лет. Видишь его? А теперь... Тэхён? Эй? Ким быстро закрывает ладонями лицо, срывается, убегает — слезы катятся одна за другой, вызывая в мужчине высокую волну встревоженности и осторожности. Реакция должна была появиться другая, эксперимент заключался в том, чтобы Тэхён озвучил маленькому мальчику всё, что говорит себе взрослому каждый день. В самом лучшем случае он бы испытал отвращение к подобному отношению к себе, пересмотрел ценности, изменил тактику обращения к своей личности. А в итоге... — Есть то, чего ты не можешь сказать вслух? Юноша часто кивает, всхлипывая, глотая приступ отчаяния вместе с воздухом. — Семья? Старшее поколение? Родители? Отец? Бабушка? Мама? На последней секунде его подбородок дрожит, плечи поднимаются, изо рта вылетает странный звук, похожий на скулеж подстреленной собаки. Он переживает всё заново, там, под ресницами — уже знакомый ад. — Тэхён, возвращайся назад. Не уходи так глубоко под воду, оставайся на поверхности. Случайное или намеренное, оно далеко. Пусть оно произошло с тобой, но тогда, не сейчас. Ты в безопасности, помнишь? — Она здесь, — загробным голосом. — Откуда взяться безопасности? — Ты больше не он, ты в состоянии защитить себя. — Она приехала в другую страну. Она приедет куда угодно. Она достанет меня везде. — Со мной ей уж точно будет не так легко справиться, как с тобой. Ким давится кашлем, выныривая из крепкого объятия, сворачиваясь пополам и прижимая к грудной клетке колени. Чонгук медленно проводит ладонью по согнутой спине, гладя позвонки сквозь тонкую ткань с состраданием. — Ты разберешься со всеми тяжелыми воспоминаниями однажды, не торопи себя. Прости, я хотел добиться другого эффекта. Мне не следовало пытаться зайти на эту территорию. — Не заходите, пожалуйста, — сдается Ким с надрывом, подвластный вспышкам гормонов в крови. Они делают с ним невообразимые вещи, растаскивая на лохмотья внутри. — Там так страшно. Я не хочу, чтобы вы это видели. Мне так стыдно. — Я ничего не видел. Честно. Оно только твоё, — в ушах Чона гремит собственный пульс, который тот с трудом контролирует. — Возвращайся назад. Открой глаза и сам увидишь, что всё хорошо. Тебе нечего бояться. Глубокий вздох. Всхлип. — Мои родители тут. Я тут. Тебя никто не даст в обиду, кто бы что ни попытался сделать. Тэхёна весьма легко впечатлить, тронуть при близком общении — достаточно проявить сочувствие, понимание, чуткость в его адрес и он уже призадумается о важности присутствия человека в его жизни. А если уж есть желание сделать ему приятное, так он вообще впадает в прострацию от неожиданности. Он ни разу не сортировал людей по принципу «готов ли тот на поступки?», но чем чаще в них зарождаются подобные желания, тем необычнее ощущения. Примерно как у побитого промокшего под дождем кота с расцарапанной мордой, сломанной лапой и ободранным ухом, когда его внезапно гладят по затылку, бережно садят на руки и несут в уютную квартиру. Возобновление утраченной надежды. — В детстве люди вокруг ничего не замечали, да? Или не хотели замечать? — пробует освободить молодого человека от тяжести Чонгук. — Это не нормально, но объяснимо — никто не хочет брать на себя груз ответственности. — Сжечь бы этих моральных уродов заживо, — голос Тэхёна окончательно сник и охрип. — Всё замечали. Всё знали. Всё видели. Позволяли мне умирать от позора, ни разу не пряча взгляд. Он разгибается, утирая влагу на щеках. Чонгук следит ястребом за последующими движениями, ловит хрупкие плечи обеими руками, сгребая в охапку и прижимая спиной к своей грудной клетке. Тэхёна корёжит от перенасыщенности эмоциями, вены клокочут под остывшей кожей, кровь стынет от боли, обиды, ребра стягивает плотной тугой нитью. Ему нужен кто-то рядом. Неважно кто, лишь бы не оставаться один на один с чувствами, способными проглотить целиком. — В какой же алогичной реальности мы находимся, правда? — тихонько раскачивая апатичное тело в своих