just sit down and watch me fall in love with you

Смотри, как я исчезаю ради твоего блага.

Чонгук обыденно первым приходит на трибуны. Тщательно осматривает ледовую арену, места для зрителей, чистоту между рядами. Проверяет прочность льда лезвием своих коньков, наматывая круги вперед и назад прогулочным шагом. И лишь после этого позволяет своим фигуристам тренироваться и гонять произвольную программу. Единственное время, когда он может позволить снять с себя ответственность руководителя, начальника, вдохновителя — либо раннее утро, либо поздний вечер. Только он, лед и внутренние переживания, вылезающие наружу из-под сдержанной гримасы. Чонгук вырос и повзрослел должным образом, работа с психологом пошла на пользу: в отличие от Тэхёна он понимает, кто он, чего хочет от своей жизни и других людей, каким типом личности является, что создает вокруг себя. Почти смирился с потерей соулмейта; почти отпустил ощущение вины, что не был рядом в трагичный момент; почти осознал, что все равно не смог бы спасти — тогда он не был достаточно сильным, чтобы предотвратить чужое падение. Но периодически сомнения накрывают. А вдруг? Вдруг удалось бы? Чон дергает подбородком, прогоняя тщеславие и спесь с глаз долой, чертя лезвием по холодному зеркалу льда. Он всего лишь человек. Не божество, не служба помощи, не мыслитель четырнадцатого уровня, не сенсей. Он такой же человек, как и все, кто находится рядом — ловит приступы паники, опасается, волнуется. Различие с остальными исключительно в том, как он ведет себя после: другие останавливаются, он — действует, потому что теперь отчаянно боится не успеть. Всю свою последующую жизнь после ухода Умэ он тем и занимается, что пытается спасти: себя, родных, свою команду, оставшиеся мечты, Тэхёна. С последним он не согласен, но психолог сказал, что это так и есть, как бы он ни старался отрицать, после чего Чонгук недовольно цокнул и умолк до конца сеанса терапии. В ушах свистит, мороз кусает мочки и отливает румянцем на щеках, пока тело сбалансированно катится вперед, нагоняя ветер. Со стороны Чон выглядит профессионалом, жадно пробующим свежий расчищенный лед, а в голове тем временем бушует шторм раздражения и негодования. Само обозначение «синдром спасателя» вызывает негативные эмоции, отчего мужчина хмуро морщится, держа руки параллельно своим бедрам. Он контролирует дыхание, не позволяет сорваться на бессознательный бег, под разными углами рассматривая слова Со У-джина. С первого дня Гук подозревал, что испытывает к Тэхёну нечто сродни отцовского сочувствия, протягивает руку помощи, ведь ощущает, чего конкретно тому не хватает. Но психолог настаивал, что он делает это по причине желания успеть спасти. И в этом не было бы ничего плохого, если бы Чонгук не обожал забывать, что он — человек. Не божество. Он может поддержать, но вытаскивать себя из ямы Тэхён должен сам. Иначе привыкнет, что это делают за него, и останется слабым, бесхребетным, мягкотелым. А Чонгук упрямо жаждет схватить за шиворот и вытащить за шкирку из грязной дыры, особенно после того, как увидел разрушение молодого человека в реальном времени. Спасти, если выражаться короче. Чон выпускает разочарованный вздох, закатывая глаза. Личные беседы дурно на него влияют, он не в состоянии оставаться равнодушным — привязывается, начинает дорожить, переходит грань, хотя Ким не единожды верно подмечал, что они не знают друг друга. Фактически, они чужие люди, которые в курсе психологических выбоин друг друга, но на этом всё. Между ними есть только глубокие разговоры, осознанность, сопереживание. Полезно иметь кого-то подобного поблизости, знать, что можешь положиться, открыть завесу тайны и это не выйдет за рамки вашего общения, никто не узнает. Однако множество моментов, которые Чонгук делит со своими друзьями, он никогда не сможет разделить с Тэхёном. И это... Расстраивает? Да, вероятно. Ему хочется большего. Хочется чаще видеться, проводить время вне ментальной нагрузки за каждое сказанное слово, отдыхать вместе, а не прорабатывать детские травмы. То, как аккуратно Чонгук ведет себя с Тэхёном — лишь крохотная часть из общей картины того, какой он на самом деле человек. И в нём нет уверенности, что Ким нуждается в расширении границ. Он держит дистанцию, насколько это выходит в условиях тура, но сохраняет равновесие, когда Ким требует к себе внимания: отвечает на звонки, рассказывает о своей рутине без подробностей, интересуется, находит силы выказать одобрение, подбодрить, медленно тратя собственный лимит. Тот уже практически на нуле. По правде говоря, Чона перестало устраивать, что он чаще слушает, чем говорит, но прервать — боится. Тэхён ранимый человек, с ним нельзя грубо и резко, сразу закроется и обидится. Нельзя оставлять его одного, когда мать змеей оплетает шею, не позволяя вздохнуть свободно. Нельзя оскорблять или выражаться бездумно — каждая фраза сказывается на нём очень глубоко, каждое слово значимо и весомо. По приезде в Сеул он игнорирует входящие сообщения, прикрываясь занятостью, вежливо извиняясь за своё отсутствие. ...Тэхён теряется. Узнав из СМИ, а не лично от Чона, что тот приехал, он несется в ледовый дворец сразу после пробуждения, не завтракая. Понимает на подсознательном уровне изменения в поведении, но списывает это на свою излишнюю открытость. Не надо было вываливать на Чонгука столь личные детали своей жизни и своего детства — это испугало мужчину, Ким убежден. Кого угодно испугало бы. Он наверняка больше знать его не хочет или считает дефектным. Тэхён и сам чувствовал подавленность все те дни, что они общались в определенные часы, но давить и требовать уделить больше внимания не решался — у хёна без него достаточно обязательств, его лицо было истощено, в разговорах он мало проявлял инициативу, оставался отстраненным, где-то в своем мире. Тэхён чутко ощущал расстояние не столько физическое, сколько моральное: его уже пустили ближе, он узнал, каким Гук может быть, какой бывает обстановка, когда он искренний и теплый; он распробовал пространство, наполненное Чонгуком, и ему понравилось находиться в нем. Поэтому сейчас контраст, наступивший неожиданно и стремительно, настораживал. — Давно ждешь? — окликает юношу знакомый голос, а его владелец садится рядом, сходу откидываясь на спинку железного кресла. — Слушай, я в курсе, что ты знаешь мои мысли, но ни разу не рассматривал эту способность с выгодной точки зрения. Это очень удобно — я могу буквально все, что хочу тебе передать, не говоря ни слова. Тэхёну тяжело отвести глаза от происходящего на льду — действо слишком завораживающее, ведь ему еще не удавалось видеть старшего хёна в привычной для них обоих среде. Частично он не видел в этом потребности, да и желания не возникало, если уж говорить максимально откровенно. Частично не хотелось лезть в ту часть жизни Чонгука, которая закончилась фатальным финалом, уходом, исчезновением, побегом. Частично он уважал прошлое, в котором его не было рядом