руках, Чон грустно улыбается. — Прошлое уже закончилось, но имеет для нас огромное значение и влияет на то, каким образом мы живем сейчас. С закрытыми глазами оно возобновляет свой ход, будто все еще живет. Оно все еще существует. Оно никогда не исчезнет. Нам приходится подстраиваться под него, угождать, договариваться, чтобы иметь силы идти вперед. Иногда мерещится, что оно сильнее, но это миф. Сказка, Тэхён-и, не паникуй. В нашей власти изменить череду событий, ты сможешь избавиться от кошмарных напоминаний о боли. В тебе есть стержень. — Тогда почему я его не вижу? Не ощущаю? — Ты излишне критичен к своему характеру. Не видишь со стороны, а если и стараешься выйти из своего тела и взглянуть — не веришь, накручиваешь себя и переубеждаешь, что не достоин похвалы. Этого я и хотел добиться, попросив закрыть глаза. Смог бы ты все свое презрение вылить на маленького мальчика? Нет, потому что тебе стало бы жаль его травмировать или портить настроение. — Иногда это необходимая мера, чтобы исправить неровности, — безэмоционально твердит Ким, лёжа увядающим растением на груди Чонгука. — Ты слышишь, что и кому говоришь? Это манипуляция, часто применяемая взрослыми, которые были не в состоянии найти к тебе подход. Тебя не воспитывали, а исправляли. Но ты был ребенком, а не преступником в колонии, тебя не надо наставлять на путь. Это твоя задача, как разумного человека. Их задача заключалась в том, чтобы морально подготовить твой неокрепший ум к сложностям взрослой жизни. А посмотри, что вместо этого они натворили. — Неплохая тряпка для мытья полов, — Тэхён злорадно усмехается. — Ты опять совершаешь ошибку, прости, что приходится это говорить. Я поступаю практически в точности, как они. Но мне обидно, как сильно ты себя не принимаешь, — Гук склоняет голову, прижимаясь щекой к чужому лбу, неторопливо покачиваясь то в один бок, то в другой. — Ты не тряпка. Ты просто дожил до 25, эмоционально оставшись в детстве. Чего ты от этого мальчика требуешь? Зрелости? Откуда она возьмется? Её нужно воспитывать, взращивать, набираться опыта, наполнять пустой сосуд чем-то кроме самобичевания и упреков. — А если он не заслуживает? — Что такого ребенок мог совершить, что не заслужил нежности? — Спал со своей матерью, — шелестит Ким полушепотом, будто враз обессилев. Сердце испуганно залупило в ушах, оглушая. По языку раскатилась горечь. Чонгук поморщился и сглотнул. Тэхён говорит о себе или кто-то из них понял собеседника неверно? Он спал с мамой или он спал с матерью? Мужчина притих, обдумывая, как подступиться к щепетильной теме, не задев при этом сознание молодого человека. — По своему желанию? — Затрудняюсь ответить. Наверное, нет. Но если он ничего не предпринимал, чтобы отказать хоть раз, видимо, да. — Его шантажировали? — Нет. — Его хвалили за это? — Да, постоянно. — А когда он не делал этого, на него кричали? — Это превратилось в рутину. — Ему было плохо после того, как это заканчивалось? — До, во время, после — стабильно тошнило от стыда. Стыд. Тэхён круглосуточно повторяет, что ему стыдно за любое действие, поступок, слово, решение. Он хронически болен опытом, который пережил в детстве, подростковом возрасте и сознательном, если предположить, что это происходит и по сей день. Чонгуку с легкостью дается предположение — ночью Ким настаивал, что его мать ведет себя не так, как должен обращаться со своим ребенком родитель. И вот, какой подтекст он вкладывал в свой несуразный лепет. Сама мысль, через что он прошел в период взросления, будоражит рассудок и заставляет поежиться, что Чон и делает, непроизвольно втискивая не сопротивляющееся тело в себя. Порывается защитить, но чересчур поздно, — с прошлым ему не тягаться, нет портала, благодаря которому можно вернуться и забрать маленького и взрослого Тэхёна из психически нездоровой семьи. — Он очень сильный, раз сумел выжить и не покончить с собой, — произносит наконец севшим голосом, покрываясь мурашками от ассоциаций, рождающихся в голове снова и снова. Как теперь это выключить? — Предпосылок не было. — Сам факт — уже одна огромная причина выпилиться на тот свет. А он сумел выстоять. Ты не можешь закрывать глаза на уровень его выносливости. Он заслуживает поощрения, добрых слов и нежности. — Опять нежность, — раздраженно цокает Ким, закатывая глаза. — Да зачем она ему сдалась? — Ему её не дали. У него даже понятие вызывает отрицание, а не потребность получить. Никто, кроме тебя, не имеет власти над ним. Вас двое. — У меня в голове уже сидит один голос хорошо известного вам человека. — Ну, так выкинь его оттуда нахер. У тебя есть тот, кого необходимо научиться слышать. Кому нужна твоя поддержка, опора, тыл. Хосок — взрослый мужчина, он сам справится, а твой ребенок — абсолютно беззащитный, один сражается против твоего неодобрения, чужой придирчивости и внешнего мира. Он нуждается в тебе. Чонгук трепыхается в лихорадке, будучи до предела открытым, искренним, сопераживающим. Ему по-человечески хочется помочь Тэхёну выбраться из тупика, куда его загнало общество и родственники. Хочется освободить от состояния задолженности перед кем-то, рассказать, как стоит работать над собой, чтобы обрести уверенность в себе и самоценность. Он стремится к этому не из жалости, а потому что понимает, что у парня не так много возможностей получить поддержку извне. Всё люди рано или поздно попадают в условия, когда им нужна рука взаимопомощи, и если у кого-то есть друзья, семья, близкие, на которых можно положиться, то у Тэхёна подушки безопасности нет. Хосок сам выбрал свой путь, но тот был не без ям на дорогах — приходилось искать поддержку у родных. Чонгук знает, что если с ним произойдет беда, у него есть товарищи, которые выручат и финансово, и морально. Вполне вероятно, что Тэхён бы не оказался в таких обстоятельствах, если бы вокруг находились те, кто знал, как его подстраховать и вытащить из кучи навоза наружу. — Но если мы одно целое, как я могу ему помочь? У нас же один ум на двоих, — робко откликается Тэ. — Попроси у него помощи. Потому что никто другой не в состоянии. Тебе не с ними всеми нужно говорить, а с ним: он все еще там, в той же точке, растерянный и оскверненный, и ему тоже не к кому тянуться, кроме тебя. Все люди, окружающие его с детства, самые родные по крови, никогда не давали то количество любви, в котором он нуждался. Просить он не может, потому что тогда выходит, что это не по желанию, а по принуждению. Так не должно быть. Нельзя просить о любви и сочувствии, если люди изначально не проявляют этого в твой адрес. Только тебе по силам дать ему то, что поможет раскрыться, почувствовать себя любимым, нужным, важным. А он в ответ отплатит тебе взаимностью, пусть и с опаской поначалу. Раз уж вам так сложно действовать по отдельности, работайте сообща. Вместе находите ранки и вместе ищите решение, чтобы ему одому и тебе одному не было так страшно. — Чонгук-хён... — виновато зовёт парень, поворачивая голову, вглядываясь в старшего: лицо того белее стены, глаза — шире монет. Он отдавал всего себя и выглядел неважно, разделяя с Тэхёном каждую эмоцию. Это выматывает. Чонгук выносил каждое чувство, каждый новый вывод вместе с ним, тащил в одной упряжке тяжелую карету. Но продолжал, не останавливаясь, будто не хотел оставлять в пустоте, в ходе которой неокрепший мальчик надумал бы себе всякого. Успокаивал, обнимал, оберегал. И Тэхён это чувствовал, отзывчиво прижимаясь спиной к его груди, не предпринимая попыток выбраться, даже боясь в какой-то мере, что его выгонят из гнезда. Он ведь разобьется, он не умеет летать. — Все наладится, — заботливо уверяет Гук, мягко нашептывая рядом с ухом: — Запасись терпением. И перестань давать себе подзатыльники. В детстве это не помогало, почему сейчас должно? — Спасибо. — Поспишь? Ты эмоционально перезагружен. То, что он сам не ощущает своего тела на фоне