с братьями, и влезать в него, значит нарушать привычный ход событий. — Кого жду? — с мрачным недоумением уточняет Ким. — Меня, — как нечто само собой разумеещееся разъясняет Хосок. — Давно? Тэхён смущенно переводит взгляд обратно на Чонгука, испытывая неловкость. Вообще-то... Ладно, никому не обязательно знать. — Не сильно. Мужчина в последний раз расслабленно проезжает круг, останавливаясь напротив приоткрытой дверцы в бортике, терпеливо дожидаясь появления светловолосого паренька в проеме. Черная кепка скрывает половину лица и в частности глаза, черный свитер туго стягивает подбородок, но каким-то шестым чувством Тэхён догадывается, что он их уже увидел, а значит бежать, отодвигаться, перепрыгивать на другой ряд слишком поздно. Да и как можно — он ведь со своим истинным сидит, а не со случайным прохожим. Но именно сейчас совершенно не хочется, чтобы Чонгук видел их вместе или думал, что они говорят о чем-то важном. Что может быть между ними незавершенного? Все слова сказаны, выводы сделаны, желания почти усмирены. — Я хотел с тобой посоветоваться. — Я не имею права рассказывать подробности о своем друге, если он сам не хочет делиться, — скрипит зубами Ким. — Спроси у него, как есть. И если он посчитает нужным, то скажет. Так будет честно. Чимин в жизни, а не через экран телефона худее, чем Тэхёну показалось изначально. Или тур влияет на него не так положительно, как должен — он тощий, а не стройный. Черные тонкие штаны обтягивают костлявые бедра, растянутая футболка прячет выпирающие ребра, до ненормального глубокие ключицы и острые лопатки. Их так или иначе видно — Пак находится в постоянном движении, растягивая мышцы, вертя головой, разминая шею, разрабатывая ноги и кисти рук. Для пребывания на ледовой арене, на катке, где температура всегда уходит в минус, он одет чересчур легко, Тэхёну непроизвольно охота накинуть на согнутую спину куртку или хотя бы толстовку. Верхний слой волос Чимина связан в небольшой хвост на затылке, нижний — беспорядочно прилип к задней части шеи, сплетаясь с серебряной цепочкой под воротником. Танцор выглядит дерганным, пока не касается руки Чонгука, забирая горсть энергии, наполняясь умиротворением, спокойствием, готовностью работать. Ким с интересом разглядывает их взаимодействие, некстати вспоминая просьбу хёна не сравнивать отношения между ними и отношения с другими людьми. Разве Тэхён занимается не тем же? Возможно, действует не так прямолинейно и уверенно, не тактильно, но он тоже отнимает у Чонгука, а не отдает. Старший и не запрещает вовсе, ни в случае с ним самим, ни с Паком — щедро делится тем, чего с лихвой, казалось бы, хватает внутри. Однако. Каждому человеку свойственно выгорание, опустошение, усталость. И то, что Чон не показывает себя в таких состояниях публично, вовсе не значит, что он не переживает их наедине. Одному ему известно, как он справляется или не справляется с отсутствием ресурса жить. Тэхён задумчиво поджимает губы. — Ты его друг, а я — соулмейт, — злится Хосок. — Я не могу не знать, чем он интересуется и увлекается. Почему он работает шеф-поваром? Что ему нравится? Как найти с ним общий язык? — Почему ты не спросишь у него? — Он мне не ответит. Тэ, мне тяжело носить его голос в своей голове и не понимать, что он за человек. Как с ним вести себя? Мне тоже не доставляет удовольствие копаться в этом болоте, но кто-то же из нас двоих должен быть умнее и идти на уступки. — И ты решил, что это ты? Хо удивленно приподнимает брови, едва сдерживаясь, чтобы не фыркнуть. — Пока ты не научишься уважать Юнги и относиться к нему на равных, ты не сдвинешься с места. Ты крутой, Хоби-хён, я восхищаюсь твоей личностью, но Мин — потрясающий. И тебе придется это признать. — Он не торопится мне это демонстрировать. Тэхёну даже любопытно становится, не по этой ли самой причине едва не закончилось их общение с Гуком. Потому как оказавшись на его месте в роли слушателя, Ким не находит лучшего решения ситуации, кроме как мысленно орать «Ну так, блять, поговори с ним! В чем проблема?». Он чуть ли не ухмыляется, вовремя вжимая губы друг в друга, не выдавая своего ошеломления. Чонгук сразу дал возможность узнать, каким человеком является его истинный, приказав не тонуть в догадках, а вскрыть карты и понять, есть ли шанс на продолжение банкета. В Хосоке Тэ видел себя, но представ таким, мужчина вызывал жалость. И мысль, что он сам был таким же в глазах хёнов, болезненно полоснула по сердцу. Нет ничего странного в том, что однажды Чон собирался прекратить общение с нытиком, который не интересуется ничем, кроме своей одержимой связи. Сейчас это даже звучало дико, а слово «истинный» провоцировало аллергическую реакцию. «Какое же тупое слово», скривился Тэхён. В мире нет ничего постоянного, нет никакой истины, всё субъективно. То, что для одного правда, другой воспринимает как опасность. «Какая к черту истинная принадлежность?», продолжает внутренний диалог с собой Ким. С Тэхёном Чонгук другой: серьезный, сосредоточенный, хмурый. Он может хмыкнуть, усмехнуться, но ни разу — широко улыбнуться, сверкнув белыми ровными зубами, от уха до уха. Тэхён еще не видел на его лице столь привлекательной улыбки с глубокими разрезами ямочек на щеках, какую сумел добиться Чимин так легко. Чонгук беззаботный, дурашливо хихикает и выглядит довольным от близкого контакта. С Тэхёном он весь напряжен, а Пака не гнушается глумливо стукнуть по плечу, рвано дернуть, постебаться над каткой или над милыми запинками в хореографии, когда тот переживает. По их взаимодействию видно, что они знакомы давно, работают вместе плодотворно и доверяют друг другу. Чонгук с ним раскован. А Ким, прислушиваясь к своим ощущениям в грудной клетке, догадывается, что завидует. Даже с самыми близкими друзьями он не может позволить себе столь раскрепощенное поведение. — Хоби-хён, Юн-и до сих пор один из самых родных для меня людей в этом городе, стране, на этой планете, — агрессивно чеканит парень, стоит Хосоку вновь открыть рот для продолжения своей речи, лаконично прерывая его. — И я не стану рисковать тем, что мы строили много лет ради того, чтобы усмирить твоё любопытство. Это твой соулмейт, тебе и решать, как к нему найти подход. Если даже я осмелился на откровенное признание, хотя до этого таился четыре года, то и ты сможешь. Приложи чуть больше усилий, чем просто спросить у меня, что сумеет расположить Юнги к тебе, и результат не заставит себя ждать. Тэхён впервые так сильно злится, ревнует, раздражается от поведения Хосока. Чем тот думал, когда шел к нему за советом? Задницей? С чего он взял, что Ким станет ему помогать, когда сам влюблен в него по уши? Фигуриста бесит не то, что его истинный доверяет ему развитие своих отношений, а то, в какой форме это проявляется. Тэхёну и так невыносимо больно от мысли, что у этих двоих всё взаимно. Он мечтает не проникнуться ненавистью к Мину за то, что у него есть доступ к двери, которая для него самого навсегда останется