сильного потрясения, Чон предпочитает игнорировать. Осознание всего, что доверил ему Тэхён сегодня еще не до конца дошло до мозга, оно болтается по черепной коробке из угла в угол, как шарик, отскакивая от стенок. Боль и страх накроет его много позже, как только информация усвоится и даст первые ростки, оживая. А главное, — непонимание, что делать дальше. Вести фигуриста к психологу? Он не пойдет. А Чонгук не справится один, у него нет такого количества знаний, он не профессионал, а сломанный в прошлом человек. Да, он понимает, что происходит с ним, а Тэхён — другой случай, к нему и подход требуется иной. — Мы еще не все продукты перенесли, — негромко напоминает Ким, устало валяясь на мужской груди. — Папа позаботится об этом. — У тебя классные родители. Неповоротливая, но объясняющая буквально всё, мысль, вертится на языке, под скальпом, но Чонгуку все никак не удается её поймать, принять, осмыслить, ведь это означало бы принять реальность. Мать Тэхёна принуждала сына вступать с ней в интимную связь, испытывая ненормальное, инородное влечение к тому, кого родила и вырастила. Он соглашался изначально, не понимая, что можно отказаться, потом — боялся, дальше уже свыкся и попросту отдавал себя взамен на короткосрочную похвалу. Удивительно, как он набрался силы упорхнуть из тюрьмы навстречу своему соулмейту, думается Чонгуку, пока он медленно сгибает руку в локте, зарываясь пальцами в жесткие волосы Тэхёна. Тусклая, но имеющая четкие очертания картинка обнаженного подростка, смирившегося с добровольным насилием, зависла на экране, намертво застыв перед глазами. — Я знаю. В кого бы еще мне таким классным быть? — сухо, с каменным выражением на лице отвечает Чон. — Когда я вырасту, то стану таким, как ты. — Обычно меня приводят в качестве плохого примера, но спасибо, — мужчина кивает, нацелившись взглядом в одну точку перед собой, по инерции гладя тэхёновы волосы. — Почему? — Я не благородный, как Хосок. Он занимается детьми, поднимает на ноги поколение, ставит на коньки, воспитывает, выпускает в большой спорт. А я — эгоист, нарцисс, жадный карьерист, бу-у-у. — Внешний фасад твоего брата значительно отличается от внутреннего уклада, — делится сокровенным Ким, хотя не привык обсуждать личность своего истинного с кем-то кроме Юнги. — Люди болтают чушь, создают образ из стереотипичного мышления, клеят марку на лоб и всё, ходи с ней до конца жизни. Характер, подсознание, начинка у каждого человека отличается. Невозможно по одному подобию слепить всех, всё равно выйдет разная картинка. Вы же росли в одной семье, с одними и теми же родителями, вкладывающими в вас одинаковые ценности, но — противоположности. Каждому своё и это здорово, это правильно. Зачем вас двоих рожать, если вы идентичны? — Должно быть, в людях срабатывает и духовная бедность. Я терпеть не могу простодушных героев, которым дороже высокая цель, чем прагматичная реальность. Все те, в ком я вызываю чувство ненависти, думают и говорят о деньгах чаще, чем я. Где логика? — Зависть, — бесстрашно заключает Ким, вздернув подбородок. — Звучит банально, но если покопаться, выроешь яму с отходами, которую они тщательно трамбуют землей, чтобы скрыть верхушку из виду. Зависть, ревность, невозможность дотянуться до твоего уровня. Знаешь теорию про... Хотя откуда, я же сам ее придумал. В общем! Следи за мыслью. Чонгук украдкой улыбается, наблюдая за переменами настроений на юном лице. Прошлое и настоящее идут рука об руку: сердцу все еще больно от воспоминаний, а глаза радуются — перед ними лучезарный свет. — В моей голове существует теория. Изначально в нас впихивают стандартную информацию о том, что мы должны зарабатывать деньги. Никто не говорит, сколько именно, но лучше много. И в то же время этого «много» не должно быть слишком, ведь все чиновники — продажные твари, так? Значит, нужно иметь капитал для беспечной жизни, но не быть богатым, потому что всё богачи, как