закрытой. А Чон с такой легкостью обращается к молодому человеку за советами, помощью, что начинает тошнить. И ведь Тэхён и раньше был в курсе беспринципности, упрямства, сухости Хосока, но это никогда не было направлено в его адрес. Юнги оказался прав, утверждая, что его друг влюбился в образ главного персонажа книги, а не в реального человека. Ким шустро поднимается и, сунув руки в карманы черных брюк, к собственному удивлению не проносится по лестнице вихрем, чтобы никто его не заметил, не сбегает от опешившего Хосока, а спускается медленно, размеренно ступая по ступенькам с верхнего ряда на нижний. Он хотел подойти к Чонгуку сразу, как только приехал впопыхах, потому что соскучился, но не мог набраться храбрости и потому наблюдал за тренировкой издалека. Дальше его отвлек старший из Чонов, следом заявился Чимин, а Тэхён — потерялся. Оставлять соулмейта вовсе без ответа на вопросы чудилось невежливым, даже если тема беседы заставляла нервничать и впадать в прострацию. Темно-коричневая рубашка с геометрическим рисунком распахнута настежь, холодный воздух забирается под белую футболку, разукрашивая мурашками кожу на плечах. Чонгук не смещает внимание, посвящая всего себя партнеру: держит за талию, кружит, поднимает на уровне своего живота, крепко стискивает ладонями тонкую ткань. Боковым зрением замечает чужое вмешательство в рабочий процесс, чувствует пристальный, проникающий сквозь поры к бьющемуся пульсу взгляд, но не подает виду. То направляет Чимина, то подчиняется его ритму, покорно скользя по ровному льду рядом, неотступно, в любой момент готовый подхватить, если тот потеряет власть над телом. Это его натура, от неё не избавишься, пусть порой и желается. Их танец, поддержки, прикосновения столь трепетны и чувственны, когда они не шутят и не смеются, что Тэхён задерживает дыхание, поглощенный выплеском адреналина в кровь. Движения Чимина нежные и сильные в одно и то же время, он в меру мужественный, в меру женственный, проявляя яркие различия одного характера. Ким сглатывает, не моргая, оглушенный стучащим в ушах сердцебиением. — Челюсть не урони, — насмешливо издевается в привычной манере Мин, приобнимая юношу за плечи. — Ты привлекаешь к себе слишком много внимания. Соберись. Хотя бы притворись, что не залипаешь. — Юнги? — Тэхён пораженно вздыхает, дергаясь от неожиданности. — Что-то произошло? Почему ты здесь? — Поесть тебе принес, — буднично сообщает Мин, вручая другу небольшой, но пухлый пакет, наполненный контейнерами с едой. — В вашем кафе всё слишком дорого, а из дома ты всегда забываешь брать с собой перекус. Тэхёна затапливает бесконтрольным трепетом. Юнги, его Юнги, такой родной, внимательный и хорошо знакомый, что сердце чаще бьется от каждого проявления заботы, доброго слова или мягкого взгляда. Он перехватывает ручки пакета и благодарно улыбается, ловя ладонями разлетающиеся в животе бабочки. — Спасибо большое! — Я заехал к тебе, но не успел застать. Дверь твоя мама открыла. Мин поднимает взгляд на последний ряд, где все еще сидит Хосок, многозначительно переглядываясь с соулмейтом. «Жду тебя в машине», передает тот мысленно, поднимаясь на ноги, с равнодушной ленью покидая ледовую арену. Ким вспыхивает. Он никому не планировал рассказывать что временно живет у Чонов. Значит, Гван до сих пор не уехала? Их конфликт с отцом серьезен в этот раз? Ким звеерет. Его совместили с уже намеченными планами. Он превратился в «заодно». К нему заглянули заодно, по пути. Тэхён глубоко выдыхает в попытке успокоить гнев, который проявляется желваками на скулах, сухостью во рту, хриплым рыком в глотке. Мило, что Юнги заглянул «и к нему тоже», но, боже, какая же едкая волна ярости захлестнула внутренности, мозг и пространство перед глазами, омрачив прекрасную до этого картинку. Ким отказывается принимать решение избавиться от двух дорогих ему людей, но они не оставляют другого выбора. Он был уверен, что выдержит их отношения, но ошибся. Лицезреть своими глазами, пропускать через сердце каждый взаимный контакт выше его выдержки и силы воли. Это больно. Это уязвляет эго. Это портит настроение. Это вызывает чуждую раньше ревность, в конце концов. — Спасибо. Хорошего дня. Поторопись, тебя ждут. Юнги чуть склоняет голову, заглядывая в лицо Тэхёна виноватым взглядом. — Соберись, — возвращает ему Ким безразлично. — Хотя бы притворись, что тебе есть дело до моих чувств и уйди. — Мы еще обсудим это, но чуть позже, когда ты остынешь и поймешь, что я делаю это для тебя. — Трах с ним ты будешь прикрывать той же отмазкой? Мин словно пощечину получил: широко распахнул ресницы, глотнул порцию воздуха, неверяще пялясь на профиль молодого человека. Он был осведомлен про острый язык Тэхёна, но обычно его остроумие направлялось на врагов или конкурентов. А теперь он стрелял в Юнги, его Юнги. — Мы поговорим позже, — настаивает Мин, бегло дотронувшись до тыльной стороны тэхёновой ладони. — Я люблю тебя. Больше, чем ты можешь себе представить. Ким сгорает от презрения и осуждения. Внутри варится коктейль убойного градуса, температура повышается, собираясь вырваться и превратить в желейное состояние всё вокруг. Орать о несправедливости не имеет смысла, но как же хочется, чтобы весь мир, каждый человек узнал про ад, судороги, про ощущение собственной ничтожности и безысходности. — Я люблю тебя, Тэхён, — напоследок прижавшись губами к мужскому затылку, Мин прощается, неслышно отодвигаясь и скрываясь в коридоре. Ким не оборачивается, упираясь ладонями в металлические перила, разделяющие фан-зону от мест в первом ряду, где во время соревнований сидит жюри. Роняет голову в пустое пространство между расставленными руками, тяжело и часто дышит в поисках ушедшего равновесия. Вены вибрируют под давлением, глаза закрыты, хребет едва удерживает сломанные кости на весу. Фигурально, само собой. Тэхён здоров по медицинским показаниям, если не считать суицидальных наклонностей, о которых тренер продолжает напоминать и шантажировать. — Здравствуйте, Тэхён-хён, — нарочито вежливо произносит Чимин и кланяется, но не придерживается нужного официоза и показательно смеется. — Так мне положено тебя приветствовать? Ким вскидывает на него озлобленный взгляд, стоя в той же позиции, и выглядит пугающе враждебно, что Пак гаснет, а его ухмылка сама по себе превращается в кислую усмешку. Расширенные зрачки опутывают чернотой, затягивают в глубокую воронку, сжирают, обгладывают, не оставляя ни кожи, ни костей. — Пак Чимин, — простодушно отзывается блондин, протягивая ладонь навстречу. — Мы так и не познакомились по-человечески. — Для того, у кого такие короткие пальцы, ты слишком борзый, — небрежно указывает Ким, но отвечает взаимностью на рукопожатие. — Не замечал за собой? — Моя сила не в пальцах. А то, что у тебя длинные грабли, не делает тебя лучше меня. — Из нас двоих ты первый перешел допустимую черту. — Чем? — заводится Пак. — Не стал бить челом при твоем появлении? Ты старше, но ты не авторитет в моих глазах. С чего я должен проявлять уважение? Его необходимо заслужить. — Есть у меня друг, который выражается в точности, как ты, — осуждающе прищуривается Тэхён, ничуть не выглядя потревоженным. — Ваше уважение всегда надо заслужить, но вы сами никогда не проявляете его первыми. Так далеко не уедешь. Врежешься в первый же столб. — Это так принципиально? — в тихом утверждении Чонгука воплотилось предупреждение опасности, заставившее обоих парней прекратить словесную перепалку. — Тебе так важно, чтобы тебя называли хёном? — сурово; Тэхёну. — Тебе нужно уважение? — строго; Чимину. — Вам сколько лет? Чего вы достигли? Захотелось членами померяться — кто важнее и значимее? Линейку принести или на глаз справитесь? Ох, он и правда... в бешенстве. Тэхён бледнеет, проглатывая язык со способностью выражать мысли ясно. «Мне хана», чертыхается он беззвучно, ведь чувствует ни что иное как нежность к сгорбившемуся силуэту. По лицу Чонгука видно: выдохся, плохо спит, много думает, ест через раз, усердно тренируется и отдает работе с бумагами всё свободное время. И Тэхён, которого раньше не заботило состояние его здоровья, начинает волноваться, жалеть, сопереживать. А значит привязался. Худший из сценариев. Потому что теперь связанное с Чоном обретает значение. Легче было бы без. Ким стыдливо опускает плечи, затравленно мыча: — Извини, Чимин. Моя злость была направлена на других людей, а вылилась на тебя, потому что ты под горячую руку попался. Мне нет дела, как ты ко мне обращаешься, но я воспитан иначе. По моим установкам, такие, как ты — невежды, очень неприятные люди, если говорить начистоту. — Мы с Гуком друзья, — объясняет свою точку зрения Пак. — Ты к своим друзьям тоже официально обращаешься? — Нет. — Тогда почему я должен? Чимин бросает взгляд на сердитого Чона, идя напопятную: — Я тоже был не прав. Про уважение лишнего ляпнул. Защитная реакция при нападении. — Понимаю, — Тэхён невесело поджимает губы, глубоко вздыхая. — Мир? Чонгук не дожидается ответа — дальше пусть разбираются сами. Садится на скамейку, расшнуровывая ботинки и снимая коньки, переобувается в кроссовки. Хрустя позвонками при разминке шеи, передвигается по узкому проходу и выходит из помещения. Чимин и Тэхён обмениваются сконфуженными взглядами, понимая озадаченность друг друга. Первый неуклюже разбавляет тишину: — Он после разговоров с психологом всегда такой, привыкай. Мы его пару дней не трогаем, он находится внутри своей головы, обдумывает, взвешивает, фасует выводы по ящикам, а на третий день сам отходит и возвращается в обычное состояние. — Мы еще не так близко знакомы, мне пока тяжело ориентироваться в его настроениях. Спасибо, что сказал, — Ким кивает, принимая информацию к сведению. — Когда ты впервые меня увидел, то поприветствовал словами «Тот самый». Что ты имел в виду? Кто-то успел обо мне что-то насплетничать? Напряжение сошло на нет. Чимин откидывает прилипшие пряди волос с висков, стирая пот усталости со лба. Накидывает на плечи спортивную кофту, растирая ладонями предплечья, чтобы согреться. — Не совсем. Мы с Гуком говорили о тебе. Без сплетен и слухов, не беспокойся. Я узнал о тебе от него, отсюда и «тот самый» вырвалось. — Я ему уже надоел своими заморочками, да? — Нет. К сожалению. — В смысле? — Если бы ты ему надоел, было бы проще: он бы игнорировал твое существование и на этом дело с концом. А то, как Чонгук в итоге себя ведет называется по-другому. Тэхён не знает, радоваться или расстраиваться такой оценке отношения к нему. Если бы на месте младшего брата был старший, чувства преобладали бы однозначные: радость, что им интересуются; теплота, что его считают значимым; сентиментальность, что ему достался в соулмейты отзывчивый человек. С Чонгуком это чувствуется кардинально иначе — мужчина не связан с ним никакими узами, не несет перед ним ответственность за что-либо, сам факт эмпатии вызывает сумбурные эмоции. Тэхён благодарен, — конечно, он благодарен! — но ему нечего отдать хёну взамен, а он так не привык. У всего есть цена. Чем же придется расплачиваться? А ведь придется, рано или поздно любая бескорыстность заканчивается. — Вы великолепно смотритесь вместе на льду, — признается Ким раньше, чем Пак уйдет. — Идея Гука, — небрежно бросает Чимин, махая рукой на комплимент. — Я до сих пор как пламени боюсь каждого выхода к зрителям. Если бы не вера, что он не стукнет меня головой об лед, давно бы послал все его заскоки и уверенность в том, что это будет «вдохновляющей и драматичной интерлюдией». Он чуток с прибабахом, как и все творческие люди, если ты еще вдруг не заметил. Ради вызывающего шоу на многое пойдет. В погоне за признанием публики теряет себя и рассудок. — У него есть сольный номер? Ким понятия не имеет, с чего вдруг спрашивает, но одновременно с тем испытывает любопытство. Открывает дверь для Пака, пропуская его вперед. — Приходи завтра, увидишь, — дразнится Чимин, дерзко ухмыляясь. Провоцирует: — Или настолько далеко вы еще не заходили? — Получилась бы смешная шутка, если бы внезапно не оказалась правдой, — ворчит Тэхён, и все же находит в арсенале вежливую улыбку, одаривая ею собеседника. — Спасибо за приглашение. — Это, должно быть, тяжело: постоянно соблюдать правила хорошего тона. Всем «спасибо», «пожалуйста», «будьте добры». — Я так с детства живу, мне нормально. Ким ворчит для вида, сурово хмурясь, строя из себя непроницаемого и хладнокровного, одновременно раздумывая о своем воспитании. Поднимаясь в личный кабинет Чонгука, вспоминает моменты из детства пререкательств с родителями, грубыми высказываниями в свой адрес или оскорбления, возобновляет логические цепочки. Его учили, что грубость — не ответ на резкость; что лучшая реакция — ее отсутствие; что он выше, достойнее; что проявлять себя нужно в творчестве, а не в драках или спорах. У Тэхёна даже понятия не возникало о повышении голоса, дерзости или гневе. Он — артист, ему идут другие эмоции, его уникальность в другом, если он начнет вести себя, как сварливая бабуля, он потеряет свой шарм и обаяние. Мать всегда это твердила. Сейчас это ощущалось, как подавление эмоций ребенка, тогда — закон. — Сильно занят? — тихо, почти шепотом, врывается в кабинет громкий гул из коридора. — Можно вписаться в твой график? Чонгук сидит в кресле за столом, опустив голову на грудь и прикрыв глаза. Разговоры за дверью отвлекают его от обретенного равновесия в молчании наедине с собой. Он глядит на Тэхёна исподлобья, быстрым движением снимая кепку и зачесывая пальцами короткие волосы. — Терпимо. Заходи. Настроен мужчина отнюдь не дружелюбно: жесты рваные, решительные, с трудом сдерживающие ярость в узде. Ким передвигается осторожно, присматривается, пасует перед не располагающим к разговорам по душам напряжением. Старается угадать, как действовать дальше по мимике, но на лице старшего дольше положенного держится неприветливая гримаса. Это не похоже на очевидную злость: поначалу Тэхён предполагал, что дело