нам втемяшивают, идут по головам ради наживы. Так вот, я выделил из общей массы отдельный тип личностей. Они не бедные церковные мыши, но и не олигархи, ворочающие миллионами. Казалось бы, денег на жизнь хватает — расслабься и радуйся. Но нет же, их грызут те суммы, которые они могли бы, но по какой-то причине не зарабатывают: недостаточно умны и эрудированы или недостаточно хитры и изворотливы. Им всегда мало, сколько не дай, и речь не только о финансах. Странное очарование приковывало взгляд, заставляло без остановки смотреть, слушать, впитывать. Тэхён удивительный. С багажом из терзаний за плечами, все еще верит и усердно пытается быть честным человеком даже с теми, кто этого не достоин. Он свою боль использует, как топливо для езды: учится на ошибках, барахтается во взрослой жизни, к которой его не готовили, ползет вперед, как бы трудно ни было открывать глаза по утрам. Дополнительное знание, что он тащит в своей голове сознание еще одного человека, вызывает в Чонгуке необъяснимые чувства. И тот ни разу не жаловался на судьбу за своего соулмейта, он все так же готов быть с ним, если Хосок решится попробовать. — За время, пока человек поднимается на большую высоту, он проделывает большой путь и меняется морально. Вместе с его возможностями, другими становятся и потребности, что разумно, ведь он получает доступ к новому уровню, где все иначе, чем он привык. Он начинает позволять себе больше, а для того, чтобы поддерживать этот «статус», если можно так выразиться, необходимо больше работать и вкладывать в себя, в свою жизнь — тогда происходит развитие. Я прав? Я прав. «Ты прав», соглашается Чонгук, одновременно размышляя, что с точки зрения художника Тэхён — совершенство. Правильные черты лица, прямой и ровный, чуть взернутый на кончике нос с родинкой, пухлые темно-розовые губы с четким контуром, прямолинейный запоминающийся взгляд, когда он не стесняется смотреть открыто. Когда он улыбается, эмоция передается каждому уголку лица: от морщинок под глазами до линий на лбу, от кончиков губ до зрачков. Длинные пальцы, поглаживающие любой предмет — несбыточная мечта скульптора. Интересно, ему предлагали роль натурщика? — ...И вот мы возвращаемся к тем людям, которые остались на нижнем слое, но мечтают быть на верхнем. Что они испытывают? Черную зависть. Начинается гонка галопом, сплетни, пересуды, презрительный взгляд с подтекстом «почему тот смог, а у меня не выходит?». И приходят мысли «он добился этого нечестным путем». Они не допускают, что кто-то способен остаться человечным и достичь успеха — им не удалось. Но самое интересное в теории знаешь, что? — Что? — простодушно любопытствует Чон, отпустив тревогу на долю секунды. — Чтобы стать кем-то вроде тебя, нужно обладать другими чертами характера. Нужно смотреть на мир иначе. Нужно делать другой выбор и ставить другие приоритеты. А эти люди никогда так не смогут, они с самого первого шага выбирают другую дорогу и даже не подозревают об этом. Кто-то слаб, кто-то боится, кто-то благородный герой, которого ты так терпеть не можешь. Они хотят получить твои деньги, но им не по силам пройти схожий с твоим путь: где-то уступить, где-то подстроиться, где-то позволить цинизму взять верх, кому-то вежливо улыбнуться, чтобы задобрить. Они испытывают чувство, схожее с восторгом, но им до того стыдно в этом признаться, что они выбирают травить таких, как ты, толпой, чтобы не выказывать собственную несостоятельность. В конце концов, их кругозор значительно меньше, их глупость им простительна. Чонгук несдержанно посмеивается, не ожидая услышать целый рассказ в защиту собственных интересов. Тэхён скромно улыбается, пожимая плечами, мол, «я так считаю и никто меня не переубедит». Чон и не собирается, ему хочется знать позицию Кима на многие вещи, в том числе и на свою репутацию в обществе. — Ты выглядишь знатоком. — Мне далеко ходить не надо — отец такой же. Всю жизнь