в их недоконфликте с Чимином, но второй развеял все сомнения, сказав, что после встреч с психологом Чонгук привычно ведет себя именно так. И если это правда, почему обжигающий инеем взгляд заставляет думать, что причастен к такому состоянию все же Тэхён? — Ты не голоден? — хлопочет Ким возле стола на нервах, выкладывая из пакета тщательно утрамбованные боксы с едой. — Еще не успел позавтракать. — Тогда меня тебе послала судьба! — Думаешь? — медлительно щурится Чонгук, окатывая парня снисходительным взглядом. Тэхён и сам в курсе, что приносит всем вокруг одни неприятности, в том числе и хёну, который терпеливо слушает, звонит, помогает. Вовсе наоборот: его послала не судьба, а преисподня. Спустя долгие секунды переосмысления, он вдруг в ужасе раскрывает ресницы, осознавая, как это могло звучать со стороны. — Не для жизни, а конкретно в данной ситуации. — Поесть мне принес? — догадывается Чон по запаху, теряя былую грубость. — Меня угостили, а один я столько не съем, — Ким пристраивается на соседнем углу стола, раскладывая салфетки и палочки. Набирается храбрости, поднимая глаза. — У нас все хорошо? — О чем ты? Чонгук переключает все внимание на еду, закатывая рукава. С интересом рассматривает приготовленные блюда, вдыхает запах, сглатывает голод. Тэхён тем временем подталкивает к нему контейнер с жареными куриными крылышками, как бы задабривая. — Ты не отвечал на звонки, не сказал дату приезда, не горишь желанием поддерживать со мной диалог сегодня. Я знаю, ты Биг Босс, у тебя куча дел, но это больше походит на игнорирование. Бегство. Я не должен был рассказывать о своем детстве слишком много, я поздно это понял. Но ты можешь прямо выразить свои мысли, не переживай, что заденешь. И я больше не буду стучаться без умолку. — Ты и не стучишь, — хмуро ворчит Чон, облизывая губы от сочного мяса. — Ты редко проявляешь инициативу, только если уверен, что получишь ответ. То, что кто-то замечает в нем то, что он сам не озвучивает, Тэхёна удивляет. Появляется мандраж в кончиках пальцев, ком в горле, обескураженность. Это приятно — когда твои особенности характера не раздражают, а воспринимаются просто, легко, словно это часть тебя и это нормально. — Я был уверен, что ты ответишь, — он опускает глаза, ощущая себя участником скучной и предсказуемой мелодрамы. — Ждал. — Прости, мне нужно было время на размышления. Если бы я знал, как много для тебя это значит, я бы предупредил о своем приезде, — Чонгук тоже не рискует, прячет взгляд, сконцентрировавшись на поглощении овощного салата. — Я думал о твоем детстве, но не так много как ты успел себя накрутить. — Тогда в чем дело? Что не так? — Не торопись, Тэхён, я пытаюсь быть честным, но мне трудно подыскать правильные слова, — мужчина запинается, неуклюже колупаясь палочками в воздухе. — Я выдержу что угодно, кроме молчания. Не бойся говорить, как есть. Чонгук глубоко вздыхает, растягивая воротник свитера, что душит у основания шеи. Откидывается на спинку кресла, чуть откатываясь на колесиках из-за сильной подачи тела назад. Тэхён столь открыт и искренен — это читается в поведении и словах, что внутренний холод не в состоянии выступать уверенным противником. Всё и всегда разбивается о тэхёнову нежность, пластичность, сострадание, чувство такта и вежливость. Чона эти качества по сей день впечатляют и восхищают — то, как Ким держится и преподносит себя, учитывая тонну грязи, которую он носит за плечами и о которой никто не знает, заставляет смотреть на него другими глазами. Ни одна живая душа (кроме трех человек) не знает о его способности слышать мысли своего соулмейта. Ни одна живая душа (кроме трех человек) не подозревает о его неестественно близкой связи с матерью. И что еще внутри себя скрывает этот большой маленький мальчик — загадка. Гук пребывал в ситуации попроще — все вокруг в курсе его личной трагедии, все поддерживают, все говорят о его травмах уважительно. — На днях состоялась беседа с моим психологом. Мы долго обсуждали прошедшую неделю, я коротко описал то, что произошло с тобой, и как я поступил. У-джин-ним выразил свое беспокойство о моем хроническом желании помочь всей планете. Мы и раньше поднимали этот вопрос на повестку дня, но теперь, когда я несу дополнительную ответственность за тебя, он волнуется, что это негативно повлияет на мою жизнь. После смерти Умэ во мне выработался страх потерять близких за мгновение до. Чтобы этого избежать, я прилагаю максимальное количество усилий, забывая о своем здоровье, самочувствии, общем состоянии организма и разума. Я спасаю их. От безденежья, безделья, неудачи в романтических отношениях... В общем... — Ты становишься тем, кого на дух не переносишь в книгах, — коротко заключает Тэхён. — Героем. — Я ощущаю моральное удовлетворение, когда всё вокруг меня в порядке, на своих местах, все счастливы и всем хорошо. Мне нравится, когда меня хвалят или когда мне благодарны. Я испытываю физическое удовольствие, видя, что меня ставят выше себя. Еще и комплекс Бога впридачу. Тэхён ухмыляется. Полный комплект. — Тебе прельщает, когда тебе поклоняются? — Я не против разных проявлений признательности, — Чонгук двусмысленно хмыкает. — И как это должно объяснять, почему ты отдалился от меня? — Тебя я тоже спасаю. Не замечал? Ким выглядит так, словно долго бежал и неожиданно столкнулся с высокой стеной: замер в ступоре. Спасение? Так чонгуков психолог охарактеризовал присутствие того в жизни донсэна? Сначала наступает фаза отрицания, мол, что за глупость? Дальше накатывают воспоминания их взаимодействия, диалогов, позиций в жизнях друг друга. Когда они только познакомились, Тэхён моментально возвел хёна в ранг кого-то выше, умнее, опытнее себя. Он обращался к нему за помощью, иногда боялся, но тот и сам нередко предлагал. С самого первого дня Чонгук вел себя покровительственно, направлял, оберегал, защищал, подталкивал к действию, когда того требовали обстоятельства. — Я благодарен. Но мне не по душе формирулировка. Я не хочу, чтобы меня спасали. — Я тоже не хочу тебя спасать, — не стыдится честной реакции Чонгук, громко фыркая. — Я что-то совсем запутался. Ты не хочешь, но продолжаешь это делать? Я раздражаю тебя? — Нет. — А почему не хочешь? — Ты взрослый человек и должен уметь заботиться о себе сам. Одно дело помочь, а другое — тащить за собой бездыханное тело и утверждать, что его хозяин еще жив. — Таким ты меня видишь? — хмурится Тэхён. — Таким ты себя делаешь, — подчеркивает Чонгук. — А я боюсь, что ты так и не сможешь справиться с нагрузками. Мне страшно, что я не успею тебя спасти. — Но ты же не хочешь, мы уже выяснили это! И я не хочу. — А если ты пойдешь на дно без меня? Кажется, они нашли корень проблемы. Кажется, оба это поняли. Оба замолчали и уставились друг на друга, изучая выражения на лицах. — Чонгук-хён, ты наставник для меня, я рад, что мы есть друг у друга, но даже если тебя не будет, я смогу существовать нормально, — приглушенно пыхтит Ким. — Неправда. В этом и загвоздка. Я не могу оставить тебя одного. — Ну так не оставляй, — психует Тэхён, нервничая. — Зачем? Если мы можем пройти через это вместе: медленно снять ответственность с твоих плеч и переложить на мои. Не сразу, постепенно, чтобы я не рухнул от тяжести. Находись рядом для подстраховки, чтобы мне было, на кого опереться, когда всё вокруг начнет слишком сильно давить. Я не прошу круглосуточного присутствия, просто... Будь. Мы не так долго знакомы, но я уже успел привязаться, а в таком случае я уже не смогу перестать думать о тебе, твоих друзьях, твоем влиянии на меня, будто этого никогда не происходило. Чонгук задушенно мычит, ладонью растирая заднюю часть шеи. Ему физически некомфортно от слов Тэхёна — уже заранее знает, до чего болезненным будем расставание, если оно будет. — Я, конечно, не такой сильный и выносливый, как ты, но дожил до своего возраста как-то. Смогу помочь, подбодрить, успокоить, если тебе вдруг это понадобится. Я это к тому, что я хочу взаимной отдачи, мне это очень важно. Со всеми своими друзьями я придерживаюсь такой тактики: они мне, я — им. Это правильно. Это честно. Это справедливо. И если вдруг меня кто-то из них «спасает», я делаю то же самое в ответ, когда того требуют обстоятельства. Если ты не побоишься открыться мне, я обещаю, что не предам. — Знаешь, как часто я слышал подобное? — Не от меня, — весомо произносит Тэхён, акцентируя серьезность озвученного вслух. Кожа под одеждой чешется, Чонгук сглатывает, передергивая плечами от обрушившегося всестороннего давления. Мало того, что сам варился в казане добрых трое суток, так теперь еще и Тэхёна спихнул в кипяток за собой. Тот вроде бы совсем не против, утешает, уверяет в своей зрелости и серьезности, но Чон покрывается ледяными мурашками сомнения, недоверия, настороженности. Ким превосходно прячет свою темноту, хён был одним из немногих, кому он смог открыться. Гук знает, что теперь и для него эта дверь захлопнулась, Тэхён больше ни за что не признается в своих страхах, не попросит помощи, отстранится, потихоньку утопая в ненависти к себе и своей жизни. Чонгук не о своей нагрузке думает, а о том, как накрутит себя Ким за те дни, что его не будет в Сеуле. Он больше не придет, как сегодня. — Спасибо, что поделился столь личной информацией со мной, Чонгук-хён. Хорошо, что мы обсудили это до того, как ты бы накрутил себя до безумия, наделав ошибочных выводов. Чон иступленно глядит на младшего, который не выглядит уязвленным или озадаченным от своих реплик. — В тот день, когда Хосок прибежал ко мне и выдал, что ты переборщил с таблетками, я очень испугался, — нехотя, сквозь возобновляющуюся панику, сиплым голосом признается Гук. — Когда мы ссорились, я переживал, чтобы ты с собой ничего не сделал на эмоциях. А еще злился до безумия. Как ты мог позволить, чтобы я столкнулся с таким во второй раз? Когда мы подолгу не созванивались, я начинал беспокоиться, все ли с тобой в порядке. Теперь, когда я знаю про то, что твоя мать в городе и в любой момент может приехать к тебе, я нервничаю. Я не хочу, но опасаюсь неприятных последствий. Я боюсь, что ты не выдержишь и наглотаешься таблеток уже взаправду, а не по ошибке. «Я думал об этом не единожды», давит под языком Тэхён, не дыша. — Хён, я не она. Я прошу прощения, что мне приходится это говорить, но ты пытаешься спасти того, кто не умирает. Понимаешь? Я не Умэ, у меня нет суицидальных наклонностей, я не пытаюсь свести счеты с жизнью. Он врет. Он врет. Он врет. Он безбожно врет. Ложь. Неправда. Вранье. Он врет. Перед глазами Чона медленно образовалась белёсая пелена — это последнее, что Ким пытался спровоцировать. Он резко подался вперед, перехватывая подрагивающие ладони мужчины своими пальцами, и насильно потянул не сопротивляющееся тело на себя. Колесики затрещали от тяжести, но выполнили свою функцию, переместив кресло из одного места в другое — впритык к столу. — Смотри, я настоящий. Видишь? Я живой. Гук поджимает губы, сражаясь с эмоциями и переживаниями, как и всегда в одиночку. Ким знает, как сильно бесит старшего молодежный слэнг, поэтому нарочно щебечет исключительно на нем, предпринимая попытки рассмешить или хотя бы заставить улыбнуться: — У меня есть амбиции купить квартиру побольше и желательно в центре Сеула, забахать там крутецкий интерьер с дорогущей мебелью, чтобы хвастаться всем, какой я классный и успешный. Я никогда не был в круизе и с удовольствием прокатился бы на лайнере по Средиземному морю. Или по Австралии и Новой Зеландии, например. Я хочу открыть для Юнги собственный ресторан, чтобы он прекратил прислуживать всяким жирным задницам и отдавать им большую часть своей зарплаты. Я хочу попробовать громадное количество вкусных блюд из редких, экзотических продуктов. Я хочу получить еще много медалей и отказываюсь уходить со льда, даже если иногда меня кроет и я говорю, что мне это не нужно. Я на самом деле очень жадный, просто не показываю этого. Я хочу признания, хочу мировой известности, хочу стать тем спортсменом, который является примером для подражания. Я хочу отношений, любви, нежности и уюта, я хочу... Ох, я так много чего хочу испытать, — смущается Тэхён, краснея. — У меня масса планов. Да, я потерян и дезориентирован, но я хочу жить. А она изначально не хотела. В этом разница между нами. Чон трясется от холода под теплым свитером, с трудом поднимает и опускает грудную клетку, жестко наступая на глотку возникающим под ресницами воспоминиям. Прошлая жизнь преследует его, как зомби, которое всё никак не сдохнет, сколько бы ни стрелял в него патронами. Базука, бомба, граната — нипочем. Труп оживает заново после сотен разговоров с психологом, с родными, с друзьями, высказывающими искренние слова поддержки; после партнеров, в которых Чонгук ищет то, чего не смог достичь с соулмейтом. У-джин напоминает, что Гук заводит отношения не из желания быть с человеком, не оттого, что принимает его или дорожит общением, а из-за болезненной жажды достичь цели обрести собственную семью. Все его отношения относительно долгие: от четырех месяцев до полутора лет, мужчина настроен серьезно и показывает это своими действиями. Выбирает тех, с кем хочет вступить в брак, воспитывать вместе детей, делить пополам бюджет. В его жизни нет безумной влюбленности, все чувства всегда осмысленные и аргументированные. Ведь романтический период уже был с Умэ, с другими повторять его не хочется — Чон сразу двигается к цели. А тех, само собой, это не устраивает, им нужны ухаживания, они не стремятся сразу съезжаться и окунаться в быт. То, что поначалу кажется им милой особенностью Чонгука, впоследствии становится причиной, по которой они выходят из этой связи. Тэхён прикладывает холодные ладони к своим щекам, поочередно целуя гусиную от мурашек кожу. Он и подумать не мог, что хён решится произнести вслух что-то настолько личное и приватное. Мечтал, но не надеялся. Вся их беседа сегодня интимная, но уже с другой точки зрения, теперь