осуждает своих родственников, считает зажравшимися и обнаглевшими бизнесменами, а у них всего лишь крохотная ферма, продукты из которой они поставляют пенсионерам в ближайшие деревни. Он и меня завербовать в свой лагерь хотел, но я с детства наблюдал за его попойками и знал, на что он тратит свою зарплату, тогда как тетушка Чанг откладывала и копила, чтобы построить здание и купить технику для фермы. Образ жизни и мышление — колоссально разные! Жаль, что я не в неё мозгами родился. — Я так не думаю, — Чонгук глубокомысленно поджимает губы, чуть напрягая скрещенные руки, когда Тэхён начинает ерзать по нему спиной, ища удобную позу для сидения. — У тебя просто не было того, кто мог бы помочь выйти на новый уровень. Родители явно занимались не этим. В мире не всё, но львиная доля решается через рукопожатия и связи: друзья устраивают своих друзей на работу, родственники одаривают дорогостоящими подарками, по блату списывают долги и многое другое. — Я сам должен тянуться и развиваться. — К потолку тянуться? Упрешься головой, да и только. Ты и без того делаешь максимум в критичных условиях. Ты уже достиг высот, хотя тебе никто не помогал. Чувствуешь разницу? Один, своими способностями. — И родительскими деньгами, — Ким грустно вздыхает. — Которые в полной мере отдаешь назад своим каждодневным трудом и вниманием. — Моя жизнь была бы много легче, убери из неё определенное количество людей. А если выражаться точнее, конкретных личностей. Ноздри Чонгука хищно дергаются, стоит мозгам вернуться в исправное положение и напомнить, что мать Тэхёна все еще в Сеуле и все еще способна навредить. — Она знает, где ты тренируешься? — Нет, но ей хватит ума обойти все катки в городе. Тварь. Беспринципная, похотливая, сумасшедшая тварь. — Когда твой тур уже закончится? — Ким переводит тему на ту, которую ему давно хочется обсудить. — Выступим в Индии, потом в Корее два шоу, а завершающие концерты пройдут в Японии и Китае. Еще две с половиной недели примерно. — Так долго... А потом? Будете дома? — После нового года едем в Австралию и Новую Зеландию, дальше Латинская Америка. — Роскошные планы, — Тэхён притворяется впечатленным и радостным, внутри примерно прикидывая сроки отсутствия хёна в Корее. — Буду скучать. Чонгук, до этого сканирующий запотевшее, покрытое дождевыми каплями окно, стреляет глазами в бок парня, оценивая общее состояние и серьезность его намерений в столь откровенных признаниях. Во взгляде сверкают молнии. — Ты же хотел поехать с нами. Или за одну ночь что-то изменилось? — Я могу поехать уже так скоро? — повышает голос Тэхён, широко распахнув ресницы. — Твоя программа, считай, полностью готова. Почему нет? От зрителей ты после гран-при не успел отвыкнуть, работать с публикой умеешь, в Сеуле тебя ничего не держит. Не вижу причин оставаться. Только в ближайшие дни подай документы на продление визы, чтобы за полгода посольство успело оформить нужные бумаги и не дергало тебя постоянно. И поговори с тренером. Остальное дело техники — мы вернемся из тура и я займусь составлением договора. Младший быстро выкрутился из цепкого плена рук, повернулся всем телом к старшему, смотря взглядом преданной собаки. Чонгуку даже немного не по себе стало от заплаканных глаз, пронзительно режущих вдоль и поперек. Ким обхватил ладонями мужское лицо, пальцами крепко стискивая скулы, и клюнул Чона в щеку, следом смело потянувшись к его плечам, обнимая. Губы кололо сотнями крохотных иголочек, под бледной кожей ребра обозначились при резком вздохе. — Это лишнее... Я же.. Давай подождем, когда все условности будут соблюдены, а тогда уже... Ладно? — невнятно мямлит Гук, потеряв равновесие от такого напора. — Если не получится, не страшно. Спасибо, что делаешь это ради меня. Ураган, а не человек. Он забрался на кровать с тем же усердием, что вскарабкивается малыш по лестнице на чердак к другу, с которым они, глумливые непоседы, ищут и прячут