всё внимание на Чонгуке, его травмах, боли, невысказанном. Тэхёну невероятно сложно сказать «Я понимаю», — он никогда не сталкивался со смертью или чем-то близким к этому. Он считает, что не имеет права говорить с мужчиной на равных в данных обстоятельствах — его опыт чересчур мал и ничтожен, он не сумеет успокоить или посоветовать дельное. Так что он просто молча находится рядом, утешает, как умеет. Прикосновениями, взглядами украдкой, легкими поцелуями на костяшках пальцев. Отдает остатки своего тепла, хотя правильнее будет сказать, транслирует оставшееся тепло самого Чонгука с их прошлой встречи. Он тем вечером щедро делился лаской, не задумываясь, что однажды ему она тоже пригодится. Тэхёну физически больно видеть застывшие слезы в глазах человека, который перед ним подобным образом себя еще не проявлял. Он догадывался, что наедине с собой Чонгук именно такой, но получив подтверждение догадкам, растворился в пустоте, осознавая, что ему эту непроглядную темноту нечем наполнить. Мрак окутывает их обоих, а от этого легче никому не станет. Как бы он ни пытался подбодрить хёна, все слова казались ему нелепыми и несуразными, у того наверняка найдется парочку достойных колких ответов. Ким молчит, растирая пальцами чужие запястья, ощущая медленную циркуляцию крови по венам, обдает теплым воздухом ледяные ладони, целомудренно касаясь губами выступающих под кожей тугих синих жил. — Я не знаю, нравится ли мне, когда дарят цветы, потому что зачастую я дарю их первым, — аккуратно разлепив ссохшиеся губы, хрипло и низко произносит Чон. — А концерты я не беру в счет, ведь это же не мне дарят, а артисту, фигуристу, спортсмену, медийной личности, кому угодно, но не Чонгуку. Ким отупляюще пялится перед собой. Он помнит о его вопросах? До сих пор? Он все это время их обдумывал? — Мне не нравятся игры, они забирают ощущение реальности. Социальные сети я не люблю по той же причине — ты будто в дыру проваливаешься, а потом смотришь на свою жизнь и не понимаешь, что должен сделать, чтобы вновь почувствовать, что ты жив. Да, книги тоже дают такой эффект, но они хотя бы наполняют информацией, ты не тратишь время зря, а в интернете и играх ты буквально забываешь, кто ты такой. Подросткам весело, им даже нужно это в какой-то степени, чтобы расслабиться, но мне трудно потом ощущать себя настоящим человеком, который дышит, а не машиной, которая выполняет сотни процессов в секунду, бессмысленно тыкая по экрану телефона. — Иллюзия продуктивности, — понимающе кивает Тэхён, — когда на самом деле ты не совершаешь никаких телодвижений. — Да, — задумчиво тянет Чонгук, не отрывая взгляда от губ молодого человека, формирующих слова. — Я был на балете, в опере, в театре. Я люблю посещать подобные места, и не потому что представляю себя частью высокого общества или разбирающимся знатоком. Мне нравится атмосфера: бархатные кресла, занавес, живой голос без микрофона, особенно, когда сидишь близко к сцене. Когда ты смотришь фильмы, ты понимаешь, что это маркетинговый продукт — его посмотрят миллионы. А в театр миллион человек не пустят. С актером, его монологом, его персонажем ты находишься в близком контакте, ты можешь ощутить дыхание, колыхание ветра, когда он двигается быстро; можешь уловить запах и малейшие звуки, шорох одежды... Это настоящее. Ты можешь к этому прикоснуться. Ты в контакте. Тэхён еще во время их беседы в Кобе понял, что Чонгук романтик. Уже то, что он привел его на набережную, к воде, в которой отражались огни пришвартованных яхт, и сказал, что не хочет просыпаться до конца жизни один, свидетельствовало о трепетной натуре. Чонгук романтичный. Тэхёну это нравится — мало кто разделяет его увлечения, а теперь появился хён. Он уже не один в своей любви и это успокаивает, дает ощущение устойчивой почвы под ногами. Он такой не один. Он не странный. Есть люди, которые смотрят на вещи, как и он сам. — Досуг мне нравится проводить на природе и исключений не может быть. В городе я всегда чувствую повышенную тревогу — телефон трезвонит без умолку, я всем нужен, все требуют внимания или помощи. Я не умею отдыхать в таких условиях. Только когда я оказываюсь за чертой мегаполиса, становится полегче. Мне по душе горы, но к океану я тоже отношусь положительно. Однако не научен к пассивному времяпрепровождению, как бы ни старался заставлять себя греться на лежаке. Я поднимаюсь и начинаю двигаться: прыжки, пешие прогулки, езда верхом. Я не могу сидеть. — Должно быть, это тоже связано со стрессом и тревогой, — предполагает Тэхён, осторожно тянется рукой вперед, зачесывает упавшие пряди волос Чонгуку за ухо. — Ты боишься не успеть испытать чего-то, поэтому не позволяешь своему телу и мозгу бездумно наблюдать за течением жизни. Торопишься обуздать волну, пока она не разбилась о берег. — Я не думал об этом в таком ключе, — хмурится Чон, сводя брови вместе. — Подумай, — умиротворенно улыбаясь, подсказывает Ким. — Я спрашивал про спину еще, помнишь? — Неудачное падение во время тренировки. Мы повздорили с одним из рабочих, он отказался выполнять мою просьбу, обиделся на строгое замечание и в отместку отшлифовал лед чуть ли не до прозрачного состояния. Я разогнался слишком сильно, а затормозил слишком поздно. — Ты же его уволил, правда? Такие люди в команде тебе не нужны. Пожалуйста, скажи, что он больше не работает с тобой. — Не работает. И спина тоже скоро пройдет, я стабильно лечусь, не отлыниваю. — Хорошо. Это очень хорошо, — Тэхён неторопливо выпускает мужские запястья из захвата, возвращая их владельцу. — Тебе стало хоть чуточку легче? — Значительно. Не чуточку, Тэхён, значительно. Спасибо. — Перестань контролировать себя. Во всяком случае, не рядом с близкими. Они поймут тебя, даже если ты внезапно откажешься их спасать. — Но... — Это твоя травма, только тебе известна та боль, которую ты до сих пор носишь внутри. Однако вытаскивая со дна остальных, ты оттягиваешь вероятность помочь себе. Ты тратишь время не на то. Если кто-то посчитает тебя плохим человеком за отказ, так и поделом ему. — Тебе тоже свойственно такое поведение. — Будем напоминать друг другу, как вести себя не стоит, чего боятся — бесполезно. Если кто-то ценит тебя исключительно за удобство и личную выгоду, пора избавиться от подобного слоя окружения. Как считаешь? — Считаю, что ты хорошо выглядишь, шоппинг пошел тебе на пользу, — Чонгук выпускает наружу довольный смешок, оценивающим взглядом доказывая свое любопытство. — И мне так кажется, — соглашается Ким, между делом находя среди контейнеров нарезанный тонкими кружочками кимпаб с морепродуктами, разделяя с хёном скромную трапезу. — В этой одежде я чувствую себя комфортно и привлекательно одновременно. — О чем с Хоби-щи говорили? — увлекшись поглощением еды, интересуется Чон. — Мы просто сидели рядом, не успели толком поздороваться даже. Он Юнги ждал, я — пока ты освободишься. Я Чимину обмолвился, тебе тоже хочу. Вы опупенные. Гук вычурно закатывает глаза, цокая языком, вызывая неподдельный смех у собеседника. — Потрясающие, выражаясь твоим языком. Воздушные, легкие, живые. Я каждую эмоцию прочувствовал, пусть и не вовлечен в сюжет номера. — Никогда не видел это выступление раньше? В интернете? В холле, на первом этаже, на большом мониторе? — До определенного времени ты меня не интересовал. Вообще. И грамма. — Взаимно, — язвит Чонгук с прищуром, что вкупе с набитыми рисом щеками выглядит комично. — Я подошел к тебе из-за Хосока — он думал, что ты влюблен в меня и попросил развеять надежды. — Я был так растерян. Я не мог понять зачем и что ты пытаешься сказать, ходя вокруг и около. Чудовищная неловкость. Но сейчас уже все в порядке. Я не злюсь. Я даже рад, что тогда так получилось. Возможно, если бы ты не заговорил со мной, обстоятельства бы не сложились так, как они сложились. Возможно, я был бы другим сейчас. Возможно, я бы так и не решился поговорить с ним. Возможно, да не возможно, а точно, мы бы с тобой не сидели друг напротив друга сейчас. Для меня все, что я имею очень важно, Чонгук-хён. Я дорожу этим и боюсь потерять. Поэтому, возвращаясь к началу нашего диалога, я бы хотел подчеркнуть важность взаимной отдачи. Не молчи, если я делаю что-то, что идет вразрез с твоими представлениями о том, как «правильно». Мне сложно выстраивать долгосрочные отношения, даже дружеские, не говоря уже о романтических. Все мои друзья находятся далеко от меня, мы привыкли общаться через интернет пару раз в неделю и на этом все. Но я хотел бы научиться. Возможно, в будущем это поможет мне, когда придет момент... Ну, если вдруг придет момент, что я тоже буду встречаться с кем-то. — Когда, — неосознанно исправляет Чонгук. — Если, — настойчиво повторяет Тэхён с грустной улыбкой. — Ты же знаешь, какой я. — Чудесный? — Безынициативный. — Раз уж мои слова имеют для тебя вес, то я собираюсь сказать, что ты еще не встретил того человека, ради которого все твои внутренние установки улетят в космос. Не торопи события, дождись его. Он появится и вся твоя робость, неуверенность, страх исчезнет. Ты выходишь на лед и ведешь себя иначе, не так, как в жизни. Большинство зрителей даже не подозревает, насколько ты тихий в реальности. Ты почувствуешь прилив сил, бодрости, желания сделать для него что-то, чего не делал для других. Всё будет. И даже больше. — Мне уже 25. — Мне 30. У меня нет любимого человека, я не состою в отношениях или в браке, у меня нет детей. И? — А ты хочешь? — Ким до глупого медленно моргает, осмысливая новые знания, полученные от старшего хёна. — Ты так поражен? — У тебя своё шоу... Ну... Это противоречит... Боже, как это объяснить толково? — Я хочу много денег, — помогает парню Чонгук, нанизывая кусочек фаршированного перца на палочку. — И я в равной степени хочу семью. — Семью или то, что она под собой скрывает? — уточняет Тэхён, рассуждая вслух. — Спокойствие, гармонию, комфорт. То, чего тебе не хватает, вероятно. То, что было в твоей семье, с твоими родителями, сестрами, братом. Чонгук так и застывает с куском в горле, смотря на Тэхёна нечитаемым взглядом. — Если бы меня спросили, что такое семья и хочу ли я её, — беспечно продолжает тот, разрезая свежий, хрустящий, недавно приготовленный хлеб, — я бы смело отказался. Ведь для меня с детства это место, из которого хочется убежать. И каждый раз, когда кто-то косвенно намекает, что пора бы мне подумать о создании ячейки общества, моя шея покрывается холодным потом. Я боюсь. Мне так страшно, что зубы стучат. Плеснув на корочку сырного соуса, Ким отправляет незамысловатый бутерброд в рот, продлевая свою мысль: — Ты уверен, что сможешь создать то, что создали твои родители для своих детей? В тебе хватит такта, воспитанности, терпения, сдержанности, выносливости, финансовой и моральной стабильности, чтобы пройти с любимым человеком через принятие друг друга, быт, роды, построение дома, посадку дерева и прочие банальности? Ты готов посвятить свою жизнь и время развитию детей? Готов пожертвовать своей карьерой, чтобы водить их в садик и школу? Или ты думаешь, что с твоими турами, которые длятся большую часть года, ты сможешь сделать их жизнь насыщенной и счастливой? А ты сам, разрываясь между работой и семьей, будешь счастлив? Что в твоем понимании «семья»? Это место, где ты отдыхаешь телом и душой? Спешу расстроить, но это только с позиции ребенка все выглядит так. Взрослый должен за весь этот бедлам отвечать, контролировать, и при этом не сметь повышать голос или поднимать руку на детей. Зачем тебе семья? Я понимаю, что ты убедил себя — она тебе нужна по умолчанию и всё. Но что она тебе даст, как личности? Чонгук не дышит. В горле противно першит от сухости, он проталкивает кусок внутрь, запивая глотком воды. Тэхён не сомневается, метит прямо в цель, монотонно ведет диалог, выкладывая путь Чонгука минами, но не прячет их поглубже в землю, а открыто натягивает леску под ногами. Мол, ступай, если осмелишься. И Чонгук не решается. Внимательно слушает, следит за развитием мысли, впадает в рассуждения, делает свои выводы, погружается в воспоминания, возвращается к упрекам бывших. Порывается ответить на вопросы Тэхёна и... Не может. Потому что, как бы хаотично ни искал, не находит их в своей голове. Кидается в разные стороны, оглядывается, ныряет, но везде — невесомость без дна. — Остановись. Подожди. Стой. Ким от неожиданности просьбы вскидывает брови на лоб, опасливо бросая взгляд на мужчину. — Я зашел слишком далеко? Я задел что-то слишком персональное? — Я не знаю. Просто замолчи хоть на минуту. Тэхён растерянно опускает ладони на колени, окончательно сникнув. Бледность на лице Чонгука мерещится нездоровой. Взгляд опущен, скрыт под длинными перышками ресниц. Губы сжаты в тонкую линию, что нехарактерно для ярко выраженных контуров. Чонгук жмурится, словно находится на пороге панической атаки, под веками — белый шум. Сдавленно дышит через нос, стискивая ладони в кулаки. Тэхён придирчиво следит за его состоянием, готовый подорваться в любое мгновение, только бы Чон подал знак, что да — можно. Он игнорирует сообщение от тренера, не шевеля и единой мышцей — он никуда не уйдет. Даже в гнетущей тишине с Чонгуком удобнее находиться, чем на ледовой арене с Аном. — Хён, посмотри на меня, пожалуйста, — звучит больше как мольба, чем адекватное обращение. Ким виновато крадется сквозь сейсмически опасные зоны, когда Чон открывает глаза. — Ты хотел свадьбу с ней, я верно понял? Она была тем идеальным пазлом, которого не хватало для целостной картинки? — Нет. Но она же соулмейт. Кто, если не она? — тень ядовитого оскала пускает по спине Тэ колючие мурашки. — Твой истинный для тебя самый особенный, разве нет? Ты всегда будешь выбирать его, даже если он тебе в корне не подходит. Вот и я выбирал. — Но это же тупик, — бормочет парень недоуменно. — Зачем... — и замолкает, поспевая за ходом своих рассуждений. — Но ведь... Как... Ты же гробишь свою жизнь! — Скажи это своему отражению в зеркале, Тэхён.