сокровища с включенными фонариками. Секреты разделены на двоих, взрослые никогда их не узнают, не увидят нарисованные от руки карты, маршруты, тайные ходы. Лег рядом с Чонгуком, щедрым жестом обняв его живот рукой, уткнулся носом в плечо, свободно вздохнул, будто бы разом избавившись от мешка с костями, прилипнувшего к спине. Закрыл глаза, не забыв повторить благодарно, задушевно: — Спасибо, Чонгук-хён. А тот, повернув голову к нему, изучая проявляющиеся в наступающей темноте изгибы профиля, озадачился, каким раскрепощенным бы могло вырасти это дитя, если бы с ним обращались правильно. В нём все есть, но не развито до конца или придушено в зародыше: Тэхён привык сомневаться в себе и в людях вместо того, чтобы быть уверенным в своей неотразимости; привык обесценивать свои переживания, не давать своему телу и разуму передышку, вместо того, чтобы ценить свое время, усилия, чувства; привык считать свои достоинства чем-то посредственным, скучным, вместо того, чтобы явить целому миру особенности и собственную индивидуальность. Ему нужны верные друзья, способные показать, что с ним можно вести себя иначе, что он дорог по умолчанию, что он достоин безвозмездной любви за то, что существует, а не по выгодному тарифу обмена. Он — исключение. Он вне этого шума. Он целостный, пусть и разбитый на асимметричные осколки. Он заслуживает всего, что отдает сам. — Гук-и, — осведомляет о своем визите Намджун, тихонько стуча в дверь, тактично не заглядывая внутрь. — Такси приедет через десять минут. Собирайся понемногу и спускайся. Чон сдержанно зевает, негромко хмыкая. Он снова уходит, когда Тэхён спит, не успевая предупредить о скором отъезде: тот проснется и не увидит его рядом, расстроится, подумает, что он опять обуза, которую сложно тащить на себе. А вероятно, что и нет. Тэхён понимающий и снисходительный, он войдет в положение, он же помнит, что Чонгук, который сейчас прикрывает его покрывалом, ответственный и взрослый, у него есть обязательства перед другими людьми, он отвечает не только за себя и не позволит подвести команду. Так и не перекусив, с урчащим желудком, он на лету спускается по лестнице, накидывает на плечи черную спортивную куртку, влезает в черные кроссовки с массивной подошвой, хлопая ладонями по карманам в поисках ключей. — Передай, что я перезвоню ему, как прилечу в Калькутту. Сверюсь с часовыми поясами и перезвоню. И это передай, пусть у меня пока поживет. Намджун, прислонившийся плечом к углу стены, отрицательно мотает головой. Всунув сжатые кулаки в карманы домашних серых штанов, смотрит на сына твердо и решительно. — Не надо. Судя по твоему истощенному лицу, разговор был не из легких, а как он себя чувствует я боюсь представить. У тебя он после тяжелого дня будет один, голодный и холодный, накрученный и заведенный до предела, уж поверь мне, Джин рассказывал, в каких условиях он живет у себя дома. Пусть лучше здесь находится: мы поблизости, девочки не дадут заскучать со своими подростковыми заморочками, после трениворок он будет возвращаться в дом, полный человеческих голосов и жизни, будет сыт, обстиран, обеспечен комфортом и вниманием, если станет в нем нуждаться. Он никому не помешает, места всем хватит. Чонгук с сомнением дергает плечом, но встречая взвешенный взгляд отца, умеющий успокаивать и убеждать, сбавляет обороты. Он ведь прав, Тэхёну нужна забота, которую сам он себе оказать никогда не сможет из принципа. — Я твой должник, — жмет Намджуну руку, отдавая последние наставления взволнованным голосом: — Не буди, пока сам не проснется. Но предупреди, что я позвоню завтра, если он вдруг очнется сегодня. И передай, что я не звоню, чтобы не тревожить. Он же придумает себе всякого, я знаю. И... — Чонгук, — строго обрывает господин Чон тоном, не принимающим возражений и споров, но достаточно мягким для того, чтобы дать понять: — Я передам. Ты опаздываешь. — Да. Спасибо. Да, точно. Ураган, а не человек.